Осколки тишины

Квартира Дженни никогда не пахла мужчиной. Там были запахи ванили (Суджин любила печь печенье), кофе (Дженни пила его чёрными литрами) и почему-то всегда — мокрой шерсти, хотя никакой шерсти в доме не водилось. Но когда Тэхён переступил порог, запахи смешались. Добавилось что-то новое — парфюм, который она помнила до сих пор, хотя прошло пять лет. Древесный, с горьковатой ноткой. Дорогой. Его.

— У вас уютно, — сказал Тэхён, оглядываясь. Снял пальто, повесил на крючок, который Кай вешал всегда — но сейчас этот жест показался Дженни почти интимным. — Я представлял себе иначе.

— А как ты представлял? — спросила Дженни, проходя на кухню.

— Более... серым, что ли. Ты всегда любила минимализм. А тут — посмотри, — он кивнул на холодильник, обклеенный Суджинными рисунками, на цветные подушки на диване, на плюшевого единорога в кресле. — Ярко. Живо. Полно жизни.

— Это Суджин постаралась, — Дженни открыла холодильник. — У неё вкус попугая.

— Неправда, — обиделась девочка, которая уже сидела за столом и болтала ногами. — У меня отличный вкус. Правда, папа?

Тэхён замер. Это «папа» всё ещё резало слух, в хорошем смысле — не верилось, что кто-то называет его так.

— Правда, — сказал он, садясь напротив неё. — Лучший вкус в мире.

— А мама говорит, что единороги — это безвкусица.

— Мама просто сама не любит единорогов.

— Я люблю лошадей, — сказала Дженни, не оборачиваясь. — А единороги — выдумка маркетологов, чтобы продавать розовое всё подряд.

— Мама — маркетолог, — объяснила Суджин Тэхёну шёпотом, но так, чтобы Дженни слышала. — Она ненавидит свою работу.

— Суджин! — Дженни обернулась. — Я не ненавижу. Я...

— Скучаешь по творчеству, — подсказал Тэхён.

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— Откуда ты...

— Я помню, как ты рисовала в блокноте, когда мы жили вместе. Ты хотела открыть свою галерею. Небольшую. В районе Хонде.

Дженни опустила глаза. Он помнил. Он вообще, чёрт возьми, помнил всё.

— Жизнь внесла коррективы, — сказала она сухо и вернулась к кастрюле.

Лапша варилась быстро. Суджин помогала нарезать овощи (пластмассовым ножом, под чутким надзором), Тэхён накрывал на стол. Дженни поймала себя на мысли, что это выглядит так естественно, будто они делали это тысячу раз. Будто не было этих пяти лет. Будто он каждое утро уходил на работу, а вечером возвращался ужинать.

— А ты умеешь готовить? — спросила Суджин, когда Тэхён расставлял тарелки.

— Нет, — признался он. — Совсем.

— Позор, — вздохнула девочка. — Мама говорит, что мужчина должен уметь хотя бы яичницу. А ты умеешь яичницу?

— Яичницу, наверное, смогу.

— Научись ещё суп. И борщ. Я слышала в мультике, что борщ — это круто.

— Обязательно, — серьёзно кивнул Тэхён. — Запишусь на курсы борщеварения.

Дженни не удержалась. Уголки её губ дрогнули.

— Ты не обязан, — сказала она, ставя кастрюлю на стол. — Суджин просто проверяет, насколько ты серьёзен.

— А ты проверяешь, — спросила Суджин, накладывая себе лапшу. — Или уже проверила?

— Я проверяю молча, — ответила Дженни, садясь.

Тэхён сел напротив неё. Так, чтобы видеть лицо. Так, чтобы между ними не было ничего лишнего — только тарелки и маленькая девочка, которая сосредоточенно дула на горячую лапшу.

— Расскажи о себе, — попросил Тэхён. — Не то, что я могу прочитать в досье. А настоящее.

— С чего ты взял, что настоящее есть в досье? — парировала Дженни.

— Потому что там только факты. А то, что между ними — это ты.

Суджин переводила взгляд с одного на другого, как на теннисном матче.

— Мама, ответь ему, — сказала она с набитым ртом. — Он же ждёт.

— Жуй сначала, — одёрнула её Дженни. Потом посмотрела на Тэхёна. — Что ты хочешь знать?

— Всё. — Он сделал паузу. — Но начни с того дня, как ты узнала о Суджин.

Дженни отодвинула тарелку. Аппетит пропал мгновенно.

— Ты хочешь услышать, как я стояла в туалете съёмной комнаты и смотрела на две полоски? — спросила она ровно. — Или как решила оставить её, хотя была без денег, без жилья и без тебя?

— Я хочу услышать правду, — тихо сказал Тэхён. — Всю, даже если она будет резать меня по живому.

Дженни посмотрела на Суджин. Девочка ела лапшу, но уши её были напряжены — она слушала, хотя делала вид, что нет.

— Не при ребёнке, — сказала Дженни.

— Я уже большая, — запротестовала Суджин.

— Нет. — Голос Дженни не терпел возражений. — Тэхён, давай... когда она уснёт. Хорошо?

Он кивнул. И больше за ужином не задавал тяжёлых вопросов. Они говорили о Суджинном садике, о её друзьях, о том, что она хочет на Новый год (робота-собаку, и Дженни уже устала объяснять, что роботы-собаки стоят как её зарплата за три месяца). Тэхён слушал, кивал, запоминал. А потом тихо сказал Суджин:

— Я подарю тебе робота-собаку.

— Ты не обязан, — быстро сказала Дженни.

— Я знаю. Хочу.

— Папа крутой! — Суджин спрыгнула со стула и оббежала стол, чтобы обнять его. — Ты правда купишь?

— Правда.

— Мама, слышишь? — Суджин посмотрела на Дженни сияющими глазами. — У меня будет робособака! Как у Чонха из садика!

— Суджин, иди мой руки, — сказала Дженни, чтобы скрыть, как у неё задрожал голос. — И зубы чистить. Спать пора.

— Но я ещё не наигралась с папой!

— Завтра наиграешься.

Суджин посмотрела на Тэхёна. Тот кивнул:

— Завтра я приду. Обещаю.

Девочка убежала в ванную, оставив их вдвоём на кухне. Тишина стала густой, как сироп. Дженни смотрела в стол, Тэхён — на неё.

— Она прекрасна, — сказал он. — Ты воспитала её потрясающе.

— Это не комплимент, — ответила Дженни, поднимая глаза. — Это констатация факта. У меня не было выбора — только воспитать её хорошо. Я не могла позволить себе провал.

— Ты никогда не умела позволять себе провалы, — сказал Тэхён. — Это меня в тебе и бесило. И восхищало одновременно.

Суджин вернулась, забралась к Тэхёну на колени и потребовала сказку. Тот растерянно посмотрел на Дженни.

— Я не очень умею... — начал он.

— Расскажи про то, как ты маму встретил, — попросила Суджин и зевнула, но глаза её горели любопытством.

— Это долгая история, — сказал Тэхён, посмотрев на Дженни.

— Я расскажу, — неожиданно сказала Дженни. — Садись, Суджин. На колени к маме.

Девочка перебралась, и Дженни начала, поглаживая дочь по волосам:

— Мы встретились на выставке современного искусства пять с половиной лет назад. Я пришла с подругой, а он — с каким-то скучным партнёром по бизнесу. Я стояла у картины, на которой был нарисован один жёлтый квадрат на чёрном фоне. И думала: «Боже, за это заплатили миллион вон?». А он подошёл сзади и сказал...

— Что сказал? — Суджин закрыла глаза.

— Сказал: «Вы тоже не понимаете современное искусство?». Я обернулась. Он стоял такой... серьёзный, в дорогом костюме, и улыбался. И я ответила: «Понимаю. Я понимаю, что это развод для богатых дураков».

— И что он?

— Засмеялся. — Дженни подняла глаза на Тэхёна. — Ты засмеялся. И сказал: «Вы первая, кто сказал это вслух. Давайте выпьем кофе».

— А ты?

— А я сказала: «Я пью только чёрный, без сахара. Если угощаете — идёмте».

Тэхён улыбнулся — той улыбкой, которую Дженни не видела пять лет. Тёплой, открытой, настоящей.

— Ты была дерзкой, — сказал он. — И такой красивой, что у меня перехватило дыхание.

— А потом? — прошептала Суджин, уже почти засыпая.

— А потом мы пили кофе, — сказала Дженни. — Четыре часа подряд. И говорили обо всём на свете. А на следующий день он написал мне и сказал, что хочет встретиться снова. И я согласилась.

— И вы поженились?

— Нет, — тихо сказал Тэхён. — Мы не поженились. Но это была моя самая большая ошибка, малыш. И я жалею об этом каждый день.

Суджин уже не слышала. Она уснула, прижавшись к маминой груди, счастливая и спокойная, словно мир наконец встал на свои места.

Дженни отнесла её в детскую, укрыла одеялом, поцеловала в лоб. Когда вернулась, Тэхён стоял у окна, глядя на ночной город.

— Ты не ушёл, — сказала она.

— Ты не просила уйти.

— Я не просила остаться.

Он повернулся.

— Ты хочешь, чтобы я ушёл?

Дженни не ответила. Она села на диван, обхватила колени руками — поза, которую Тэхён отлично помнил. Так она сидела, когда была растеряна, но не могла или не хотела просить помощи.

Он подошёл и сел рядом. Не близко. На расстоянии вытянутой руки.

— Расскажи, — сказал он. — Теперь, когда Суджин спит. Расскажи про те пять лет.

Дженни молчала долго. Тэхён не торопил. Он знал эту её черту — она всегда собиралась с мыслями, прежде чем говорить о важном.

— Я жила в съёмной комнате первые полгода, — начала она, глядя в стену. — Там были тараканы и сосед, который орал на жену по ночам. Я работала удалённо фрилансером — писала тексты для сайтов. Платили копейки. Когда Суджин родилась, я три дня не спала, потому что боялась, что она перестанет дышать во сне. Потом нашла работу в агентстве. Хорошую. Пришлось научиться быть жёсткой, потому что на работе съедают мягких.

— Ты всегда была жёсткой, — тихо сказал Тэхён. — Просто раньше ты позволяла себе быть мягкой со мной.

— А потом я перестала позволять, — Дженни повернула голову. — Ты знаешь, что самое обидное? Я придумала себе сказку, в которой ты был плохим. Мне было легче ненавидеть тебя — такой я выживала. А теперь ты приходишь и говоришь, что всё это время защищал меня. И моя ненависть оказывается несправедливой. Но боль от этого не уходит, Тэхён. Она никуда не делась.

Он не отвёл взгляд.

— Знаю. И я не жду, что она пройдёт за один вечер. Или за один месяц. Я готов ждать годами.

— А если я не смогу? — голос Дженни дрогнул. — Если я просто... разучусь любить?

— Ты не разучилась, — сказал Тэхён. — Ты просто спрятала это чувство в самый дальний угол. Но оно там. Я знаю, потому что я спрятал своё точно так же.

Они сидели в тишине. Слышно было, как тикают часы на стене и где-то далеко воет сирена скорой.

— Кто сейчас для тебя этот Кай? — спросил Тэхён осторожно.

— Мой друг. Мой коллега. Человек, который помогал мне всё это время.

— Он любит тебя.

— Знаю.

— А ты...

— Я не люблю его, — сказала Дженни твёрдо. — Я благодарна ему. Уважаю. Но сердце моё, Тэхён, ты разбил. А склеивать его никто не брался.

Тэхён закрыл глаза на секунду. Когда открыл — в них стояли слёзы.

— Прости меня, — сказал он. — Не за завтра. Не за вчера. За каждую ночь, когда ты плакала одна. За каждый день, когда ты тащила на себе всё. За каждую минуту, которой я не был рядом.

— Я не принимаю твои извинения, — ответила Дженни. — Потому что, если приму — мне придётся признать, что всё это было зря. А я не хочу признавать. Я хочу злиться. Мне злость помогает.

— Тогда злись, — сказал Тэхён. — Я выдержу.

Они снова замолчали. Часы тикали. Где-то за окном шуршали шины по мокрому асфальту.

— Ты очень изменился, — сказала Дженни. — Раньше ты не умел так... говорить о чувствах.

— Когда теряешь то, что дороже всего, — учишься, — ответил Тэхён. — Слишком поздно, но учишься.

Дженни встала. Подошла к окну, встала рядом с ним.

— Не поздно, — сказала она. — Ещё не поздно.

Он повернулся к ней. Их разделяло всего несколько сантиметров. Дженни чувствовала его тепло, его дыхание, его запах — такой знакомый, такой родной, что сердце заныло от тоски.

— Можно я приду завтра? — спросил Тэхён.

— Можно, — ответила Дженни. — Но предупреждай заранее. Я не люблю сюрпризы.

— Договорились.

Он надел пальто, взялся за дверную ручку, но не уходил. Стоял, смотрел на неё, и в глазах его было столько невысказанного, что Дженни стало трудно дышать.

— Тэхён, — сказала она.

— Да?

— Спасибо, что пришёл. Сегодня.

Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё когда-то подкашивались колени.

— Спасибо, что впустила.

Дверь закрылась. Дженни осталась одна в тихой квартире, где пахло мужчиной и надеждой.

Она провела рукой по лицу, вытирая слёзы — на этот раз не только боли, но и чего-то нового. Того, чему она пока боялась давать имя.

За стенкой тихо посапывала Суджин.

А в груди у Дженни что-то оттаивало.

Медленно. Болезненно. Неотвратимо.