ГЛАВА 16. «Жить»
Дома её ждала Снежана.
Белая, как простыня, с опухшими глазами. Сидела на кровати, обхватив колени руками, и раскачивалась вперёд-назад.
Саша села рядом.
— Тебя к кому отвезти можно? — спросила тихо.
— А у меня никого не осталось, — голос у Снежаны дрогнул, но слёз уже не было.
— Я через неделю уезжаю в Москву. Поедешь со мной?
— Поеду.
Саша кивнула. Она ещё не отказалась от квартиры и места. Теперь — не откажет.
Она не смогла бы остаться в этом городе. Где каждая улица помнила его походку. Где на каждом углу — их ссоры, их поцелуи, его дурацкие шутки и запах табака из открытой форточки.
Она бы сдохла здесь без него.
Последние дни слились в один бесконечный, серый, тошнотворный день.
Оформление документов на Снежану. Мать взяла это на себя — связи, знакомства, «всё сделаем, дочка, не переживай». Отец молчал. Только сжимал её плечо, когда она проходила мимо.
Репетиции. Последние. Парные. Партнёр смотрел на неё с тревогой, но не задавал вопросов.
Похороны.
Вечером в день похорон у Саши было выступление.
Народу было много. Все друзья Апреля — те, кто называл себя его братьями. Стояли с тяжёлыми лицами, курили, не глядя друг на друга. Кто-то плакал. Кто-то бил кулаками по деревьям.
Саша держалась. Не плакала. Кивала, принимала соболезнования, жала руки. Смотрела в глаза каждому, кто подходил.
— Ты держись, Сань, — говорили они. — Он тебя очень любил.
— Знаю, — отвечала она. — Спасибо.
Она не плакала, пока остальные были рядом.
Разревелась, только когда все ушли. Когда осталась одна у свежего холмика земли, присыпанного венками.
Она села прямо на землю. Положила ладонь на холодный ком. Погладила — нежно, как гладила его когда-то по щеке.
— Я не смогу тебя разлюбить, наверное, Тём, — сказала в тишину.
Она помолчала. Слезы текли сами — не громко, не взахлёб. Тихо, тяжело, как растопленный свинец.
— Я уеду скоро отсюда. Но буду приезжать к тебе, правда. И вспоминать буду. — Она посмотрела на фотографию на памятнике. Он стоял у своей машины, улыбался. — Я тебя так люблю… и я не знаю, как мне быть без тебя. Ты прости меня за всё, хорошо?
Она поднялась. Поцеловала фотографию. Провела пальцами по его улыбке.
— Прощай, Апрель.
И пошла к выходу — туда, где её ждало другое прощание. С Львом.
Она вышла на лёд под руку с партнёром. Улыбалась. Махала зрителям. Зал свистел, хлопал, кричал.
Она собралась. Всю себя — в кулак.
Всё шло хорошо. Прыжки — чисто. Дорожки — чисто.
А потом на поддержке её рука соскользнула с его плеча.
Она упала. Больно. Всей спиной. Лёд ударил холоднее любого прощания. В глазах потемнело.
Зал ахнул. Врачи, тренер, судья — всё смешалось в одно белое пятно.
— Александра Николаевна, — врач зашёл в палату с бумажкой в руках. Лицо серьёзное, без улыбки. — Если вы хотите вообще ходить, вам нельзя заниматься серьёзным спортом. Я серьёзно.
Она лежала на койке, глядя в белый потолок.
— Мы провели осмотр. У вас компрессионный перелом позвоночника. Смогли бы и не встать, если б чуть выше. Вам повезло.
Повезло.
Саша закрыла глаза.
Везло ей только один раз в жизни. Когда он впервые пошёл за ней. Все остальное — не везение.
— Я поняла, — сказала она тихо.
Врач ушёл. Она осталась одна. Руки на одеяле, пальцы переплетены. Ни слез. Ни мыслей. Только белый потолок и тишина.
С того дня Саша ни разу не вышла на лёд для того, чтобы показать, на что она способна.
Когда на неё оформили опекунство над Снежаной, они вместе уехали в Москву.
Новая жизнь. Новая квартира. Новые лица.
Саша тренировала детей. Её ученицы показывали лучшие результаты — как она когда-то. Она смотрела, как они скользят по льду, как смеются, когда получается, как плачут, когда падают.
Перед отъездом в Москву, за несколько часов до поезда, она зашла в больницу.
— Скажите, пожалуйста, Флора Борисовна в какой палате? Я фамилию её не помню, — улыбнулась Саша девушке на регистратуре. — У неё ножевое ещё.
— Вы ей кто?
— А я жена её сына, — Саша подняла связку апельсинов. — Вот фруктов принесла.
Девушка назвала палату. Саша, всё ещё улыбаясь, пошла по коридору.
У палаты стояла женщина. Валя. Кажется, так её звали. Саше было это неинтересно.
— Ты кто?
— А я к Флоре Борисовне. Моя мама её подруга хорошая. Она приболела у меня, попросила вот принести витаминчиков.
Саша строила из себя дурочку. Валентина вошла вместе с ней.
— Тёть Флор, здравствуйте. Я дочка Светы Лариной, Саша. Помните меня?
— Шура? — женщина на койке приподняла голову. Лицо бледное, серая кожа, глаза впали, но взгляд — тот самый, стальной. — Конечно помню. Валь, ты оставь нас.
Валентина вышла.
Саша поставила фрукты на тумбочку. Села на стул рядом. Улыбка сползла с её лица, как старая краска со стены.
— Знаете, тёть Флор, — голос тихий, спокойный, даже шепот, — мне никогда Петя не нравился. Вы же его таким воспитали. Я надеюсь, что за такого сына вы всю жизнь мучиться будете… или сдохнете тут. Из-за вас я его сама лично не убила. И из-за вас он убил моего…
Она не договорила. Встала. Развернулась. И вышла.
Не оборачиваясь. Ни на Флору, ни на Валентину.
Саша живёт в Москве уже больше двадцати пяти лет.
У неё есть друзья, дом, работа, деньги, статус. Муж. Дети.
Она счастлива. Честно. По-настоящему. Она любит их. Дорожит каждым днём, каждым утром, каждой глупой ссорой из-за немытой посуды.
Снежана стала ей как сестрёнка. Они вместе пережили этот июль. Вместе учились дышать заново.
Но когда Саша оставалась одна — в машине по пути домой, на кухне после полуночи, в саду, когда все уснули, — она всегда вспоминала того, кого полюбила в свои пятнадцать.
Вспоминала Веру. Ту, которая знала все её секреты. Которая вытирала её слёзы и говорила «Саш, ты дура, но я тебя люблю». Смерть Веры ударила сильно — не так, как его, но тоже оставила шрам, который не заживёт.
Её новый муж был противоположностью Апреля.
Спокойный. Надёжный. Предсказуемый. Он не кричал, не бил посуду, не ревновал к каждому столбу. Он просто был рядом.
И иногда ей было с ним скучно.
Стыдно признаваться — даже себе. Но иногда, в тишине, когда он засыпал первым, а она лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, она ловила себя на мысли: «А что, если...»
Что если там, на небесах, кто-то увидел, что Саша не выйдет из отношений с Артемом живой. Физически или морально — неважно. Увидел, что она не может уйти от него сама. И тогда… помогли.
Забрали его, чтобы спасти её.
Глупая мысль. Эгоистичная. Но иногда, в три часа ночи, она казалась единственной, которая имела смысл.
Саша ездит во Владимир раз в год.
В июле.
Она не плачет. Давно уже не плачет.
Просто закрывает глаза и на секунду — всего на секунду — слышит, как играет старая магнитола, как он смеётся и тянет её танцевать под «Не плачь» —Татьяны Булановой.
Она улыбается.
Открывает глаза.
Июль.Месяц, который она возненавидела навсегда.
В июле умер её Апрель.