ГЛАВА 4. «Широкие зрачки»
Она забежала в спальню и задвинула щеколду. Древнюю, ржавую, которую они даже не проверяли — зачем? — а теперь она была единственным куском металла между ней и ним.
Сердце колотилось где-то в горле. Она прижалась спиной к двери, сжимая в руке тот самый ножик — маленький, кухонный, смешной против его кулаков. Но она не выпускала.
— Саш, открывай, — голос с той стороны был тихим. Слишком тихим для того, кто секунду назад смотрел на неё горящими глазами.
— Пошёл вон.
— Ну чё ты, дурочка, я же не трону тебя. Ты ж моя.
— Я ничья. Отвали.
Тишина. Она слышала, как он дышит — тяжело, сбивчиво. Как трёт ладонью лицо, наверное, пытается успокоиться. Знакомая песня.
— Ты права, — сказал он вдруг. Голос сел, стал каким-то чужим, почти детским. — Я дурак. Прости.
Саша закрыла глаза. Прислонилась затылком к двери.
«Не ведись. Не ведись. Он так уже сто раз говорил».
— Никогда больше не трогай нож, ладно? — он почти шептал. — Я испугался, Саш. Думал, правда вдаришь.
— Может, стоило бы, — ответила она, но уже слабее.
Она сползла по двери вниз, села на пол, подтянула колени к груди. Ножик положила рядом, но не выпустила из виду.
За дверью что-то грохнуло — то ли он ударил кулаком в стену, то ли опрокинул стул с кухни. Затем тишина. Потом звук шагов в коридор, хлопок входной двери.
Ушёл.
Она просидела на полу ещё минут десять. Потом встала, подошла к окну. Его машины во дворе не было.
Саша подошла к кровати, рухнула лицом в подушку, и только тогда слёзы потекли сами. Не громко, не взахлёб — тихо, вязко, как будто выплакивала всё, что копилось годами.
Через час она услышала, как снова открылась дверь.
Саша замерла.
Шаги тяжёлые, нетвёрдые. Прошёл на кухню, включил свет. Потом тишина. Потом звук льющейся воды — он пил прямо из-под крана.
Щеколда сдвинулась с той стороны.
Он стоял на пороге. Бледный, опухший, но трезвее, чем пару часов назад. Глаза потухшие, но не злые.
— Ты разбил что-то?
— Стул. сорян.
Она молчала, разглядывая его. Красивый. Даже сейчас, когда от него разит ломкой и сожалением, он оставался самым красивым, что у неё было.
Саша легла на самый край кровати, отвернулась к стене. Когда он вернулся — мокрый, с полотенцем на плече, — она не обернулась.
Он не полез обниматься. Лёг на свой край, оставив между ними целую пропасть из простыни.
— Саш, — позвал тихо.
— Спи.
— Я завяжу.
— Ты уже обещал.
— В этот раз правда. Я не хочу тебя терять.
Она закрыла глаза. Не ответила.
Он прошептал что-то ещё, почти неслышно, но она разобрала:
— Ты единственное, что у меня есть нормальное.
Она не пошевелилась. Только слеза скатилась по переносице на подушку, впиталась в наволочку.
Она знала, что это правда.
И знала, что это ничего не изменит.
За окном Владимира светало. Холодное, серое утро 1994 года. А на тумбочке, рядом с её медалью за первое место, лежал билет в Москву. Через неделю.