И мы сгорели на земле,оставив небо для других||Турбо

В носу до тошноты, до спазмов в желудке стоял этот адский, сумасшедший коктейль. Сладкий, удушливый шлейф дорогих французских духов Ульяны, прохлада её шёлкового халата и острый, химический запах белой пены, которая ещё полчаса назад пузырилась на её искусанных, посиневших губах. Этот запах скотского, животного страха ничем нельзя было выветрить из лёгких. Валера спускался по лестнице огромного подмосковного особняка, ведя ладонью по полированным перилам, и каждый шаг давался ему с трудом, словно ботинки налились свинцом. Какая безопасность, какой, к чёрту, покой? Они прилетели сюда из Питера на всех парах, сорвав колёса посреди ночи, как только он увидел по ящику репортаж о том, что Куприянов уже неделю как сгнил в луже собственной крови, а следом получил её письмо. Письмо, которое вытащило его из ада. Но то, что он застал здесь, в спальне, чуть не похоронило его заживо.

Внизу, на просторной кухне, залитой блёклым утренним светом, тишина стояла такая, что звенело в ушах. Вахит сидел на низком табурете, широко расставив колени, а Сашка сжалась в комок у него на бёдрах, уткнувшись лбом в жёсткое плечо Тихого. Зима медленно, размеренно поглаживал её по спине своей огромной, сбитой в кровь ладонью, а Сашка судорожно затягивалась сигаретой, выпуская дым в потолок. Три года. Три года они с Вахитом грызли портовый Питер, строили гранитную империю на костях и шрамах, глушили водку ящиками и думали, что их девки — Валерина Красивая и Сашка-сестричка — на дне Казанки раков кормят. А они были здесь. Живые. Связанные в один неразрубаемый, сочащийся кровью узел.

Туркин остановился в дверном проёме, навалившись плечом на косяк. Тёмная дорожная рубашка на нём была помята, верхние пуговицы расстёгнуты, обнажая шрам на ключице. Рукава закатаны до локтей, открывая руки, которые всё ещё мелко дрожали после припадка Ульяны. Глаза — два выжженных уголька на бледном лице.

— У неё это часто? — голос Валеры прозвучал как треск ломающегося льда. Сухо, хрипло, без малейшего намёка на авторитетную вальяжность.

Вахит поднял голову, его глаза-щелки опасно сузились, но он промолчал, давая Саше ответить. Сашка повернула голову, стряхивая пепел прямо на кафель.

— Бывало, — глухо бросила она, даже не пытаясь скрыть московский, надменный налёт в голосе. — Когда перенервничает. Или когда малые болеют. Она точного срока-то не знает, блядь, когда забеременела и на каком родила от этого постоянного ада! Её и в обмороки бросало, и коротило так, что мама не горюй.

— «Бывало»?! — Валера резко шагнул вперёд, подошвы его ботинок бахнули по полу, точно выстрелы. Внутри него, зажатая между страхом за Ульяну и трёхлетней глухой яростью, сорвалась с цепи пацанская, дикая злоба. Настоящий Гранит вылез наружу. — Ты мне тут хуйню не неси, Савельева! Бывало у неё?! Её там на кровати так колотило, что она язык едва не заглотила! Вы её тут три года хоронили, блядь, пока мы с Зимой на стрелках кровью умывались?! И ты, кобыла московская, не могла её врачу показать?! Нормальному, блядь, профессору, с бабками, с колёсами?!

Валера подлетел к столу, ударив по нему кулаком так, что чашка с остывшим кофе подпрыгнула.

— Ты ж тут у нас, сука, миллионами ворочаешь! При делах вся, в золоте, в шёлке! Предъявы мне кидаешь, на Вахите висишь! Сложно было доктора притащить, чтобы её обследовали, когда её штормить начало?! Ты чем думала, головой своей патлатой или жопой?! Она ж чуть концы не отдала! Прямо сейчас, на моих глазах!

Сашка замерла на секунду. Её холёное лицо пошло багровыми пятнами. Кончилась столичная спесь — из-под маски дорогой девицы вылезла та самая пацанка из казанской подворотни, которая на тёрках могла встать на пути у любой толпы. Она резко соскочила с колен Вахита, едва не перевернув стул, и шагнула к Туркину вплотную, глядя ему прямо в бешеные глаза.

— Ты рот-то свой закрой, Гранит хренов! — Сашка заорала так, что у неё на шее вздулись вены, и покрыла Валеру таким отборным, глухим матом, от которого даже у Вахита брови дрогнули. — Ты на кого лаешь, чучело питерское?! Ты чё мне тут за косяки предъявляешь?! Миллионами я ворочаю?! Да ты разуй глаза свои заплывшие, придурок!

Она ткнула тонким пальцем с дорогим кольцом прямо Туркину в грудь, тяжело, со свистом дыша.

— Это не мои миллионы! Это всё — Улькино! До единой копейки, до единого кирпича в этом блядском доме! Все конторы, все счета, весь этот кабак с Куприяновым на ней держался! А я — просто её правая рука, шавка на побегушках, которая стволы чистила и отстреливалась, пока она документы подписывала и детей рожала! Тебе, блядь, русским языком говорили! И я говорила, и Вахит твой тебе твердил, когда вы только приехали: «У Ульяны все конторы, она тут хозяйка»! А ты чё, Гранит? Мимо ушей пропустил?! Гордость пацанская в жопе заиграла, что баба поднялась, пока ты в Кронштадте коммерсов прессовал?!

Сашка задыхалась от крика, её трясло, но она продолжала бить словами наотмашь, выплёскивая всю правду, которую Валера упрямо не хотел замечать:

— Да она себя загнала, как лошадь ломовую! На ней работа, на ней малые, на ней этот сука Куприянов, который ей дышать не давал, палил каждый шаг! Он же её трахнуть хотел, Валера! Он её домогался, на аборт её отправить пытался, когда про беременность пронюхал! А она, беременная, нож к своей шее приложила и кричала ему в морду, что он будет труп трахать и дети умрут! Два года! Два года она его людей к себе переманивала, два года в доверие к этой мрази втиралась, чтобы выжить! Сама всё построила, без его помощи, ни разу под него не легла! А потом поехала в тот загородный дом и лично его выпотрошила, как свинью!

Сашка вдруг осеклась. Злые, яростные искры в её глазах мгновенно потухли, сменившись беспомощным, глухим отчаянием. Голос сорвался на хрип.

— Какого врача я ей из Москвы привезти должна была, Валера?.. Все бабки у неё на счетах, я пальцем двинуть без её подписи не могу. Да и любой левый доктор — это слив Куприянову! Мы трупы по бумагам, Валера! Нас нет! Нас в тот же день обратно в Казанку бы скинули, только уже с концами…

Сашка закрыла лицо руками, и её плечи судорожно затряслись. Она заплакала — навзрыд, громко, теряя всю свою напускную силу.

Валера стоял, тяжело дыша, но ярость внутри него мгновенно испарилась, оставляя лишь серую, липкую пустоту и жгучую, разрывающую сердце вину. Он посмотрел на плачущую Сашку. Сорвался. Наорал на девчонку, которая три года прикрывала спину его жене, пока сам он выл на луну в Питере. Туркин сделал шаг вперёд, притянул Сашку к себе и крепко, до хруста в рёбрах, обнял.

— Прости… Прости, Саш… — глухо зашептал Валера, утыкаясь носом в её волосы и качаясь из стороны в сторону, пытаясь унять её дрожь. — Прости, мелкая. Сорвало меня. Дурак я, конченый дурак… Тихо, Сашка, тихо. Всё, отвоевались.

Вахит поднялся с табурета, подошёл со спины и положил свою тяжёлую ладонь Валере на плечо, молча сжав его. Они снова были вместе. Их узел.

И в этой наступившей, тяжёлой тишине, нарушаемой только Сашкиным всхлипыванием, со стороны коридора раздался тихий шлепок голых детских ножек по паркету. Из-за криков и Сашкиных слёз малые всё-таки проснулись.

Туркин резко обернулся, не выпуская Сашу из объятий.

В дверях кухни стоял маленький Марк. На его бледном личике не было страха — только взрослая, не по годам серьёзная суворовская сосредоточенность. Одной рукой он крепко держал за ладошку трёхлетнюю Майю. Малышка, сонная, в помятой пижамке с мишками, тёрла кулачком глазки, волоча за собой плюшевого зайца.

— Мама спит? — тихо, но отчётливо спросил Марк, глядя прямо на Валеру своими пронзительно-зелёными, туркинскими глазами. — Она опять… сильно болела? Мы слышали, как вы кричали.

Валера медленно, стараясь не делать резких движений, разжал объятия и выпучил Сашку. Развернулся всем корпусом, шумно втянув сквозь зубы воздух. Броня, которую он ковал из питерского льда и портовой крови долгие три года, осыпалась к его ногам бесполезной шелухой.

В дверях стояли они. Его кровь. Его живое продолжение.

Марк — в пижаме с медведями, взъерошенный, кудрявый, с насупленными туркинскими бровями — стоял чуть впереди, на полшага перекрывая собой сестру. Он был пацаном до мозга костей, упрямым, не особо тактильным, из тех, кто сам обниматься никогда не полезет. Зато сестру он пас как заправский старший: плечо вперёд, ладошку Майи зажал в своей руке намертво. А за ним пряталась Майя в тонкой, заспанной ночнушке. Хрупкая, тоненькая, как фарфоровая статуэтка. Она забрала отцовские кудри, но оттенок рыжего у неё получился другим — не таким светлым и прозрачным, как у русо-рыжей Ульяны, а чуть темнее, гуще, взявшим каплю туркинской темноты. Но лицо… лицо было чистым, абсолютным отражением его Красивой.

Малышка испуганно пискнула, прижимая к груди плюшевого зайца, и ещё сильнее вжалась в бок брата. Она вообще не разговаривала — только эти тонкие, птичьи звуки да испуганные вздохи. Она не боялась Валеру как чужого дядю, нет. Ночью он уже сидел у её кроватки, караулил, а утром пытался заговаривать, и Майя тогда просто серьёзно кивнула ему в ответ, показав, что всё понимает и слышит. Она боялась его как чего-то огромного, неизведанного, что внезапно ворвалось в её маленький, тихий мир.

Валера опустился на одно колено прямо на холодный кафель, становясь с ними одного роста. Сердце заходилось в бешеном, рваном ритме. В голове набатом стучала одна-единственная мысль: господи, какое счастье, что он не узнал о них позже. Не через десять лет, не взрослыми. Он нужен им сейчас. Марку, который рос его точной копией и уже перенимал этот волчий пацанский взгляд, и особенно ей — Майе. Валера знал, кожей чувствовал, что для девчонки отец — это первый и главный мужчина в жизни, прототип, по которому она потом будет мерить весь этот паршивый мир. И он расшибётся в лепёшку, но станет для неё лучшим.

— Идите сюда, — хрипло, едва слышно позвал Валера, протягивая к ним руки.

Марк не двинулся, только сощурился, изучая отца, но хватку на руке сестры ослабил. А вот Майе нужно было это тепло. Ей, в отличие от брата, как воздух были необходимы надёжные родительские руки. Малышка сделала один нерешительный шаг, смешно перебирая пальчиками босых ног, а потом вдруг рванула вперёд, бросая своего зайца прямо на пол.

Она с ходу врезалась в Валеру, пискнув отчаянно и звонко, и намертво вцепилась ручонками в его мятую дорожную рубашку. Майя изо всех сил пыталась обхватить его и руками, и ногами, подтянуть колени повыше, чтобы между их телами не осталось ни единого сантиметра воздуха. Ножки у неё были ещё слишком маленькими, завернуться в замок не получалось, и Валера тут же подхватил её огромной ладонью под попу, намертво прижимая к своей груди, утыкаясь носом в её тёплую, пахнущую сном макушку.

У него внутри всё перевернулось до тошноты от этого дежавю. Ульяна. Его Улька всегда делала точно так же. Когда ей было страшно, когда она скучала или когда они просто оставались одни в казанской сталинке, она запрыгивала на него, обвивая руками и ногами, утыкалась в шею и замирала, врастая в него. Малышка никогда в жизни этого не видела. Она не могла помнить материнских привычек из прошлой жизни, но этот генетический код, эта память крови сработали безупречно. Она повторяла мать до мельчайшего жеста.

Валера зажмурился, сдерживая подступающие к горлу слёзы, и свободной рукой потянулся к Марку. Притянул упирающегося, жёсткого пацана за плечо к себе, усаживая на второе колено, и крепко поцеловал обоих в макушки, в эти жёсткие, спутанные кудряшки.

— Всё, малые. Папа здесь. Больше никто не закричит, — тихо шептал Туркин, чувствуя, как Майя на его груди постепенно перестаёт дрожать, затихая.

Вахит сзади тихо поднял с пола плюшевого зайца и протянул Марку. Пацан забрал игрушку, буркнул что-то невнятное, но отцовское плечо своей маленькой ладошкой всё-таки сжал. Они сидели так посреди разгромленной, пахнущей горелым кофе кухни — трое Туркиных, намертво сцепившихся друг за друга, а рядом Сашка утирала слёзы, утыкаясь в бок Тихого.

— Так, — Валера глубоко вздохнул, возвращая себе голос и прежнюю собранность. Он аккуратно поднялся, держа Майю на руках — девчонка даже не думала его отпускать, уткнувшись лицом в воротник рубашки. — Засиделись мы тут. Саш, малых надо накормить. Вахит, чё там на кухне есть вообще из жратвы? Надо парней подключать, кашу какую или суп варить. Марк, ты чё с утра ешь обычно?

Марк шмыгнул носом, посмотрел на сестру, потом на Сашу и выдал совершенно серьёзно, по-взрослому:

— Мама вчера кашу варила. Сладкую. Но она сейчас спит, у неё голова сломалась.

— Мы починим её голову, мелкий, — Валера коротко, жёстко усмехнулся, глядя на сына. — Обещаю тебе. Больше ломаться не будет.

Сашка, уже немного придя в себя, шмыгнула носом и направилась к плите. Но стоило ей потянуться к кастрюле, как в коридоре особняка раздался глухой, тяжёлый топот ботинок. В дверях кухни появился один из питерских парней Валеры, приехавших с ними ночью. Лицо у парня было серое, а в руке он сжимал рацию, которая мерзко, прерывисто шипела.

— Гранит, тут это… — парень покосился на детей и осёкся, переводя дыхание. — Там к воротам три машины подкатили. Не наши. Местные, московские номера. И, кажись, они знают, кто внутри. Нам стволы доставать?

Слова бойца упали в остывающую пустоту кухни, как тяжёкие гильзы на бетон. Воздух мгновенно сгустился, за панорамными окнами особняка словно потемнело. Сашка застыла у плиты, так и не опустив половник в кастрюлю, а Вахит медленно, без единого лишнего звука, поднялся во весь свой огромный рост. Ладонь Тихого привычно и плавно скользнула за пояс, проверяя рукоять ТТ.

Валера не шелохнулся, только сильнее прижал к себе Майю. Девчонка почувствовала, как качнулся отец, испуганно пискнула и сильнее зарылась носом в воротник его дорожной рубашки, обхватывая маленькими ручонками за шею. Марк тут же сделал шаг назад, поближе к отцовскому колену, и вскинул подбородок, исподлобья уставившись на запыхавшегося питерского пацана в дверях.

— Сколько человек? — тихо, без паники спросил Туркин, глядя на бойца мёртвыми, кристально-зелёными глазами Гранита.

— Трое колёс, шеф. Из тачек никто не выходит, встали полукругом у въезда, фарами в ворота бьют. Наших не прессуют, но и не уезжают. Борзые, сука. Явно пробили, что в хате движение началось.

Валера коротко кивнул. Поднялся на ноги вместе с Майей, которая держалась за него, как за спасательный круг, и повернулся к Вахиту с Сашей. Времени на пацанские разборки и выяснение, чья это братва — недобитки Куприянова или новые московские, претендующие на наследство Ульяны, — не было. Дети стояли прямо здесь, босые, в пижамах.

— Саш, — Валера зыркнул на притихшую Савельеву. — Забирай малых. Быстро. Поднимайтесь на третий этаж, в Улькину спальню. Дверь на засов, от неё ни на шаг. Если начнётся замес — из окон не высовываться.

Сашка на секунду заупрямилась, казанская гордость мазнула по лицу, но взгляд на притихшую Майю и насупленного Марка быстро привёл её в чувство. Она шагнула к Марку, протягивая руку.

— Пошли, мелкий. Пошли, золото моё, к маме сходим, — тихо позвала она пацана.

— Валера, хорош, — Вахит шагнул наперерез Туркину, его голос загудел, как низковольтный провод. — Какая спальня, ты чё? Я снизу с тобой остаюсь. Меня прятать не надо, я этих москвичей на казанских штыках вертел. Вдвоём примем забор, если чё. Парни на улице прикроют. Ты один, что ли, под стволы полезешь?

— Сказал — наверх! — рявкнул Валера, но тут же осёкся, поймав испуганный вздох Майи у самого уха. Он перевёл дыхание и посмотрел на друга в упор, жёстко, не оставляя места для базара. — Вахит, не тупи. Сашка одна с двумя малыми и больной Улей в случае чего их не защитит. Если сюда ворвутся, она из ствола шмальнуть успеет, но двоих детей на загривке не утащит. Ей спокойнее с тобой будет, понял? Ты там нужен. Как монолит. Если снизу нас сомнут — ты их последний рубеж.

Зима насупился, его челюсть упрямо двинулась в сторону, но против этой пацанской, звериной логики Гранита пойти не смог. Сашка с благодарностью и глухим страхом посмотрела на Валеру, забирая Марка за руку.

Валера аккуратно пересадил Майю на руки Вахиту. Малышка коротко пискнула, не желая отпускать отца, но Тихий перехватил её бережно, как хрустальную, прижимая к своей широкой груди.

— Всё, малая, дядя Вахит подержит. Папа сейчас вернётся, — Валера быстро поцеловал дочку в тёмно-рыжие кудряшки, затем потрепал Марка по голове. — Вахит, стволы проверь. Саш, уводи их.

Когда тяжёлые шаги Зимы и быстрый шаг Сашки с детьми затихли на лестнице, ведущей на верхние этажи, на кухне снова повисла звенящая тишина. Валера остался один. Он медленно подошёл к кухонному столу, вытащил из-за пояса свой «Стечкин», проверил обойму и с тяжёлым щелчком загнал патрон в патронник. Рубашка на спине слегка взмокла от пота, но руки больше не дрожали. В жилах закипала та самая, знакомая питерская сталь. Он шёл защищать свою семью, которую только что обрёл.

Туркин повернулся к бойцу, ожидавшему у двери.

— Пошли, встретим гостей. Посмотрим, кто там такой смелый в Подмосковье вырос, что к Граниту без приглашения ломится.

Они вышли в тёмный, прохладный коридор, направляясь к массивному главному выходу. За толстыми стёклами дверей уже отчётливо виднелись три пары мощных автомобильных фар, разрезающих утренний туман и бьющих прямо в окна особняка. Напряжение достигло предела. Забор у ворот был готов взорваться в любую секунду.

Тяжёлая входная дверь неохотно, со скрипом поддалась, пуская внутрь особняка сырой подмосковный туман, перемешанный с гарью дешёвого бензина. Валера шагнул на крыльцо, небрежно засунув левую руку в карман брюк, а правой придерживая полы расстёгнутой рубашки ближе к телу — так, чтобы рукоять «Стечкина» не отсвечивала раньше времени, но была под самым пальцем. На крыльце его уже ждали трое питерских пацанов, набычившись и засунув руки в карманы кожанок.

У ворот, перегородив выезд, полукругом стояли три девятки с глухой столичной тонировкой. Движки работали на холостых, утробно урча, а фары дальнего света безбожно выжигали глаза, превращая туман в сплошную белую стену.

Когда Валера опускался на такие стрелы, в нём всегда просыпался тот самый, лютый казанский бес, который три года назад заставлял его крошить зубы чужакам на мостах. Вся его питерская вальяжность, весь этот лоск «короля Гранита» слетали к чёртовой матери. Он становился сука бешеным, агрессивным, готовым рвать кадык за любой косой взгляд. А тут ещё в носу до сих пор стоял запах улькиной пены, а наверху сидели его дети. Внутри Туркина всё горело синим пламенем.

Из центральной девятки наконец хлопнули двери. На холодный асфальт ступили четверо. Впереди шёл плотный, стриженный под ноль тип в дорогом сером пальто нараспашку, из-под которого виднелась массивная золотая цепь толщиной с палец. Наглый, уверенный, чисто московский авторитет, за которым шла охрана — руки за спиной, под куртками угадывались габаритные стволы.

— Опа-ча, — бритоголовый остановился в пяти шагах от крыльца, сплюнул под ноги и окинул Валеру ленивым, оценивающим взглядом. — А это чё за новое лицо в нашей деревне? Ты чё за гусь, слышь? Где Лиса? Неделю, блядь, на связь не выходит, кабаки стоят, бабло не течёт, точки бесхозные. Мы приехали дела перетирать, а тут какие-то питерские гастролёры на крыльце шоркаются. Вы чё тут, рамсы попутали, чушпаны?

Валера медленно, как в замедленной съёмке, спустился на две ступени вниз. Лицо его превратилось в каменную маску, а в зелёных глазах заплясали такие черти, что бритоголовый невольно сделал полшага назад, а его шестёрки за спиной напряглись.

— Ты рот свой поганый прикрой, пока я тебе его вместе с зубами в затылок не вколотил, мразь, — тихо, но так веско выдавил Валера, что стёкла в девятках, казалось, завибрировали. — Ты на кого батон крошишь, сука приблудная? Какая тебе Лиса? Кому ты тут за кабаки предъявить решил?

— Слышь, ты, бродяга, полегче на поворотах! — москвич насупился, его лицо пошло красными пятнами, а рука дёрнулась к карману пальто. — Ты хоть знаешь, под кем мы ходим? Мы под Куприяновым всю жизнь эту Москву держали, пока его какая-то гнида не вскрыла! Теперь Лиса шхерится, дела бросила. Всё, кончилась лафа, базар окончен. Мы эти кабаки под себя забираем, под нашу крышу. А если ты, шерсть питерская, сейчас не свалишь в свой болотный Кронштадт, мы вас тут прямо на газоне и прикопаем, блядь! Парни, покажите им…

— Чё показать, сука?! Чё ты мне покажешь, перхоть?! — Валера резко, как пружина, выкинул правую руку из-под рубашки, и тяжёлый ствол «Стечкина» с глухим, стальным щелчком упёрся бритоголовому прямо в переносицу. Питерские пацаны за спиной Туркина мгновенно выхватили ТТшки, со звучным лязгом передёргивая затворы и беря на мушку москвичей. — Чё ты там забираешь, уёбок?! Да я твоего Куприянова в рот ебал, он сгнил неделю назад, и вы, псы его недобитые, следом за ним пойдёте! Этот дом, эти кабаки, каждая копейка в этом городе — моё! Моё, понял, блядь?! Ещё один звук из твоей пасти, ещё одно шевеление твоих шестёрок — и я твои мозги по твоему пальто размажу!

Атмосфера взорвалась. Воздух звенел от пацанской, звериной ярости. Москвичи замерли, боясь даже дышать под прицелом четырёх стволов — они явно не ожидали, что в тихом подмосковном посёлке их встретит такой отмороженный, готовый наглухо валить прямо здесь питерский авторитет. Бритоголовый косился на дуло «Стечкина», и вся его спесь мгновенно испарилась, сменившись липким, животным страхом.

— Слышь… браток… хорош, — прохрипел он, пытаясь скосить глаза на ствол у переносицы. — Мы ж не знали… Давай по-тихому перетрём, без мокрухи… Чё ты сразу за волыну хватаешься… Давай договоримся…

Валера тяжело дышал, палец на спусковом крючке зудел от желания нажать на спуск и оборвать эту гнилую московскую речь. Его колотило от ярости, он едва сдерживал себя, чтобы не устроить здесь вторую бойню.

И в этот самый момент, когда стрела зависла на волоске от кровавой бани, позади Валеры, в тишине особняка, раздался тяжёлый, глухой щелчок замка.

Огромная дубовая дверь медленно, со скрипом распахнулась настежь.

Позади Валеры, отсекая утренний холод, пахнуло не пеной и страхом, а порохом, бензином и дорогим табаком. Шаги по каменным ступеням крыльца чеканились ровно, тяжело, с сухим перестуком каблуков-казаков.

Туркин не опустил «Стечкин», продолжая держать бритоголового на мушке, но краем глаза мазнул назад — и у него внутри всё перетянулось тугим жгутом.

Это была не та Ульяна. Не его нежная, сочная девочка, которую он полчаса назад силой ломал на полу спальни, хватая за синеющие губы, чтобы не дала дуба от бешеного припадка. Из дверей вышла Лиса. Тяжёлый кожаный плащ до щиколоток, глухие чёрные перчатки, русо-рыжие волосы намертво стянуты в тугой, идеальный пучок на затылке. Ни одной лишней кудряшки. Лицо — чистый мрамор, губы тронуты тёмной помадой. Настоящая столичная хозяйка, при полном параде. В опущенной правой руке, привычно и по-будничному тускло поблёскивал воронёный ТТ.

Только сейчас, когда она встала с ним в один ряд под блёклое подмосковное солнце, Валера по-настоящему, до костей осознал, как она изменилась. Три года назад в Казани она была фигуристой, мягкой, сочной девчонкой, которую хотелось спрятать под куртку и никогда не выпускать. А сейчас… она казалась меньше ростом. Худая, почти прозрачная, кожа обтянула скулы так, что они казались острыми, как бритвы. Плащ висел на её хрупких плечах, как на вешалке. С её здоровьем явно творился полный пиздец, этот бизнес и Куприянов выпили из неё все соки, но стержень внутри этой исхудавшей бабы оставался титановым.

— Ствол опусти, Гранит, — негромко, с ленивой хрипотцой бросила Ульяна, даже не взглянув на Валеру. Голос её звучал спокойно, уверенно, как у директора крупного завода на планёрке. — Парни, волыны в кобуру. Свои приехали. Чего людей пугаете?

Питерские пацаны переглянулись, но авторитет Гранита для них был выше. Валера медленно, не сводя взгляда с бритого, опустил пистолет, но на предохранитель не поставил.

Ульяна сделала ещё шаг вперёд, останавливаясь на самом краю верхней ступени, и оперлась ладонью в перчатке на резные перила. На её лице появилась мягкая, почти ласковая усмешка. Но в глазах была пустота. Чистая, бандитская пустота, от которой у подмосковных братков мороз по коже пошёл. С переговорным процессом у Лисы явно было в сотню раз лучше, чем у бешеного Туркина. Она не орала. Она играла.

— Башка, ну ты чё, рамсы попутал в натуре? — ласково протянула она, обращаясь к бритоголовому авторитету. — Неделю меня не видел, и уже кабаки делить приехал? Куприянов под землю ушёл, и ты решил, что в Москве хозяев не осталось?

Бритоголовый, которого кликуха «Башка» мгновенно приземлила, судорожно сглотнул, потирая переносицу, куда только что целился Туркин. Его шестёрки тоже понемногу опустили руки, но от тачек не отходили.

— Лиса, слышь… — Башка попытался вернуть лицу наглый вид, но вышло криво. — Мы ж не в блудняк какой. Твои конторы неделю молчат, пацаны на точках волнуются. Мы думали, тебя тоже… того. Куприянова-то знатно расписали, весь главк на ушах стоит. Мы приехали чисто узнать, под кем теперь ходить будем. А тут этот твой… дикий какой-то. Чуть голову мне не вскрыл, блядь. Это чё за гастролёр вообще? Откуда прибился?

Башка мазнул сальным взглядом по исхудавшей, но чертовски эффектной фигуре Ульяны, и на его роже проступила мерзкая, липкая ухмылка. Москвич решил поиграть в дипломатию со знакомой картой.

— Слышь, Лиса… А чё ты вообще под этих питерских ложишься? Куприянова нет, ты баба свободная, видная, при делах. Переходи под нас. У нас кабаки, порты подтянем, крыша железная. Будешь королевой ходить. Ну и это… одинокой бабе с двумя прицепами тяжело же. Детишки-то Алексея покойного подрастают, им мужская рука нужна. Да и тебе, я смотрю, отогреться надо, похудела вон как, сохнешь без ласки…

Валера за спиной Ульяны глухо рыкнул, перехватывая «Стечкин» поудобнее, готовый прямо сейчас превратить Башку в дуршлаг. Сказать в лицо его жене, что у неё «прицепы от Куприянова» — это был смертный приговор. Для Валеры она была женой. Единственной. Родной. И плевать, что они никогда не штамповали паспорта в загсе — перед Богом и перед казанским асфальтом она была его женщиной намертво.

Но Ульяна даже бровью не повела. Она лишь тихо, искренне рассмеялась, и этот смех прозвучал как шелест сухих листьев на кладбище.

— Башка, ты реально дурак или просто бессмертный? — Ульяна качнула стволом ТТ, лениво поигрывая им на пальце. — Ласки мне захотелось? Королевой ходить? Ты, шелупонь московская, мне, замужней женщине, такие подкаты делать будешь?

— Замужней? — Башка насупился, искренне не догоняя. — Ты чё несёшь, Лиса? Какой муж? Куприянов тебя три года палил, ты одна тут шхерилась, девки твои стволы караулили. От кого ты родила-то тогда? Весь город знал, что Лёха тебя под себя подмять хотел, малые-то его кровь…

— Его кровь? — Ульяна улыбнулась ещё шире, но взгляд её стал ледяным, как зимняя Казанка. Она медленно перевела глаза на Валеру, стоявшего чуть позади. Называть его имени она не собиралась — чужакам незачем знать, кто приехал из Питера. Для них он должен был остаться безымянным кошмаром. — Слышь, Башка. Ты на малых моих посмотри внимательно. На Марка посмотри, когда он на улицу выйдет. У Лёхи Куприянова кудри, что ли, были? Или глаза зелёные, бешеные?

Башка на секунду замер. В его тупой, бритой голове со скрипом закрутились шестерёнки. Он вспомнил маленького Марка, которого пару раз видел на территории особняка — дерзкого, кудрявого пацана, который всегда смотрел на гостей волком. Башка медленно перевёл взгляд с Ульяны на Валеру.

Посмотрел на его тёмные, растрёпанные кудри. На его пронзительные, горящие яростью зелёные глаза. На его упрямый, породистый суворовский подбородок. Сходство было настолько лобовым, сшибающим с ног, что москвич аж поперхнулся воздухом. До бритоголового наконец докумекало, КТО стоит перед ним. Из какого ада вернулся этот пацан и чьи дети три года росли в этом подмосковном доме.

— Ебать… — тихо, одними губами выдохнул Башка, отступая на шаг назад к своей машине. — Так это… это он?

— Это Гранит, Башка, — тихо, с холодной гордостью отрезала Ульяна, делая ударение на питерское погоняло, чтобы окончательно запутать след. — И он приехал забрать своё. И меня, и детей, и все кабаки, на которые ты свой поганый рот разинул. Понял рамс, или тебе повторить свинцом в ухо?

Вместо того чтобы сдать назад и дать по газам, Башка только сильнее набычился. Лицо его потемнело, наливаясь дурной, багровой кровью, а челюсть двинулась в сторону. Осознание того, что перед ним стоит не просто левый заезжий фраер, а выживший отец улькиных детей, не напугало его до конца — оно его разозлило. Понял, сука, что лёгкой прогулки не будет, что кабаки Куприянова из рук уплывают к какому-то питерскому авторитету, который приехал на всё готовенькое. В бандитских глазах Башки зажёгся тот самый упрямый, шкурный интерес, когда отступать западло перед своими же шестёрками.

— Слышь, Лиса, ты мне тут туфту на уши не вешай и сиротскими историями не жалоби! — Башка зло сплюнул, и слюна попала прямо на нижнюю ступень крыльца. Он зыркнул на Валеру уже без прежнего испуга — с глухой, конченой ненавистью. — Гранит, хуит… Мне по барабану, кто он такой и чьи кудри у твоих малых! Мы в Москве, блядь, а не в Кронштадте. Тут Лёхины кабаки, тут его точки, его люди. Нас эта недельная тишина уже по горлу возит. Вы чё думали, приедете из своего Питера, вскроете полковника втихую, а подмосковную делянку под себя сожмёте?!

Башка шагнул ещё на полшага вперёд, его охрана за спиной синхронно положила руки на рукояти торчащих из-под курток стволов. Тёрки выходили на тот самый уровень, когда воздух начинает пахнуть пороховой гарью.

— Это вы его кончили, да?! — Башка ткнул толстым пальцем в сторону Валеры, глядя на Ульяну. — Твой Гранит со своими питерскими отморозками Лёху расписал, кожу спустил?! Думали, концы в воду, полковника на ножи — и Москва ваша?! Не срастётся, Лиса! За Куприяновым люди стояли, главк стоит, и мы стоим! Если вы думаете, что мы вам кабаки отдадим просто потому, что этот хрен из Кронштадта кудрями на твоего пацана похож — хуй вам во весь макияж! Базар только начинается. Либо вы сейчас долю нашу выкатываете и точки за нами оставляете, либо мы тут устроим такой замес, что твой Гранит обратно в Питер в цинке поедет!

Валера рванулся вперёд, пальцы на «Стечкине» побелели, он готов был снести Башке череп без лишних слов, плевать на последствия, плевать на всё — эту мразь надо было завалить прямо здесь.

Но Ульяна сработала быстрее. Она даже не шелохнулась, не приподняла ствол ТТ, но её короткий, сухой смешок заставил Валеру замереть на месте.

— Башка, ты реально тупой или притворяешься? — тихо, с какой-то жуткой, издевательской жалостью протянула Лиса. Она сделала затяжку из сигареты, которую держала в левой руке, и медленно выдохнула дым прямо в лицо бритоголовому. — Питерские Лёху вскрыли? Гранит его расписал? Да если бы Гранит до него добрался, твой Куприянов бы просто от пули в лоб сдох. Быстро и легко.

Она опустила глаза на свой ТТ, ладонь в чёрной перчатке лежала на затворе ровно и спокойно.

— Это я его вскрыла, Башка. Сама. Своими вот этими руками, — Ульяна чуть приподняла левую руку, шевельнув тонкими пальцами. — Я его неделю назад в загородном доме на ремни резала, пока он выл и маму звал. И язык его гнилой я сама лично пассатижами выдрала, чтоб он мне имя мужа своими губами погаными не смел называть. И фуражку его ментовскую я ему в глотку забивала, пока он кровью захлёбывался. За то, что он моих детей ублюдками называл и ко мне в постель три года лез.

На крыльце воцарилась такая гробовая тишина, что было слышно, как остывают движки столичных девяток. Башка застыл с полуоткрытым ртом, его наглая морда мгновенно вытянулась, а краска с лица сошла, оставляя грязную, серую бледность. Даже его шестёрки за спиной невольно переглянулись, соображая, с каким чудовищем они всё это время вели дела в Москве. Эта худая, прозрачная баба в кожаном плаще сейчас говорила такие вещи, от которых у видавших виды бандитов волосы дыбом вставали.

Валера посмотрел на жену профиль. Внутри него всё сжалось от дикой, невыносимой боли за неё. Сколько же в ней накопилось этого яда, этой мёртвой, злой силы, если она смогла сотворить такое?

— Так что ты мне тут за долю тереть будешь, Башка? — Ульяна сделала шаг вниз по ступенькам, сокращая дистанцию до минимума. Её исхудавшее лицо сейчас казалось лицом самой смерти. — Куприянов сдох от моих рук. Все его конторы, все кабаки и вся земля под ними — это мой трофей. Мой и моего мужа. И если ты, шелупонь подмосковная, сейчас не закроешь свой рот и не уберёшь своих псов от моих ворот, я тебя прямо здесь на ремни пущу. И Граниту даже стволом двигать не придётся. Рамс понятен, или патрон в патронник дослать?

Но признание Ульяны не потушило этот костёр — оно плеснуло в него чистого, авиационного керосина. Башка отшатнулся на секунду, захлебнувшись воздухом, но страх в его бычьих глазах мгновенно переплавился в глухое, крысиное бешенство. Баба. Его, московского авторитета, державшего половину подмосковных точек, сейчас опустила на глазах у собственной пехоты худая, прозрачная баба, которая в одиночку вскрыла целого полковника МВД. Для бритоголового это был не просто косяк — это был полный, бесповоротный зашквар. Если об этом узнают на воле, его авторитет умножат на ноль. Времени на базар больше не осталось. Рамс зашёл в такой тупик, откуда живыми не выходят.

— Ты чё, сука, страх потеряла?! — Башка взвыл, брызгая слюной, и его лицо перекосилось от лютой, животной злобы. — Ты кого на понты взять решила, шкура казанская?! Думаешь, шлёпнула Лёху, и тебе всё с рук сойдёт?! Пацаны! Вали их наглухо, блядь! Всех! И питерских этих, и бабу, и сучек её столичных, и выродков её в доме прикопайте! Дом сжечь на хрен, конторы под ноль зачистить! Вали их!

Воздух взорвался.

Валера и Ульяна выстрелили одновременно. Секунда в секунду, без осечки, без малейшего зазора во времени. Два оглушительных, хлёстких хлопка — бабахнул тяжёлый «Стечкин» Туркина и глухо рявкнул ТТ Ульяны. Обе пули вошли Башке точно в лоб, превращая его бритую голову в кровавое месиво ещё до того, как он успел договорить свой поганый приказ.

И в эту же долю секунды оба — и Валера, и Ульяна — инстинктивно, судорожно зажмурились. Оглушённые грохотом оружия друг друга, в этой бешеной пороховой круговерти они оба подумали об одном и том же: не уследил, пуля врага уже летит в неё, летит в него. Сердце Валеры на мгновение пропустило удар в диком, парализующем страхе за жену, но стоило ему на долю секунды открыть глаза, как перед ним уже разворачивался настоящий, профессиональный ад.

Ульяна не была гражданской девчонкой, которую нужно было прикрывать спиной. Бывший курсант Академии МВД, без пяти минут офицер, которая должна была получить звёзды на погоны, но отчислилась заочно прямо из Казани ещё в июле 1989-го, когда Куприянов только начал душить её своей больной ревностью. Там, на казанском асфальте, они и сошлись. Валера никогда, ни единой секунды не воспринимал свою Красивую как слабое звено. Она была его напарницей. Своим человеком, с которым ещё тогда они завязывали этот узел.

И сейчас Лиса это доказала. Рука в чёрной перчатке не дрогнула ни на миллиметр. Пока Валера, рассвирепев, поливал из «Стечкина» двоих шестёрок, бросившихся к дверям девятки, Ульяна, чётко, по-офицерски держа ствол двумя руками, хладнокровно, с колена, срезала водителя центральной машины прямо через лобовое стекло.

Вокруг свистел свинец, питерские пацаны Гранита с яростным матом работали из ТТшек, превращая тонированные кузова москвичей в решето. Из окон девяток огрызались короткими вспышками, но казанская выучка и питерская сталь множили столичных бойцов на ноль за считаные секунды. Они валили их вместе, слаженно, как единый, смазанный кровью механизм. И ни у Валеры, ни у Ульяны не было страха, что сейчас сюда прилетят ментовские уазики со светомузыкой. Весь подмосковный главк, все местные чины и патрули давно лежали под Лисой — её конторы исправно заносили им такие чемоданы, что сегодня в радиусе пяти километров ни один мент не посмел бы даже повернуться в сторону особняка. Это была их личная, закрытая от чужих глаз война.

_______________

Что-то меня понесло на большие главы)
Чтобы следить за новостями о главах, о фф подпишитесь на мой тгк: mardliksa вещает❤️