И мы сгорели на земле,оставив небо для других||Турбо

Солнце окончательно взошло над подмосковным лесом, пробивая своими косыми лучами верхушки вековых сосен. Холодный янтарный свет медленно расползался по гостиной особняка, выхватывая из полумрака дорогую мебель, раскиданные в спешке детские вещи и серую пыль, кружащуюся в воздухе. В холле первого этажа глухо и размеренно тикали немецкие напольные часы, отсчитывая первые часы новой, пока ещё пугающей и звенящей реальности.

Валера медленно, стараясь не скрипеть половицами, спускался по лестнице. К своей широкой груди он бережно, словно хрустальную вазу, прижимал Майю. Девочка больше не плакала, не вырывалась и не искала защиты в беззвучном писке. Она заснула прямо у него на плече, сморённая ушедшим жаром, Сашиным лекарством и тем глубоким, абсолютным чувством безопасности, которое исходило от этого огромного, молчаливого мужчины. Её крошечные пальчики всё ещё судорожно сжимали воротник его кожаной куртки, будто даже во сне она боялась, что этот большой человек с кудряшками снова исчезнет.

На первом этаже, на просторном кожаном диване, смешно раскинув руки и уткнувшись носом в бархатную подушку, всё так же крепко спал Марк. Турбо подошёл ближе, опустился на колено и максимально аккуратно переложил дочку рядом с братом. Он расправил большой тёплый плед, укрывая их обоих до самых подбородков. Несколько минут Валера просто стоял рядом, не в силах отвести взгляд. Он всматривался в их мирные, расслабленные лица, в эти две абсолютные копии самого себя и Ульяны. Два его сердца. Два его главных смысла, обретённых за одну сумасшедшую, кровавую ночь. В свои двадцать пять лет, будучи ледяным Гранитом, подмявшим под себя порты Питера, он только сейчас начинал осознавать, что по-настоящему жить начинает только здесь, у этого дивана.

На кухне послышался глухой шорох, звон посуды, а затем - приглушённое, хриплое ругательство Саши, которая, видимо, только сейчас проснулась и пыталась сообразить, где находится. Валера бесшумно прошёл по мягкому ковру паркета и толкнул тяжёлую кухонную дверь.

Саша сидела за столом, обхватив голову руками. Её вчерашний боевой, матерный задор знатно поутих, уступив место тяжелейшему похмелью, дикой утренней разбитости и той глухой боли, что копилась все эти три года плена. На ней был простой домашний свитер, а волосы торчали в разные стороны. Чуть поодаль, у плиты, спиной к ней стоял Вахит - уже полностью одетый, собранный, молча помешивающий что-то в эмалированной кастрюле. По кухне аппетитно разливался запах наваристого мясного бульона. На краю стола исходила густым паром огромная фарфоровая кружка с крепким чёрным кофе.

- Живой, Гранит? - Саша подняла на Валеру воспалённые, заспанные глаза, в которых, впрочем, уже не было вчерашней паники и суеты. Она потянулась к кружке с кофе, жадно сделала несколько глотков, поморщилась и уставилась на Турбо. - Мелкие как?

- Спят на диване. Оба, - тихо ответил Валера, присаживаясь на соседний стул и устало опираясь локтями о деревянную поверхность. Он перевёл взгляд на Вахита, чьи плечи заметно расслабились при упоминании детей, а затем снова посмотрел на Сашу. Голос его дрогнул, когда он произнёс: - Саш... Майя не глухая. И не немая она. Она слышит. Всё слышит и понимает. Она мне кивнула, когда я спросил, знает ли она, что я её отец.

Рука Саши с кружкой замерла на полпути к столу. Оставшийся кофе едва не плеснул ей на пальцы. Она медленно перевела взгляд на Валеру, и её губы, до этого сжатые в тонкую линию, заметно задрожали. Вахит у плиты тоже замер, перестал мешать бульон и медленно, с каким-то благоговейным шоком обернулся к другу.

- Чё ты несёшь, Турбо?.. - шёпотом спросила Саша, и в её прокуренном, уставшем голосе прорезалась жуткая, отчаянная, почти безумная надежда. - Мы её двум профессорам в Москве показывали под чужими фамилиями, бабки бешеные платили. Они руками разводили, говорили - органика, последствия гипоксии в подвале, шансов ноль, оформляйте инвалидность, она у вас овощем расти будет...

- Профессора твои - козлы дипломированные, - жёстко, но с трудом сдерживая подступающие к горлу слёзы радости, отрезал Валера. - Она среагировала на ульянину колыбельную. Замерла вся. А потом я заглянул ей в глаза и спросил. Саш, она посмотрела на меня и кивнула. Сама. Осознанно. Она не инвалидка у нас, понимаешь? Она просто забилась, испугалась всего этого ментовского пиздеца, что вокруг вас происходил, закрылась в себе. Мы её вытащим. Я её в Питер увезу, лучшим врачам покажу, немецким, шведским, мне плевать, сколько это стоит, всю контрабанду порта на это пущу. Она заговорит у нас. Ещё перекрикивать Марка будет.

Саша закрыла лицо ладонями, резко опустив голову на стол, и сквозь её пальцы потекли тихие, горячие, беззвучные слёзы - первые утренние слёзы абсолютного облегчения за последние три года. Вахит молча подошёл к ней со спины, положил свои огромные, покрытые шрамами ладони на её плечи и крепко, надёжно сжал. Саша не отстранилась, наоборот, сильнее прижалась затылком к его животу, принимая эту молчаливую казанскую поддержку.

- Ну слава богу... - прохрипела она из-под ладоней, судорожно вытирая щёки рукавом свитера. - Хоть какая-то хорошая новость в этом блядском цирке. Значит, не зря... Всё было не зря, Вахит.

Валера смотрел на них, и внутри впервые за долгое время теплело. Но договаривать они не стали.

Вдруг из рации на поясе Валеры раздался короткий писк, а затем сквозь шипение послышался голос Седого:

- Шеф, барсука отмыли. Одежду сменили, накормили. Парень чист, как стёклышко, сидит в летней бане, чай с баранками доедает. Деньги при нём. Какие будут указания?

Валера усмехнулся, вспомнив ночной абсурд с Толяном, который разбавил их трагедию чистыми комедийным шоком.

- Вывези его за периметр, Седой. Подальше, к трассе. И проследи, чтобы дорогу сюда он забыл навсегда.

- Принял, шеф. Выполняю.

Валера отпустил тангенту рации и уже собирался попросить у Вахита налить ему немного горячего бульона, как его натренированный в питерских подвалах слух уловил едва заметное изменение в тишине дома. Из-за приоткрытой кухонной дверь, по коридорам, через акустику высоких потолков особняка, донёсся звук с самого верхнего, третьего этажа.

Это не был плач детей. Это не был шорох мыши. Это был звук заскрипевших пружин тяжёлого матраса в спальне Ульяны, а затем - шуршание одеяла и едва слышный, прерывистый вздох взрослого человека.

Ульяна проснулась.

Валера мгновенно подобрался, его тело отреагировало быстрее мыслей - мышцы напряглись, а взгляд намертво прилип к потолку кухни. Он слушал так чутко, что, казалось, различал каждое движение наверху.

Там, на третьем этаже, Ульяна сидела на краю кровати. Её нервная система, выдавшая до этого жёсткий психоз и семидневную бессонницу, после глубокого, мертвецкого сна наконец-то пришла в норму. Логика, холодный разум и расчётливая сталь Лисы возвращались к ней с каждым утренним вдохом. Она не бежала, не кричала и пока не спешила спускаться вниз. Она сидела в тишине своей комнаты, глядя на свои бледные ладони, и её благородные русо-рыжие волосы мягким облаком падали на плечи. Она вспоминала каждую деталь прошлой ночи, понимая, что её трёхлетний капкан наконец-то разлетелся в щепки. Она собиралась с силами, прежде чем сделать первый шаг навстречу прошлому, которое вернулось, чтобы забрать её.

Валера медленно поднялся со стула, чувствуя, как сердце начинает стучать в самый подбородок.

- Она проснулась, - тихо, одними губами сказал он Саше и Вахиту, оборачиваясь к двери. - Я наверх.

Валера не просто пошёл - он сорвался с места так, словно от этих нескольких секунд зависела вся его оставшаяся жизнь. Тяжёлая дубовая дверь кухни с грохотом отлетела в сторону, ударившись о стену, но Турбо даже не обернулся. Он практически взлетел по лестнице. Без тяжёлых уличных ботинок, которые он, слава богу, скинул ещё ночью в холле вместе с пропитанной порохом и питерским дымом кожаной курткой, его шаги в одних носках были почти бесшумными. Он двигался быстро, как большая тень, легко преодолевая ступени.

Вся его питерская выдержка, вся эта напускная, гранитная холодность, которой он три года прикрывал выжженную пустыню в груди, сейчас осыпалась мелкой окалиной. Ему было плевать на конспирацию, плевать на рацию, плевать на то, что внизу Сашка и Вахит переглянулись с немым пониманием. Наверху, на третьем этаже, за закрытой дверью спальни, дышала Ульяна. Живая. Настоящая. Пришедшая в себя.

Он преодолел второй этаж за мгновение, пронёсся в одних брюках и тёмной дорожной рубашке мимо пустующей детской и выскочил на финишную прямую короткого коридора третьего этажа. Здесь, у самой двери её спальни, Валера на секунду замер, тяжело и шумно дыша. Сердце колотилось в рёбра с такой силой, что в ушах стоял сплошной гул. Им нужно было побыть вдвоём. Наедине. Без свидетелей, без детского плача, без матерных тирад Саши и суровых докладов Седого. Им нужна была эта комната, чтобы просто запереть дверь и спрятаться от всего мира, который три года рвал их на части.

Валера протянул дрожащую руку, накрыл ладонью позолоченную ручку двери и мягко нажал вниз. Движение вышло плавным, бесшумным. Дверь поддалась без единого звука.

Ульяна сидела на краю огромной кровати, спиной к выходу. Солнечные лучи падали на её плечи, подсвечивая благородный русо-рыжий оттенок её густых волос, которые крупными волнами спускались по спине до самой талии. На ней был шёлк - лёгкий, струящийся домашний халат, который сейчас казался слишком большим для её исхудавшего, измождённого тела. Она не повернулась на звук открывающейся двери. Лиса сидела неподвижно, глядя на свои бледные, тонкие пальцы, словно пыталась заново собрать по кусочкам собственную реальность. Она знала, кто вошёл. Она по запаху, по тяжёлому, ровному дыханию, по самому присутствию этого человека в пространстве поняла - это он. Не призрак, не морок, не порождение семидневного бреда.

Валера сделал шаг внутри комнаты и тихо, спиной, прижал дверь обратно к косяку. Щёлкнул замок. Этот щелчок стал сигналом, разрушившим плотину, которая сдерживала их три долгих, проклятых года.

Ульяна резко, всем телом развернулась. Её зелёные глаза, теперь абсолютно чистые, ясные, без налёта того безумного тумана, что пугал всех ночью, встретились со взглядом Валеры. Секунду в комнате стояла такая звенящая тишина, что слышно было, как за окном падает с ветки тяжёлый ком подтаявшего снега. А затем Ульяна издала короткий, хриплый, рвущий лёгкие звук и буквально бросилась к нему.

Она не побежала - она полетела навстречу, словно падала в пропасть и Валера был её единственной возможностью спастись. Ульяна врезалась в его широкую грудь на полной скорости, с ходу мёртвой хваткой вцепляясь пальцами в тонкую ткань его рубашки, сминая её, выкручивая, будто пыталась пробиться сквозь одежду к самому сердцу, прижаться к живой, горячей коже.

И в ту же секунду её прорвало. Из груди вырвался такой дикий, надрывный, страшный плач, какого Валера никогда в жизни не слышал от взрослых людей. Это были слёзы обо всём разом. Слёзы об упущенном времени, о трёх годах, которые у них украли, закопав в глухие подмосковные леса и питерские портовые разборки. Слёзы от дикого, сумасшедшего счастья, что он жив, что его можно потрогать, что он не сгнил в казанской земле, как шептал ей на ухо Куприянов. Она рыдала так неистово, словно из неё вместе со слезами выходил весь тот подвальный холод, весь страх за Марка и Майю, вся та стальная, нечеловеческая маска Лисы, которую ей приходилось носить ради выживания мелких.

Хватка Ульяны была настолько сильной, отчаянной и внезапной, что Валера, не ожидавший такого напора от её хрупкого тела, покачнулся. Тканевые носки скользнули по гладкому ковролину, колени подогнулись под тяжестью её веса и собственного эмоционального шока, и он, не удержав равновесия, почти упал, тяжело опустившись прямо на пол у дверя. На коленях, спиной привалившись к дубовой створке.

Но Ульяна даже не заметила этого падения. Ей было абсолютно плевать, где они находятся - на шёлковых простынях или на полу у порога. Она продолжала крепко, исступлённо обнимать его, закинув руки ему за шею, утыкаясь лицом в изгиб его плеча, прямо в воротник рубашки. Её тело содрогалось в сильнейших, рваных судорогах. Каждое её дыхание сопровождалось судорожным, хриплым всхлипом.

Она не могла говорить. Горло сдавило спазмом, истерика, которая копилась седьмые сутки бессонницы и три года плена, теперь подступила к самому подбородку, перекрывая кислород. Ульяна просто держалась за него. Держалась так, словно если она отпустит его хоть на миллиметр, весь этот замок, солнце за окном, проснувшиеся дети и сама её жизнь рассыплются в пыль. Она рыдала навзрыд, громко, не стесняясь своей слабости, содрогаясь всем своим существом от этой невыносимой, оглушающей радости, смешанной с вековой болью.

Валера обхватил её своими огромными, сильными руками, намертво замыкая кольцо объятий. Он прижал её к себе так крепко, что, казалось, между их телами не осталось воздуха. Рубашка трещала под её пальцами, а он сам, чувствуя, как ткань на плече мгновенно становится мокрой от её горячих слёз, уткнулся лицом в её русо-рыжие, пахнущие домашним теплом волосы. На глазах Гранита, который не моргая смотрел в стволы питерских конкурентов, тоже вовсю текли слёзы - крупные, злые, очищающие.

- Ш-ш-ш... Маленькая моя. Красивая моя. Ну всё, всё, Улька, - его голос, обычно низкий и хриплый, сейчас звучал удивительно мягко, бережно, словно он убаюкивал не взрослую женщину, прошедшую через криминальный ад, а маленького, напуганного до смерти ребёнка. Действительно как ребёнка. Валера мерно, плавно покачивал её из стороны в сторону, сидя на полу, баюкая её истерику, баюкая её боль. - Всё, тише, моя хорошая. Я здесь. Я держу тебя, видишь? Слышишь меня, Уль? Я держу тебя.

Он целовал её в макушку, в висок, в мокрую от слёз щёку, перебирал пальцами её длинные волосы, путаясь в них, и продолжал задавать эти тихие, риторические вопросы, которые сейчас были нужнее любых клятв:

- Видишь, я живой? Живой я, Красивая. Посмотри на меня. Я рядом. Больше никто к тебе не прикоснётся. Никто не запрёт. Никаких подвалов, Уль, слышишь? Никаких ментов. Я держу тебя, видишь? Чувствуешь, как сердце бьётся? Это моё сердце. Твоё. Больше никакой командировки, всё закончилось. Пацаны наши здесь. Вахит внизу, Сашка здесь... Всё, маленькая, отплакались.

Ульяна только сильнее сжимала пальцы на его спине, её ногти едва ли не протыкали плотную ткань рубашки. Из её горла вырывались глухие, неразборчивые звуки, похожие на стоны раненого зверя, который наконец-то добрался до своего логова. Она качала головой, теснее прижимаясь к его шее, ловя губами его кожу, его дыхание, будто пыталась напитаться им на сто лет вперёд. Её рыдания становились чуть тише, переходя в глубокие, прерывистые вздохи, но тело продолжало мелко, непрерывно дрожать, как в лихорадке.

Валера не отпускал. Он сидел на полу, вытянув свои длинные ноги вдоль ковра, полностью заблокировав дверь своим телом, создавая для неё личную, неприступную крепость прямо здесь, у порога. Он понимал, что эта истерика - самое лучшее, что могло с ней случиться. Ей нужно было выреветь эту Лису. Нужно было смыть с себя эту грязь, этот запах Куприянова, эти три года одиночества, когда приходилось быть сильной за двоих, за троих, за весь их погибший мир.

- Плачь, моя хорошая, плачь, - шептал он, гладя её по напряжённой, вздрагивающей спине. - Пусть всё уходит. Я держу тебя. Никуда не отпущу. Пусть хоть весь мир рухнет, я с места не сойду. Слышишь? Я держу тебя, Уль...

Постепенно, минута за минутой, сумасшедший ритм её сердца начал выравниваться. Дикие, рвущие душу рыдания перешли в тяжёлое, частое дыхание. Ульяна медленно, очень медленно начала ослаблять хватку на его шее, но руки её всё равно оставались на его плечах. Она чуть отстранилась - ровно на столько, чтобы её заплаканное, покрасневшее лицо с размазанными по щекам слезами оказалось напротив его лица.

Она смотрела на него так, словно видела впервые, бережно прижимая ладони к его щекам, очерчивая пальцами шрамы, которых раньше не было, изучая каждую новую морщинку вокруг его зелёных глаз. Её губы разомкнулись, она попыталась что-то сказать, сделать первый осознанный выдох в их новой жизни, но голос всё ещё подводил её, оставляя в комнате лишь звенящее предвкушение самого главного разговора.

Она бережно держала его лицо в своих ладонях, и её пальцы, всё ещё влажные от слёз, мелко подрагивали, очерчивая новые шрамы на его скулах. Зелёные глаза Ульяны, обрамлённые влажными ресницами, исступлённо всматривались в каждую чёрточку, будто она пыталась выжечь этот облик на сетчатке, защищаясь от возможного обмана зрения. Её губы шевелились беззвучно, ловя воздух, пока наконец из самой глубины груди не вырвался сорванный, хриплый шёпот:

- Живой... Господи, Валерка... ты живой...

Этот звук, этот её настоящий, чистый голос, лишённый ледяного тона столичной Лисы, ударил Валеру под дых. Он перехватил её запястья, целуя ладони, прижимаясь к ним губами.

- Живой, маленькая моя. Живой, - вторил он, закрывая глаза. - И я, и Зима. Вахит внизу, на кухне, Сашке бульон варит. Мы все здесь.

- Вахит живой... - повторила она, и на её губах мелькнула слабая, шальная улыбка сквозь новые слёзы. Но эта вспышка радости длилась всего секунду.

Вдруг Ульяна замерла. Её ладони на его щеках похолодели, а зрачки расширились от внезапного, жуткого осознания, которое обухом прилетело в её оживающую голову. Всё её тело напряглось, как струна, готовая лопнуть. Осознание окатило её ледяной волной, вымывая остатки похмельного беспамятства.

Братья. Вова и Марат.

- Вova... - выдохнула она, и в её голосе звенящим набатом заиграл чистый, первобытный ужас. - Валер, что с Вовкой? Что с Маратиком? Куприянов сказал... он сказал, что «Универсама» больше нет. Показывал фотографии. Сказал, что вас всех... в Питере, в подворотнях...

Она судорожно схватила его за воротник рубашки, притягивая к себе, её дыхание стало рваным. Вова Адидас был её старшим братом. Да, по паспорту разница в три года, Вовка успел пройти Афган, пока она взрослела, но они всегда были как близнецы. С самого детства в Казани между ними существовала эта жуткая, необъяснимая ментальная связь. Они чувствовали друг друга на расстоянии. Когда Вова горел в Кандагаре, Ульяна училась в Москве, в академии МВД, и ей бывало физически плохо - сердце заходилось в тисках, дышать не могла, выла по ночам в подушку в общежитии, зная, подсознательно зная, что брату там, за тысячи километров, выворачивают душу наизнанку.

И теперь ей стало по-настоящему страшно. Жутко до дурноты.

- Если вы живы... значит, и они? - Ульяна всматривалась в его лицо с такой надеждой, что Валере захотелось завыть от боли. - Валер, скажи мне. Ему же факты все привезли. Сказали - Волга ушла под воду, девки мертвы, тела не нашли из-за течения. Ему же все факты кричали, что меня больше нет! А Вовка... я же знаю его, он же чувствовал. Он же сидел там, в Казани, или где он сейчас... и с ума сходил. Факты говорят - труп, а внутри него всё выло, что я дышу! Представляешь, каково ему было? Каково это - верить бумажкам и хоронить сестру, когда у тебя под сердцем живая нить тянется?!

Валера молчал, крепко сжимая её плечи. Он знал, что Вова Адидас после «смерти» девчонок почернел, замкнулся в себе и ушёл в такую глухую оборону, из которой его не могли вытащить ни дела, ни пацаны.

- Уль, они живы. Оба живы, - тихо, но твёрдо сказал Турбо, пытаясь унять её дрожь. - Вова в Казани дела держит, Марат при нём. Никто их не тронул. Куприянов вас развёл, как детей. Вас заставил думать, что мы в земле, а нас - что вы на дне Казанки.

Ульяна откинула голову назад, уткнувшись затылком в дубовую дверь. Из её груди вырвался страшный, горький смех, переходящий в тихий стон.

- Живы... - Ульяна закрыла глаза, и крупные слёзы покатились по её вискам, теряясь в русо-рыжих волосах. - А как нас хоронили, Валер? Как? Мы же тут сидели, в этом подмосковном склепе, как крысы. Лисой я только потом стала, в Москве, когда зубы отрастила и Куприянова под себя сминать начала... А там, в Казани, я Улькой была. Сестрой Адидаса. Девчонкой Турбо.

Она резко открыла глаза, и в них плеснулась дикая, невыносимая казанская тоска по родному дому.

- Они ведь гробы зарывали, да? - её голос сорвался на шёпот, пальцы судорожно сжались на его руках. - Скажи мне, Валер, ты же знаешь... Нас закопали? Пустые гробы на кладбище отвезли? Вовка стоял над моей могилой? Маратка плакал? Мама... мама жива вообще после этого?! Куприянов мне ничего не говорил, он только улыбался, тварь ментовская. Я три года живу с мыслью, что на Киндере стоит чёрный крест с моим именем, а в земле - пустота. Только камни или одежда старая, чтобы вес был... Расскажи мне, Валер. Мне надо знать, как нас хоронили. Нам нужно всё это выгрести из себя, иначе я дышать не смогу.

Валера смотрел на неё - измученную, сильную, его Красивую Лису, которая прямо сейчас ломала свои стальные доспехи, превращаясь обратно в ту казанскую девчонку, ради которой он три года назад готов был разнести весь мир. Он обнял её крепче, прижимая её голову к своей рубашке, чувствуя, что этот разговор - только начало их долгого, мучительного возвращения с того света.

Валера молчал. И это его молчание, тяжёлое, как могильная плита, оборвало горький смех Ульяны. Она замерла, вглядываясь в его потемневшие зелёные глаза, и прочитала в них всё то, о чём он пытался умолчать.

Турбо слишком хорошо помнил тот проклятый август 1989-го. Помнил, как чёрная «Волга» ушла на дно Казанки, как пузыри воздуха поднимались из мутной речной воды. Помнил, как Вова Адидас, её старший брат, её близнец по духу, стоял на берегу этой проклятой реки и рыдал. Рыдал так, что у него срывался голос, превращаясь в сиплый, звериный вой. Вовка, прошедший Афган и хоронивший там пацанов под обстрелами, в тот день сломался окончательно. Он выл на глазах у всего «Универсама», падал на колени в прибрежную грязь, и его пришлось силой держать вчетвером, потому что Адидас рвался прыгнуть туда, в холодную глубину, следом за сестрой. Он сам хотел сдохнуть в ту секунду. И хоронили их на Киндере именно так - в закрытых, тяжёлых гробах, забитых землёй и камнями для веса, над которыми плакала вся Казань.

Но Валера не мог, не имел права сейчас всё это рассказать. Он видел, на каком тонком волоске висит её сознание. Ульяна плохо, чудовищно плохо переживала это возвращение памяти. Стальные доспехи Лисы, которые она ковала в Москве три года, рассыпались, обнажая израненную, забитую в угол подвала Ульку.

Понимая, что её сейчас накроет, Валера ещё крепче прижал её к своей рубашке, обхватив руками намертво, готовый держать её всем своим весом на случай, если ночной психоз повторится.

- Уля, тихо... Не думай об этом, слышишь? - глухо зашептал он, утыкаясь носом в её волосы. - Не надо, малышка, всё позади...

Но его молчание сработало хуже любого раскалённого железа. Разум Ульяны, привыкший за три года просчитывать ходы и додумывать самые страшные сценарии, мгновенно дорисовал картину. Пустота. Закрытые гробы. Вовка, сходящий с ума от ментальной боли и рвущий на себе волосы у свежей могилы. Мама, чьё сердце могло просто не выдержать этого известия. Марат, у которого асфальт ушёл из-под ног.

- Ты молчишь... - прохрипела она, и её глаза вдруг дико округлились. - Ты молчишь, потому что они... они хоронили пустые ящики... Вовка... Вовка выл, да? Он выл, Валер?!

Её тело в его руках вдруг странно, неестественно выгнулось. Это не был тот ночной психоз, когда она в безумии кричала колыбельную и бросалась на стены. Это было совсем другое. Страшное. Настоящее.

Ульяну внезапно заколотило в жутких, высокоамплитудных судорогах. Её челюсти с оглушительным стуком замкнулись, лицо мгновенно посинело, покрываясь мертвенной бледностью, а изо рта пошла густая белая пена. Глаза закатились так, что остались видны только чистые, налитые кровью белки. Сама её плоть будто превратилась в натянутый стальной трос - она забилась в руках Валеры с такой силой, что чуть не вывернула себе суставы.

- Блядь! Уля! - рявкнул Валера, и весь его питерский авторитет испарился, уступив место первобытному, животному страху.

Он сообразил мгновенно. На асфальте в Казани и в питерских притонах они с Вахитом не раз откачивали пацанов от передоза - там всё было понятно: ложкой зубы разжать, по венам ударить, в чувство привести. Но это было совсем не похоже на передоз. Это был страшный, полноценный припадок, от которого кости трещали.

Валера завалил её на бок прямо на ковролин, навалился сверху всем телом, блокируя её бьющиеся конечности, чтобы она не разбила голову о дубовую дверь. Его пальцы, дрожащие от ужаса, мёртвой хваткой вцепились в её подбородок. Он с силой рванул её челюсть вниз, рискуя быть искусанным в кровь, и засунул свои пальцы ей в рот, судорожно пытаясь поймать и зафиксировать её язык, чтобы он не завалился в горло и она не задохнулась прямо у него на руках.

- Уля, дыши! Сука, дыши, Уля! - орал Валера, чувствуя, как его собственные слёзы страха капают на её искажённое судорогой лицо. - Не смей, слышишь?! Не смей умирать!

Припадок длился минуты три, которые для Валеры показались вечностью в аду. Он держал её, чувствуя, как под его ладонями колотится её измученное тело, пока наконец судороги не начали спадать. Ульяна тяжело, со свистом сделала первый глубокий вдох, её челюсть обмякла, а глаза медленно вернулись в нормальное положение, хотя взгляд оставался абсолютно стеклянным, блуждающим и ничего не понимающим. Она дышала тяжело, как загнанная лошадь, полностью обессиленная.

Валера сидел над ней на коленях, его рубашка была мокрой от пота и её пены, руки тряслись так, словно он держал оголённый провод. Его прорвало. Страх, переросший в неконтролируемую, защитную ярость отца и мужа, вырвался наружу криком.

- Ты мне ничего рассказать не хочешь?! - заорал он на всю спальню, хватая её за плечи и слегка встряхивая, пока она медленно приходила в себя. - Ты на эпилепсию когда последний раз проверялась, Уля?! Ты чё творишь вообще со своим организмом?!

Ульяна лежала на полу, слабо моргая. Разум возвращался к ней медленно, сквозь жуткую, давящую головную боль. Она посмотрела на Валеру, на его мокрое от слёз лицо, на его перепуганные до смерти глаза и тихо, едва слышно прошептала:

- Какая... какая эпилепсия, Валер?.. У нас в роду... никто не болел. Ни у отца, ни у матери... Это не моё.

- Дура ты, Лиса московская! - Валера в сердцах ударил кулаком по полу рядом с её головой, и этот звук выигрышно подчеркнул его отчаяние. - Каком кверху «не твоё»! Ты знать не знала, что эпилепсия - это не только когда от бабки по наследству передаётся?! Она, блядь, приобретённая бывает! От травм, от стресса дикого, от того, что ты три года в подвале как крыса жила и зубами воздух грызла под выстрелами! Ты себя до ручки довела, ты понимаешь это или нет?! Я чуть с ума сейчас не сошёл, пока твой язык держал!

Он кричал, а из его глаза продолжали течь слёзы. Это был крик человека, который только что чуть снова не потерял свою вселенную. Закончив орать, Валера резко обмяк, навалился на неё сверху и крепко, до хруста в её рёбрах, обнял, утыкаясь лицом в её русо-рыжую макушку. Он плакал навзрыд - громко, тяжело, по-мужски, выпуская весь тот ужас, который сковал его при виде её синеющего лица. Это было страшнее любой перестрелки. На асфальте ты знаешь, куда стрелять, а здесь - враг сидел внутри неё самой.

Ульяна слабой, совершенно лишённой сил рукой приобняла его за шею, гладя по кудрявым волосам. До неё только сейчас дошло, какой ад он только что пережил.

- Всё... всё, Валерка... тихо, - прошептала она, и её голос понемногу крепчал. - Прости меня. Я не знала. Правда не знала. В Москве просто голова часто болела... Думала - усталость. Больше не буду, честное слово.

Валера глубоко вздохнул, утирая лицо ладонью. Припадок полностью отступил, оставив после себя лишь жуткую утреннюю слабость. Он аккуратно поднял Ульяну с пола, перенёс её на кровать и уложил на мягкие подушки, укрыв одеялом до самого подбородка. Сел рядом на край матраса, взял её холодную ладонь в свои руки и нежно поцеловал в лоб.

- Всё. Разговор окончен, - твёрдо, не терпящим возражений тоном Гранита произнёс он. - Сейчас ты закрываешь свои красивые зелёные глаза и спишь. Минимум до вечера.

- Валер, какой спать? - попыталась воспротивиться Ульяна, приподнимая голову. - День на дворе. Там Саша, Вахит... Мелкие проснулись, их кормить надо, Майе лекарства... Мне надо вниз.

- Я сказал - спать, - Валера аккуратно, но настойчиво надавил ей на плечо, заставляя лечь обратно. - С Сашкой и Вахитом я сам разберусь, бульон уже готов. С детьми я посижу лично. Никуда твой Марк не денется, он парень крепкий, уже сам по лестницам лазает. Ты мне лучше скажи, где смесь лежит.

Ульяна удивлённо округлила глаза:

- Какая смесь? Я их грудью кормлю, Валер. До сих пор.

Турбо на секунду завис, казанская простота на мгновение взяла верх над питерским авторитетом, но он быстро вернул контроль:

- Грудью - это ночью будешь. А сейчас ты спишь, у тебя молока после такого припадка всё равно нормального не будет, один адреналин. Сашка говорила, у вас тут есть сухие запасы на крайний случай. Где они? Марк-то ладно, он суп попьёт, а Майе это нужно. Ей успокаиваться надо, когда страшно, она без этого не уснёт. Говори, где банка.

Ульяна слабо, но очень тепло улыбнулась, глядя на то, как её суровый Турбо моментально включил режим заботливого отца.

- На кухне... в правом верхнем шкафчике, - тихо ответила она, чувствуя, как веки наливаются свинцовой тяжестью. - Там же бутылочки стерильные. Разводить тёплой водой - две ложки на сто грамм... Майя любит, чтоб чуть тёплая была.

- Разберусь. Инструктаж окончен, - Валера ещё раз поцеловал её в висок и поднялся с кровати. - Спи, Лиса. Папа на посту.

Ульяна закрыла глаза, и её сознание мгновенно утянуло в глубокий, спасительный сон без кошмаров. Она знала, что под этой дверью больше не стоит Куприянов. Там стоял её Валера.

Валера тихо прикрыл за собой дверь спальни, выдохнул и пошёл вниз, к детям, готовить свою первую в жизни детскую смесь. Восьмая глава была окончена, и рассвет 1992 года наконец-то принёс в этот дом долгожданный, выстраданный покой.