42.Давление
Саудовская Аравия встретила их жарой даже ночью. Джидда всегда казалась Эвелин странным городом — слишком ярким, слишком быстрым, слишком живым. Здесь всё будто существовало на предельной скорости: машины, музыка, люди, свет неоновых вывесок, отражающийся в стеклянных зданиях. Даже море рядом с трассой выглядело беспокойным. Идеальное место для Формулы-1. Идеальное место для того, чтобы начать ломаться под давлением.
После Бахрейна внимание к ним стало только сильнее. Слишком сильным. Каждое появление Эвелин рядом с Оскаром теперь обсуждали в интернете так, будто речь шла не о человеческих отношениях, а о новой стратегии команды. Фотографии с паддока разлетались за минуты. Видео их разговоров анализировали фанаты. Даже то, как Оскар смотрел на неё после заездов, превращалось в тему для обсуждений. И хуже всего было то, что вместе с романтизацией пришла жестокость.
Пока самолёт снижался над ночной Джиддой, Эвелин сидела у окна с телефоном в руках и молча листала ленту. Она сама не понимала, зачем продолжает это делать. Будто человек, который трогает больное место, заранее зная, что станет только хуже.
"Он слишком отвлекается."
"После возвращения Эвелин он стал эмоциональным."
"Любовь никогда не помогает выигрывать чемпионаты."
"Посмотрим, как он будет ехать под давлением."
Эвелин заблокировала экран. Тяжело выдохнула. И сразу почувствовала на себе взгляд Оскара.
— Опять?
Она покачала головой.
— Всё нормально.
— Ты ужасно врёшь.
Она усмехнулась уголком губ. Но телефон всё же убрала.
Оскар несколько секунд молчал. Потом осторожно накрыл её руку своей.
— Эв.
Она подняла взгляд.
— Не позволяй людям, которые никогда нас не знали, разрушать то, что между нами есть.
Его голос был спокойным. Тёплым. Рядом с ним снова становилось слишком легко чувствовать себя защищённой. Эвелин отвернулась к окну. Ночной город под ними сиял огнями. И внутри вдруг появилась странная мысль: а что, если однажды всё это действительно начнёт мешать ему?
Паддок Джидды был шумнее обычного. Уже с утра вокруг команды McLaren крутились журналисты, операторы, представители медиа. После хорошего результата в Бахрейне все начали говорить о шансах Оскара на сильный сезон. А вместе с этим — ещё активнее обсуждать его личную жизнь.
— Кажется, мы стали главной мыльной оперой Формулы-1, — пробормотала Эвелин, проходя через паддок.
Ландо, шедший рядом, тут же оживился.
— Наконец-то кто-то оценил мой актёрский талант.
Оскар закатил глаза.
— Ты вообще живёшь ради драм.
— Конечно.
Ландо повернулся к Эвелин.
— Но если честно, фанаты вас обожают.
Она невесело усмехнулась.
— Не все.
Ландо хотел что-то ответить. Но в этот момент рядом появились журналисты. И всё снова превратилось в хаос.
— Оскар! Как вы оцениваете свои шансы в этом уикенде?
— Эвелин, будете ли вы посещать все гонки сезона?
— Правда ли, что отношения помогают вам справляться с давлением?
Последний вопрос снова заставил Оскара напрячься. Эвелин почувствовала это сразу. Как меняется его взгляд. Как чуть сильнее напрягаются плечи.
— Я справляюсь с давлением благодаря своей команде и людям рядом со мной, — спокойно ответил он.
Журналист тут же продолжил:
— Но вы не считаете, что внимание к вашим отношениям может отвлекать?
И вот тут Оскар всё-таки раздражённо выдохнул. Совсем тихо. Но Эвелин услышала.
— Следующий вопрос.
Тренировки начались плохо. Очень плохо. Машина снова вела себя нестабильно, а сама трасса в Джидде не прощала даже малейших ошибок. Скорость здесь ощущалась почти пугающей. Слишком узкие стены. Слишком быстрые повороты. Слишком мало пространства для ошибки.
Эвелин наблюдала за первой практикой из боксов и чувствовала, как с каждой минутой внутри растёт напряжение. Не из-за результатов. Из-за него.
Оскар становился всё более раздражённым. Резче отвечал инженерам. Дольше сидел в машине между заездами. Почти не улыбался.
Она слишком хорошо знала: это начало.
После практики он вернулся в боксы с абсолютно закрытым выражением лица. Снял шлем. Бросил перчатки на стол.
— Машина не держится в быстрых связках.
Инженер что-то объяснял про настройки.
Оскар перебил:
— Я знаю, что вы пытаетесь сделать, но это не работает.
Голоса становились всё напряжённее. Механики старались не вмешиваться. Ландо молча наблюдал со стороны.
Эвелин стояла чуть дальше и чувствовала странную беспомощность. Потому что ненавидела видеть его таким. Измотанным. Злым. Слишком одиноким внутри собственного давления.
Позже, когда вокруг стало тише, она осторожно подошла к нему.
— Ты поел?
Оскар устало посмотрел на неё. И на секунду его взгляд снова стал мягче.
— Нет.
— Тогда пойдём.
— Эв, мне нужно...
— Оскар.
Она посмотрела на него так спокойно, что он всё-таки замолчал. Через двадцать минут они сидели в глубине моторхоума почти одни. Эвелин пила воду. Оскар ковырял вилкой еду, явно не чувствуя вкуса.
— Ты слишком переживаешь, — тихо сказала она.
Он усмехнулся. Без радости.
— Это моя работа.
— Нет.
Она покачала головой.
— Это уже не работа. Ты себя уничтожаешь.
Оскар откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Несколько секунд молчал. Потом тихо сказал:
— Я просто хочу быть достаточно хорошим.
Эвелин почувствовала, как внутри болезненно сжалось сердце. Потому что за всей уверенностью, скоростью и талантом в нём всегда жил этот страх. Страх не оправдать ожидания.
Она осторожно накрыла его руку своей.
— Ты уже достаточно хороший.
Он открыл глаза. И посмотрел на неё так, будто хотел поверить. Очень хотел. Но именно в этот момент чей-то голос прозвучал совсем рядом:
— Ну конечно.
Эвелин обернулась. Возле моторхоума стояли двое журналистов. Один из них усмехнулся:
— Теперь понятно, почему у вас проблемы с концентрацией.
Тишина наступила мгновенно. Тяжёлая. Опасная.
Оскар медленно поднялся со стула. И Эвелин сразу поняла: сейчас будет плохо.
— Что ты сказал?
Его голос стал слишком спокойным. Журналист пожал плечами.
— Люди просто обсуждают очевидное.
Оскар сделал шаг вперёд.
— Тогда "люди" могут сначала научиться уважать чужую личную жизнь.
— Оскар
Эвелин осторожно коснулась его руки. Но он уже был слишком зол.
— Нет, серьёзно.
Он смотрел прямо на журналиста.
— Вы приходите сюда говорить о гонках или обсуждать мою девушку?
Вокруг стало подозрительно тихо. Даже механики начали оборачиваться. Журналист нервно усмехнулся.
— Мы просто задаём вопросы.
Оскар резко выдохнул. И впервые за долгое время Эвелин увидела в нём ту ярость, которую он обычно скрывал.
— Тогда задавайте вопросы обо мне, а не пытайтесь сделать из неё проблему.
После этого он развернулся и ушёл. Даже не оглядываясь. Эвелин догнала его уже возле выхода из паддока.
— Оскар.
Он остановился. Но не повернулся сразу. Она подошла ближе. И только теперь увидела, насколько он напряжён.
— Ты не должен был срываться.
Он усмехнулся. Горько.
— А ты не должна читать весь тот бред про себя.
Эвелин несколько секунд молчала. Потом тихо сказала:
— Но вдруг они правы?
Он резко повернулся к ней.
— Не говори так.
— Почему?
Её голос дрогнул впервые за весь разговор.
— Потому что я вижу, как тебе тяжело.
Оскар замер.
— И если однажды ты начнёшь проигрывать...
Она отвела взгляд.
— Я не хочу быть причиной.
Несколько секунд он просто смотрел на неё. Словно не верил, что она действительно думает об этом. Потом медленно подошёл ближе. Так близко, что ей пришлось поднять голову.
— Эвелин.
Тихо. Очень серьёзно.
— Самое тяжёлое в моей жизни было не проигрывать гонки. Самое тяжёлое было жить без тебя.
Она почувствовала, как внутри снова рушится вся защита. Но страх всё равно оставался. Потому что любить человека из мира Формулы-1 — значит каждый день учиться жить рядом с давлением.
Вечером Джидда сияла огнями. Но в их номере царила тяжёлая тишина. Эвелин сидела на кровати, завернувшись в одеяло, пока Оскар стоял у окна. Они почти не разговаривали после паддока. Не потому что злились. Просто оба слишком много думали.
Наконец Оскар тихо сказал:
— Ты правда считаешь себя проблемой?
Эвелин опустила взгляд.
— Иногда.
Он медленно повернулся. И в его глазах было столько усталости, что у неё снова защемило сердце.
— Ты знаешь, почему я сейчас вообще выдерживаю всё это?
Она молчала. Оскар подошёл ближе. Сел перед ней на корточки.
— Потому что впервые за долгое время у меня есть человек, рядом с которым я могу быть не гонщиком. Просто собой.
Эвелин почувствовала, как к горлу подступает ком.
— Но я боюсь, что однажды этого окажется недостаточно.
Оскар медленно покачал головой.
— Тогда ты вообще меня не знаешь.
И в этот момент она вдруг поняла:
они оба всё ещё учатся быть вместе заново. Не как раньше. Глубже. Честнее. Сложнее.
Ночью Эвелин долго не могла уснуть. Оскар уже спал рядом, уставший после бесконечного дня. А она лежала и смотрела в потолок, слушая его ровное дыхание.
И вдруг поняла одну простую вещь: любовь — это не когда перестаёт быть страшно. Любовь — это когда ты всё равно остаёшься.