Глава 15: «Репетиция»
(21–24 декабря)
Студия «Lunar Entertainment» находилась на тридцать седьмом этаже того же здания, где они подписали контракт. Это было просторное помещение с звукоизолированными стенами, новейшим оборудованием и панорамным окном, из которого открывался вид на реку Ханган. Когда Джисон впервые переступил порог, у него перехватило дыхание.
— Здесь микшерный пульт стоит больше, чем вся моя квартира, — прошептал он, проводя пальцами по панели.
— Вся твоя квартира стоит меньше, чем кофе в автомате на первом этаже, — заметил Минхо. — Но теперь это неважно. У нас есть бюджет.
— У нас есть студия, — поправил Джисон. — Это другое.
— Это начало.
Они начали репетировать в тот же день. Пак Сонхо выделил им не только студию, но и команду: звукорежиссёра, осветителя, ассистента, который приносил кофе и заказывал еду. К ним приставили молодого человека по имени Сону — тощего парня в очках, который говорил быстро и много, но дело своё знал.
— Презентация будет здесь, в малом зале на втором этаже, — объяснил он, раскладывая на столе схему помещения. — Это камерное пространство на сто человек. Мы пригласим журналистов, блогеров, пару селебрити для шума. Живой звук, живой свет. Вы будете играть вживую. Вопросы?
— У нас нет аранжировок для живого выступления, — сказал Джисон.
— У нас есть три дня, — ответил Минхо.
— У нас есть три дня, — повторил Сону и улыбнулся так, словно это было отличной новостью.
Джисон застонал и уронил голову на стол.
Но работа началась.
Первый день был хаосом. Они попытались сыграть «Frozen Flame» — и поняли, что трек, созданный в студийных условиях, с наложениями, обработкой и сведением, звучит на живых инструментах совсем иначе. Скрипка Минхо, такая выразительная в записи, терялась на фоне бита. Голос Джисона, привыкшего петь в наушники, в пустом зале звучал плоско и неуверенно.
— Стоп, стоп, стоп, — звукорежиссёр, мужчина лет сорока по имени Ко-сенсэй, махнул рукой из аппаратной. — Давайте заново. И в этот раз — громче. Вы не в студии. Вы на сцене. Вас должны слышать с последнего ряда.
— В зале нет последнего ряда, там всего сто мест, — заметил Минхо.
— Не умничайте.
Они попробовали снова. И снова. И ещё раз. К вечеру у Джисона сел голос, у Минхо затекли пальцы, а звукорежиссёр выпил четыре чашки кофе и начал смотреть на них с тихим отчаянием.
— На сегодня хватит, — объявил Сону, заглянув в студию. — Завтра продолжим. Я заказал ужин.
— Я не голоден, — буркнул Джисон.
— Я тоже, — сказал Минхо. — Но я поем. Нам нужны силы.
Они сидели в пустой студии, жевали холодный токпокки и молчали. За окном темнело. Огни города отражались в тёмной воде Хангана.
— Я никогда не выступал, — сказал наконец Джисон. — Не так. Не перед людьми. Я вообще не уверен, что смогу.
— Сможешь.
— Откуда ты знаешь?
Минхо отложил палочки и повернулся к нему.
— Когда я умер, — сказал он, — я думал, что это конец. Что больше никогда не буду играть. Что моя музыка умерла вместе со мной. Но прошло сто лет — и я здесь. В этой студии. С этой скрипкой. С тобой. — Он сделал паузу. — Если я смог вернуться с того света, ты сможешь выйти на сцену.
Джисон долго смотрел на него. А потом тихо рассмеялся.
— Ты всегда используешь этот аргумент? «Я был мёртвым, а ты ноешь из-за сцены»?
— Работает?
— Немного.
— Тогда ешь токпокки. Завтра будет лучше.
Второй день действительно оказался лучше.
Они пришли в студию рано, ещё до приезда команды, и начали с самого сложного — с «Echoes». Минхо предложил изменить аранжировку: убрать электронный бит, оставить только скрипку и голос. Джисон, поколебавшись, согласился. Они прогнали трек раз, другой, третий — и постепенно начало получаться. Скрипка Минхо заполняла пространство, голос Джисона ложился на неё, как на подушку. Без обработки, без наложений — чистая музыка, рождённая здесь и сейчас.
Ко-сенсэй, приехавший к полудню, послушал их прогон и впервые за два дня улыбнулся.
— Вот это — оно, — сказал он. — Оставьте так. Не трогайте.
К вечеру у них были готовы три трека из пяти. «Frozen Flame» всё ещё хромал, но Сону заверил, что «сыроватый звук — это часть образа, инди-эстетика, публика такое любит». Джисон не был уверен, что это комплимент, но спорить не стал.
На третий день случился прорыв.
Они репетировали «Порог» — последний, самый личный трек альбома. Тот самый, который Минхо сочинил в ночь первого снега. Тот, в котором были слова: «Я сто лет стоял на пороге, боясь шагнуть. А ты взял меня за руку и сказал: иди».
И вот, в середине второго куплета, Джисон вдруг забыл текст. Просто забыл — слова вылетели из головы, оставив звенящую пустоту. Скрипка Минхо продолжала играть, но голос молчал. Тишина затянулась на секунду, две, три.
А потом Минхо запел.
Он никогда не пел на репетициях. Только подыгрывал на скрипке, иногда добавлял бэк-вокал — тот самый «вой», который стал визитной карточкой 25/8. Но сейчас он открыл рот и запел — чисто, высоко, без единой фальшивой ноты.
«Не бойся забыть слова. Я помню их за нас обоих. Не бойся упасть. Я подхвачу.»
Это был не текст трека. Это была импровизация. Чистая, рождённая моментом.
Джисон стоял с открытым ртом, забыв, что он вообще должен петь. А Минхо продолжал — скрипка в одной руке, голос, звенящий в тишине студии. И это было так красиво, так неожиданно, что Ко-сенсэй в аппаратной забыл про кофе, а Сону, пришедший с очередной порцией заказанной еды, замер на пороге.
Когда импровизация закончилась, в студии повисла тишина. Потом Ко-сенсэй нажал кнопку переговорного устройства и сказал:
— Это. Оставьте это. Вставьте в трек. Я не знаю, что это было, но это гениально.
— Я просто... — Минхо выглядел растерянным. — Ты замолчал. Я подумал, что нужно заполнить паузу.
— Ты заполнил её лучше, чем я когда-либо смог бы, — сказал Джисон. — Почему ты раньше не пел?
— Потому что я не певец. Я скрипач. Я не умею петь.
— Ты только что спел идеально.
— Это была импровизация. Это не считается.
— Считается, — твёрдо сказал Ко-сенсэй. — С этого момента у вас две вокальные партии. Привыкайте.
Минхо открыл рот, чтобы возразить, но Джисон остановил его, положив руку на плечо.
— Пятое правило, — напомнил он. — Не врать. Ты спел. Это было прекрасно. Признай это.
Минхо закрыл рот и посмотрел на него с выражением, в котором смешались раздражение, смущение и что-то ещё — что-то тёплое, спрятанное глубоко, но всё равно заметное.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Я спою. Но только если ты перестанешь забывать текст.
— Договорились.
Двадцать четвёртого декабря, за день до презентации, они устроили генеральный прогон.
В малом зале на втором этаже было пусто и темно. Сону включил половину софитов, чтобы создать атмосферу, и расставил на сцене инструменты: скрипку для Минхо, миди-контроллер и ноутбук для Джисона, микрофонные стойки для обоих. В зале стояли ряды пустых стульев — сто штук, — и они смотрели на сцену, как безмолвные судьи.
— Готовы? — спросил Ко-сенсэй из аппаратной.
Джисон посмотрел на Минхо. Тот стоял рядом, настраивая скрипку. В свете софитов его лицо казалось выточенным из мрамора — спокойное, сосредоточенное, прекрасное.
— Готов, — сказал Джисон.
— Готов, — повторил Минхо.
— Тогда поехали. Полный сет, без остановок. Как завтра.
И они начали.
Первый трек — «Frozen Flame». Джисон почувствовал, как дрожат колени, когда он подошёл к микрофону. Но когда вступила скрипка, страх отступил. Он знал эту музыку. Он жил в ней. Она была частью его — так же, как Минхо, так же, как эта сцена, так же, как эти пустые стулья, которые завтра заполнятся людьми.
Второй трек — «Echoes». Скрипка и голос. Ничего лишнего. Минхо играл, закрыв глаза, и его лицо было таким открытым, таким уязвимым, что Джисон едва не забыл текст снова. Но он справился.
Третий трек — экспериментальный, с сэмплами каягыма. Здесь они оба ошиблись: Минхо вступил на полтакта раньше, Джисон не успел переключить пресет. Но они рассмеялись и продолжили, и Ко-сенсэй не стал останавливать запись. «Ошибки — это тоже часть живого выступления», — сказал он позже.
Четвёртый трек — самый энергичный, с битом и басом. Джисон наконец почувствовал ритм, поймал его, позволил телу двигаться в такт. Минхо, игравший на скрипке, тоже начал двигаться — сначала чуть заметно, потом всё увереннее, и к концу трека они оба танцевали, как ненормальные, забыв про стулья, про страх, про всё на свете.
Пятый трек — «Порог». Минхо отложил скрипку и подошёл к микрофону. Джисон остался у своего ноутбука, запуская минусовку. И когда настал момент импровизации, Минхо снова запел — те самые слова, которые родились вчера: «Не бойся забыть слова. Я помню их за нас обоих. Не бойся упасть. Я подхвачу».
Когда трек закончился, в зале было тихо.
А потом раздались аплодисменты.
Джисон вздрогнул и обернулся. В дверях стояли Чанбин, Сону, Ко-сенсэй и несколько человек из команды лейбла, которых он даже не знал по именам. Они хлопали — искренне, громко. Чанбин свистнул. Сону вытирал глаза рукавом.
— Это было... — начал Чанбин, но осёкся. — Чёрт, у меня нет слов.
— А мне показалось, или вы действительно стали лучше, чем были в записи? — спросил Ко-сенсэй.
— Это всё он, — сказал Джисон, указывая на Минхо. — Он запел.
— А это всё он, — возразил Минхо, указывая на Джисона. — Он написал музыку.
— Вы невыносимы, — заявил Чанбин. — Оба. Но я вас люблю. Завтра вы всех порвёте.
— Завтра Рождество, — напомнил Сону. — Хорошая примета.
Джисон посмотрел на Минхо. Тот стоял у края сцены, всё ещё держа скрипку, и смотрел на пустые стулья. На его лице была странная улыбка — грустная и счастливая одновременно.
— О чём ты думаешь? — спросил Джисон, подходя ближе.
— О том, что сто лет назад я стоял на сцене в последний раз. И думал, что это конец. — Минхо повернулся к нему. — А теперь я здесь. С тобой. И это — только начало.
Джисон не ответил. Он просто взял Минхо за руку — прямо на сцене, перед пустым залом, перед всей командой, — и сжал его пальцы.
Завтра был большой день. Завтра они представят свой альбом миру. Но сейчас, в этот момент, в тишине пустого зала, было достаточно просто быть рядом.