Глава 10: «Отголоски»
(24 ноября, 06:42)
На четвёртый день Джисон перестал ждать.
Это не было осознанным решением — скорее, защитным механизмом. Организм не мог больше выдерживать постоянное напряжение, бесконечное прислушивание к каждому шороху на лестнице, к каждому скрипу половиц. Он просто отключил эту часть сознания — ту, что надеялась, — и оставил только базовые функции. Дышать. Есть. Существовать.
Он лежал на матрасе, уставившись в потолок, и считал трещины на лепных херувимах. Тридцать четыре. Он насчитал тридцать четыре трещины — и это были только те, что видны с матраса. Интересно, сколько их всего? Может быть, сто, как лет заточения Минхо? Или больше?
За окном светало. Серый, водянистый рассвет сочился сквозь треснувшее стекло, рисовал на стене бледные полосы. Дождь прекратился ещё ночью, но воздух оставался влажным и холодным. Отопление снова барахлило — или, может быть, это просто тепло Минхо исчезло вместе с ним.
Джисон повернулся на бок и посмотрел на ноутбук. Тот стоял на столе, закрытый, молчаливый, как надгробная плита. Он не прикасался к нему уже три дня — с тех пор, как понял, что музыка ушла. Не просто вдохновение. Сама способность слышать музыку. Он включал радио — и слышал только шум. Открывал старые проекты — и не мог понять, как он вообще это создал. Звуки стали плоскими, как картон, лишёнными глубины и смысла.
Контракт всё-таки ударил. Не сразу, не в момент освобождения Минхо — а теперь, когда хранитель ушёл. Словно наказание за то, что условие было выполнено, но что-то пошло не так. Или, может быть, дело было не в контракте. Может быть, его искра просто ушла вместе с Минхо. Он вложил в трек слишком много — и теперь внутри была пустота.
Телефон завибрировал.
Джисон не хотел отвечать. Телефон вибрировал снова и снова последние три дня — Чанбин, мать, какие-то незнакомые номера. Он иногда отвечал Чанбину, коротко, односложно: «Да», «Нет», «Я в порядке». Врал. Но сегодня звонок был настойчивее обычного.
Он взял телефон. На экране высветилось: «Чанбин».
— Алло.
— Ты живой! — голос Чанбина звучал взволнованно. — Я звонил тебе вчера пять раз.
— Я спал.
— Весь день?
— Да.
Чанбин помолчал. Джисон слышал, как он вздыхает — долго, тяжело, как человек, который собирается сказать что-то неприятное.
— Джисон, я должен кое-что тебе показать. Это важно. Ты можешь сейчас открыть почту?
— Зачем?
— Просто открой. Я прислал ссылку.
Джисон сел на матрасе, морщась от боли в затёкшей спине, и потянулся к ноутбуку. Тот долго загружался — батарея почти села, он не заряжал его уже несколько дней. Наконец экран загорелся. Он открыл почту, нашёл письмо от Чанбина, кликнул по ссылке.
Это был пост в каком-то музыкальном блоге. Заголовок гласил:
«25/8 — голос, который мы не можем забыть. Расследование»
Джисон пролистнул вниз. Статья была длинной, обстоятельной. Автор разбирал «Frozen Flame» буквально по нотам: анализировал аранжировку, текст, вокальные партии. Называл трек «прорывом года в андерграундной музыке». Сравнивал с работами известных продюсеров. Но это было не главное.
Главное было в конце.
«...и всё же остаётся вопрос: кто такой 25/8? Наш источник сообщает, что за проектом стоит малоизвестный музыкант Хан Джисон, выпускник Сеульского университета искусств. Однако настоящей загадкой является второй вокалист — голос, который невозможно идентифицировать. Мы проверили все базы данных, связались с ведущими продюсерами — никто не знает этого исполнителя. Некоторые слушатели утверждают, что голос звучит „не по-человечески“, что породило волну теорий — от использования ИИ до сверхъестественных объяснений. Сам господин Хан от комментариев отказывается...»
Джисон откинулся на подушку и закрыл глаза.
— Чанбин, — сказал он в трубку. — Ты для этого звонил? Чтобы показать статью?
— Нет. Ты до конца дочитай.
Он открыл глаза и пролистнул дальше. В самом низу страницы был встроенный плеер. Он нажал «Play».
И замер.
Это был «Frozen Flame». Но не его версия. Не та, что они с Минхо записали в этой комнате, на этом ноутбуке. Это была... кавер-версия. Девушка с нежным, чуть дрожащим голосом пела их песню под аккомпанемент акустической гитары. Она немного изменила мелодию — сделала её более медленной, более печальной. Но слова были те же. Те самые слова, которые Минхо выкрикивал той ночью, во время их первого баттла.
«Сто лет в этих стенах, сто лет тишины...»
— Кто это? — спросил Джисон. Голос внезапно охрип.
— Какая-то студентка из Пусана. Записала кавер в своей комнате и выложила в сеть. За сутки видео набрало пятьдесят тысяч просмотров. — Чанбин сделал паузу. — И это не единственный кавер, Джисон. Я нашёл ещё три. Люди поют твою песню. Люди, которые никогда не слышали о тебе. Которые не знают, кто такой 25/8. Они просто услышали трек — и он их зацепил.
Джисон молчал. В горле стоял ком. Перед глазами плыли строки контракта: «...пока звук его души не будет услышан, признан и повторён устами живых».
Услышан. Признан. Повторён.
Условие выполнялось. Полностью. Окончательно.
— Джисон? Ты ещё там?
— Да, — выдавил он. — Я здесь.
— Что с тобой происходит? Я же вижу, что что-то не так. Ты исчез, не отвечаешь на звонки, выглядишь как зомби. Это из-за того парня? Минхо?
Джисон не ответил. Он смотрел в окно, на серое небо, на мокрые крыши, на голубей, которые куда-то исчезли — наверное, замёрзли. И вдруг — сам не зная зачем — заговорил.
— Чанбин, — сказал он. — А ты когда-нибудь терял что-то, что было важнее всего? Что-то, что ты даже не считал нужным ценить, пока оно не исчезло?
Чанбин помолчал.
— Было дело, — сказал он наконец. — Когда я ушёл с прошлого лейбла. Думал, что ненавижу эту работу. А потом месяц сидел без дела и понял, что музыка — это единственное, что я умею. И без неё я — никто. — Он вздохнул. — Но это другое, да?
— Другое, — согласился Джисон.
— Он был твоим парнем?
— Нет. — Джисон усмехнулся. — Он был призраком.
— В смысле?
— В прямом. Призраком. Духом. Демоном. Хранителем этой квартиры. Он жил здесь сто лет, питался эмоциями жильцов и сводил их с ума от скуки. А потом пришёл я, и мы начали спорить. И спорить. И как-то незаметно начали писать музыку.
В трубке повисла тишина. Такая долгая, что Джисон подумал — связь прервалась.
— Джисон, — осторожно сказал Чанбин. — Ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно.
— Ты хочешь сказать, что второй вокалист на треке — это...
— Призрак, который сто лет был привязан к этой квартире. Да.
Чанбин шумно выдохнул. Джисон слышал, как он ходит по комнате — шаги, скрип половиц, какой-то звон (кажется, он что-то уронил).
— Слушай, — сказал наконец Чанбин. — Я знаю тебя давно. Ты не сумасшедший и не наркоман. Ты самый рациональный идиот из всех, кого я встречал. Поэтому я даже не буду спрашивать, правда ли это.
— Спасибо.
— Но если это правда — значит, ты помог призраку освободиться. Создал трек, который стал вирусным. Выполнил какое-то древнее условие. И теперь он свободен, а ты сидишь в пустой квартире и страдаешь.
— Примерно так.
— Тогда почему ты сидишь и ждёшь? — голос Чанбина стал жёстким. — Если он свободен, он может быть где угодно. В городе. В стране. Он сто лет не выходил из квартиры — конечно, ему нужно время, чтобы освоиться. Может, он просто потерялся. Может, он не знает, как вернуться. Может, он думает, что ты его выгонишь.
— Я бы не выгнал.
— Он-то откуда знает? Вы знакомы полтора месяца. Из которых он большую часть времени был призраком, а ты — его источником пищи. Это не самые здоровые отношения, знаешь ли.
Джисон промолчал. Чанбин был прав — и от этого было только больнее.
— Послушай моего совета, — продолжал Чанбин. — Прекрати сидеть в четырёх стенах. Выйди на улицу. Поищи его. Он же не мог далеко уйти — он ничего не знает о современном мире, верно?
— Верно.
— Тогда ищи. Обойди район. Поговори с людьми. Ты же музыкант — используй это. Дай объявление. Напиши ещё один трек. Сделай что-нибудь.
Джисон сидел на матрасе, прижимая телефон к уху, и чувствовал, как в груди — где-то глубоко, под слоем усталости и отчаяния — начинает теплиться что-то похожее на надежду.
— Чанбин, — сказал он.
— Что?
— Ты иногда бываешь полезным.
— Иногда? — возмутился Чанбин. — Да я лучший друг в истории человечества! Ладно, иди. Ищи своего призрака. И когда найдёшь — познакомишь нас.
— Обязательно.
Джисон положил трубку и встал с матраса. В комнате было холодно, но он не обратил внимания. Подошёл к окну и распахнул его. Ноябрьский ветер ворвался в комнату, сметая бумаги со стола, но он не обратил внимания.
Где-то там, в этом огромном городе, был Минхо. Живой. Настоящий. Свободный. И он, Джисон, сидел здесь и жалел себя, вместо того чтобы искать его.
— Дурак, — сказал он вслух. — Ты просто дурак, Хан Джисон.
Он захлопнул окно, натянул куртку и вышел из квартиры.
Улица встретила его холодом и шумом.
Был полдень, но небо оставалось серым, низким, словно набухшим дождём. Мокрый асфальт блестел под колёсами машин. Прохожие спешили по своим делам, кутаясь в шарфы и пряча лица от ветра. Обычный ноябрьский день в Сеуле.
Джисон стоял на крыльце дома номер 25 и пытался представить, куда мог пойти Минхо. Тот не знал города. Не знал современного мира. Что бы он сделал, выйдя на свободу впервые за сто лет?
Пошёл бы туда, где играет музыка.
Это было очевидно. Единственная вещь, которая связывала Минхо с миром живых, — это музыка. Он был скрипачом. Композитором. Он сто лет слушал звуки, доносящиеся с улицы, — обрывки радио, гул машин, пение птиц. Если он и мог найти утешение в незнакомом мире, то только через музыку.
Джисон достал телефон и открыл карту. В районе Ыльджиро было несколько музыкальных мест. Пара баров с живыми выступлениями. Один старый концертный зал, перестроенный из бывшего кинотеатра. Уличные музыканты, которые часто выступали на перекрёстке возле центрального рынка.
Он начал с баров. Первый был закрыт — работал только по вечерам. Второй был открыт, но внутри сидели только пара завсегдатаев и сонный бармен, который на вопрос «не видели ли вы здесь странного парня в старомодной одежде?» только покачал головой. Третий бар, «Чёрный дрозд», находился в подвале старого здания — крошечное помещение с кирпичными стенами и крошечной сценой.
Там ему повезло.
— Да, был такой, — сказала девушка за стойкой. — Позавчера. Зашёл ближе к вечеру, сел в углу и слушал выступление. Мы как раз проводили открытый микрофон.
— А как он выглядел? — спросил Джисон, чувствуя, как сердце начинает биться чаще.
— Странно выглядел, — девушка пожала плечами. — Одет как будто со съёмок исторической дорамы. Тёмный плащ или халат — не разобрала. Волосы длинные, чёрные. Красивый очень. Но взгляд... потерянный. Сидел, смотрел на сцену и плакал.
У Джисона перехватило дыхание.
— Что было дальше?
— Ничего. Посидел час, послушал. Потом встал и ушёл. Я хотела спросить, всё ли в порядке, но он исчез быстро. Даже не заметила, как.
— Спасибо, — сказал Джисон. — Огромное спасибо.
Он вышел из бара и остановился на улице, пытаясь переварить услышанное. Минхо был здесь. Позавчера. Значит, он не уехал из города. Он где-то рядом. Он слушает музыку. И плачет.
Джисон пошёл дальше. Концертный зал, уличные музыканты, парк возле старой церкви. Он обошёл весь район, спрашивая продавцов, барменов, прохожих. Никто не видел Минхо после того вечера в «Чёрном дрозде».
К шести вечера начало темнеть. Зажглись уличные фонари. Джисон, уставший и продрогший, сидел на скамейке возле центрального рынка и смотрел, как торговцы сворачивают свои палатки. Поиски ничего не дали. Он не знал, куда идти дальше. Не знал, где ещё искать.
И вдруг он услышал музыку.
Это была скрипка. Живая, настоящая, не запись. Она звучала где-то неподалёку — в переулке, ведущем к старому жилому кварталу. Джисон вскочил со скамейки и пошёл на звук.
Мелодия была знакомой. Той самой, которую он слышал в видении — мелодия смерти Минхо, его последний концерт, — но изменённая. Более медленная. Более печальная. Более живая.
Он свернул в переулок и замер.
Там, в круге света под уличным фонарём, стоял Минхо.
Он был одет в то же бордовое халат с золотыми пионами, но теперь поверх него было накинуто что-то вроде старого пальто — видимо, он нашёл его где-то или ему дали. Волосы были распущены и падали на плечи спутанными прядями. В руках он держал скрипку — старую, видавшую виды, с облупившимся лаком.
И он играл.
Вокруг него собралась небольшая толпа — прохожие, которые случайно оказались в этом переулке. Они стояли и слушали, заворожённые. Кто-то снимал на телефон. Какая-то девушка плакала. Мужчина в деловом костюме забыл про звонящий телефон.
Джисон стоял в тени, не в силах пошевелиться. Он смотрел на Минхо — живого, настоящего, — и чувствовал, как внутри что-то ломается и одновременно собирается заново. Как будто все эти дни он был разбитым инструментом, а теперь кто-то наконец настроил его.
Мелодия закончилась. Минхо опустил скрипку и поднял глаза.
Их взгляды встретились.
На лице Минхо промелькнула целая гамма чувств — удивление, страх, надежда, боль. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не произнёс ни звука.
Джисон шагнул в круг света.
— Ты играешь на улице? — спросил он. — Я думал, ты ненавидишь Баха.
Минхо моргнул. Потом усмехнулся — криво, неуверенно, словно сам не верил, что это происходит.
— Это был не Бах, — сказал он. — Это было моё. Новое. Я написал это здесь. На улице. За эти три дня.
— Три дня, — повторил Джисон. — Ты ушёл и не вернулся. Три дня.
— Я...
— Я искал тебя.
Минхо опустил глаза. Его пальцы, сжимающие скрипку, побелели.
— Я хотел вернуться, — сказал он тихо. — В первый же вечер. Я дошёл до двери. Но...
— Но что?
— Но я испугался. — Минхо наконец поднял глаза. В них стояли слёзы. — Я испугался, что ты не захочешь меня видеть. Что я был для тебя просто... проектом. Способом написать хит. Что теперь, когда я свободен, я тебе не нужен.
Джисон шагнул ближе. Толпа вокруг них начала расходиться — люди чувствовали, что это личное, что им здесь не место.
— Идиот, — сказал он. — Ты — самый большой идиот из всех, кого я встречал. И я встречал себя.
— Я знаю, — прошептал Минхо.
— Ты мне нужен, — продолжил Джисон. — Не как проект. Не как источник вдохновения. Ты нужен мне, потому что без тебя эта чёртова квартира — просто бетонная коробка. Потому что без тебя моя музыка — просто шум. Потому что...
Он запнулся. Слова застряли в горле. Но Минхо, кажется, понял всё без слов. Он отложил скрипку — просто поставил её на асфальт, прислонив к фонарному столбу, — и сделал шаг навстречу.
— Можно? — спросил он. Ту же фразу, что и четыре дня назад.
— Можно.
Минхо обнял его. По-настоящему — обеими руками, крепко, как обнимают после долгой разлуки. Он был тёплым. Он пах сандалом, жжёной карамелью и чем-то новым — запахом улицы, осеннего ветра, свободы.
Джисон уткнулся лицом в его плечо и закрыл глаза. В груди что-то разжалось — то, что было сжато все эти дни. Искра, которая почти погасла, снова затеплилась.
— Пошли домой, — сказал он глухо.
— Домой? — переспросил Минхо.
— В квартиру. В нашу дурацкую квартиру 25/8. Там холодно, отопление сломалось, и рамён почти закончился. Но это дом. Твой дом. Если ты, конечно, хочешь.
Минхо отстранился и посмотрел на него. Его глаза блестели, но на губах была улыбка — настоящая, не саркастическая.
— Хочу, — сказал он. — Очень хочу.
Они пошли по переулку — двое в свете уличных фонарей. Минхо нёс скрипку в одной руке, а другой держался за рукав куртки Джисона, словно боялся потеряться. Джисон не возражал.
Где-то вдалеке завыла сирена. Прогудел клаксон. Город жил своей обычной жизнью — шумной, быстрой, равнодушной. Но в этой маленькой вселенной, состоящей из двух человек и старой скрипки, всё было правильно.
— Я написал новую мелодию, — сказал Минхо, когда они подошли к дому. — Она ещё сырая. Но я хочу, чтобы ты послушал.
— С удовольствием.
— И ещё... я подумал. Может, нам записать второй трек? Вместе. Как раньше.
— С одним условием, — сказал Джисон.
— Каким?
— На этот раз ты не будешь питаться моей энергией. У нас теперь другие отношения.
Минхо усмехнулся.
— Какие же?
— Соседские, — ответил Джисон. — И, возможно, немного больше.
Минхо ничего не сказал. Но его пальцы, державшие рукав куртки, сжались чуть крепче.
Они поднялись на четвёртый этаж. Джисон открыл дверь — старый замок, как всегда, заедал. Внутри было темно и холодно. Но когда Минхо переступил порог, в комнате словно стало светлее.
— Я дома, — сказал он тихо.
— Добро пожаловать домой.
За окном снова начинался дождь. Капли барабанили по карнизу, выбивая знакомый ритм. А в квартире 25/8, впервые за сто лет, было уютно.