Глава 9: «Тишина»
(21–23 ноября)
Первый день после того, как трек вышел в эфир, Джисон запомнил как самый странный день в своей жизни.
Он проснулся поздно — почти в полдень. Солнце, редкое для ноября, пробивалось сквозь треснувшее окно и рисовало на полу золотые квадраты. В комнате было тепло — впервые с момента его заселения. Отопление наконец заработало в полную силу, но Джисон подозревал, что дело не только в батареях.
Минхо сидел на подоконнике.
Не пари́л. Не висел в воздухе. Сидел — по-человечески, опираясь спиной о раму, подтянув колени к груди. На нём был всё тот же тёмно-бордовый халат, но теперь ткань не просвечивала. Она была плотной, реальной, и золотые пионы на ней тускло блестели в солнечном свете.
Он смотрел в окно. Просто смотрел — на серое небо, на мокрые крыши, на голубей, устроившихся на карнизе соседнего дома. В его глазах было выражение, которое Джисон не мог расшифровать. Не счастье. Не грусть. Что-то посередине — как человек, который вернулся домой после долгого путешествия и обнаружил, что дом изменился.
— Доброе утро, — сказал Джисон, садясь на матрасе.
— Утро? — Минхо повернул голову. — Уже день. Ты проспал двенадцать часов.
— Я не спал трое суток до этого. Имею право.
Хранитель — нет, теперь уже не хранитель, а просто Минхо — усмехнулся. Усмешка была знакомой, но в ней появилось что-то новое. Раньше его сарказм был защитой, стеной. Теперь он звучал... мягче.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил Джисон, поднимаясь с матраса.
— Странно.
— В каком смысле?
Минхо помолчал, подбирая слова.
— Я помню всё, — сказал он наконец. — Сто лет в этих стенах. Каждого жильца. Каждый разговор. Каждую ночь, когда я выл от одиночества. Но теперь эти воспоминания... они как будто чужие. Как фильм, который я посмотрел очень давно. Я знаю, что это было со мной, но больше не чувствую этого.
— Может, это и есть свобода? — предположил Джисон. — Когда прошлое перестаёт держать тебя за горло.
— Может быть.
Джисон подошёл к окну и встал рядом. Они смотрели на город — серый, шумный, живой. Где-то внизу проехала машина, обдав прохожих брызгами из лужи. Старуха Шин с верхнего этажа вышла на балкон и развешивала бельё, неодобрительно косясь на небо.
— Ты можешь выйти, — тихо сказал Джисон. — Прямо сейчас. Спуститься по лестнице, открыть входную дверь и... уйти.
Минхо не ответил. Его пальцы, лежащие на коленях, чуть сжались.
— Ты ведь этого хотел, да? Сто лет мечтал выбраться наружу.
— Да, — голос Минхо был едва слышен. — Хотел.
— Тогда почему ты всё ещё здесь?
Тишина. Долгая, густая, как ноябрьский туман за окном.
— Я не знаю, — сказал наконец Минхо. — Я подошёл к двери сегодня утром. Взялся за ручку. И... не смог.
— Страшно?
— Нет. — Он покачал головой. — Не страшно. Просто... здесь есть ты. А там, — он кивнул на окно, — там никого нет. Никого, кто знал бы меня. Никого, кто ждал бы меня. Я — человек из прошлого века, Джисон. Я не знаю этот мир. Я не знаю, как в нём жить.
Джисон почувствовал, как в груди что-то сжалось. Не от жалости — от понимания. Он тоже когда-то чувствовал себя так. Когда ушёл из родительского дома. Когда переехал в Сеул. Когда понял, что музыка, которая была всей его жизнью, вдруг перестала получаться.
— Тогда не уходи, — сказал он.
Минхо поднял на него глаза.
— Ты серьёзно?
— Вполне. — Джисон пожал плечами. — Квартира большая. Места хватит. Ты всё ещё числишься в договоре как хранитель, так что формально это даже законно. Ну, почти.
— Ты предлагаешь мне стать твоим соседом?
— Я предлагаю тебе остаться. — Джисон посмотрел ему прямо в глаза. — Хотя бы на время. Пока не разберёшься, что делать дальше. Пока не привыкнешь к миру. Пока...
Он осёкся.
— Пока что? — спросил Минхо.
Пока я не пойму, что чувствую к тебе.
Эту фразу Джисон не произнёс вслух. Но что-то в его лице, должно быть, выдало его — потому что Минхо вдруг отвёл взгляд и снова уставился в окно. Его щёки, теперь уже полностью материальные, чуть порозовели.
— Хорошо, — сказал он. — Я останусь. Временно.
— Временно, — согласился Джисон.
Они оба знали, что это неправда.
---
Три дня.
Три дня всё было хорошо. Даже лучше, чем хорошо. Минхо осваивался в новом теле с любопытством ребёнка, который впервые попробовал мороженое. Он с восторгом ощущал текстуры — шершавую поверхность стен, холодное стекло окна, мягкую ткань пледа, который Джисон купил в секонд-хенде. Он научился заваривать рамён (и тут же заявил, что Джисон делал это неправильно). Он впервые за сто лет попробовал еду — простой рамён с яйцом, — и хотя вкусовые рецепторы ещё не полностью восстановились, он сидел над чашкой почти час, вдыхая пар и улыбаясь.
Джисон наблюдал за ним и чувствовал странную, щемящую нежность.
Но на четвёртый день всё изменилось.
Это случилось утром 23 ноября. Джисон проснулся рано, ещё до рассвета. В комнате было темно и непривычно тихо. Он полежал несколько минут, прислушиваясь, — и вдруг понял, что его разбудило.
Тишина.
Не обычная тишина квартиры — та, старая, была наполнена звуками: скрипом половиц, гулом ветра в вентиляции, тихим резонансом, который исходил от Минхо, даже когда тот не двигался. Теперь всего этого не было. Воздух был мёртвым, как в склепе.
Джисон сел на матрасе и огляделся. В комнате ничего не изменилось — вещи на своих местах, ноутбук на столе, гитара в углу. Но что-то было не так.
Чего-то не хватало.
— Минхо? — позвал он.
Ответа не было.
Он встал, подошёл к окну. Минхо не сидел на подоконнике. Не стоял у двери в ванную. Не лежал в воздухе под потолком. Его не было.
— Минхо! — громче.
Тишина.
Джисон обшарил всю квартиру. Это не заняло много времени — студия была крошечной. Заглянул в ванную. На кухню. Даже в шкаф, где хранился старый хлам от предыдущих жильцов. Никого.
Он вышел на лестничную клетку — Минхо не было и там. Поднялся на пятый этаж, к старухе Шин, и постучал в дверь. Та открыла не сразу, долго ворчала, но на вопрос «вы не видели моего соседа?» только недоумённо покачала головой.
— Какого соседа? — проскрипела она. — Ты там один живёшь. Никто не заходил и не выходил.
Джисон вернулся в квартиру. Сел на пол. Попытался думать.
Минхо ушёл. Просто ушёл — наверное, решился наконец выйти в мир, осмотреться, подышать воздухом. Ничего страшного. Он имеет право. Он свободен.
Но почему тогда внутри было так пусто?
Джисон попытался работать. Открыл ноутбук. Запустил проект — новый, ещё сырой, с рабочей пометкой «Chapter Two». Попробовал накидать бит. Но пальцы не слушались. Звуки, которые он извлекал, были плоскими, безжизненными. Он менял семплы, крутил эквалайзер, добавлял эффекты — ничего не помогало.
Вдохновение ушло.
Нет. Не ушло. Его... забрали.
Джисон закрыл ноутбук и уставился в стену. За окном светало. Серый, безрадостный рассвет заливал комнату бледным светом. В этом свете квартира выглядела иначе. Без Минхо она стала тем, чем была на самом деле — бетонной коробкой, пустой и холодной. Исчез запах сандала и жжёной карамели. Исчезло ощущение присутствия, которое всегда висело в воздухе. Исчезла искра.
Нет. Искра всё ещё была в нём. Но она не горела. Она тлела, как угли, залитые водой.
К вечеру Джисон начал паниковать.
Он не стал бы называть это паникой — он называл это «обоснованным беспокойством». Минхо не возвращался уже двенадцать часов. Он не знал города. У него не было телефона. Не было денег. Не было документов. Он был человеком из 1924 года, выброшенным в мегаполис двадцать первого века.
Джисон ходил кругами по комнате. Потом оделся и вышел на улицу. Два часа он бродил по окрестностям, заглядывая в переулки, проверяя кафе и бары, где играла живая музыка. Он не знал, куда мог пойти Минхо. Не знал, что ему могло понадобиться. Он вообще ничего о нём не знал — кроме того, что тот любил Чайковского, умел играть на скрипке и доводил людей до нервного срыва от скуки.
Минхо нигде не было.
Вернувшись домой, Джисон сел на матрас и впервые за долгое время почувствовал то, от чего, казалось, избавился навсегда.
Одиночество.
Настоящее. Глухое. Всепоглощающее.
Он достал телефон. Открыл стриминговый сервис. Трек «Frozen Flame» набрал уже две тысячи прослушиваний — для независимого релиза это был оглушительный успех. Комментарии сыпались один за другим:
«Кто этот загадочный 25/8? Почему только один трек?»
«Я слушаю это на повторе третий день»
«Вокал на втором куплете — это что-то нечеловеческое. Буквально мурашки»
«Когда новый релиз???»
Джисон читал их и чувствовал... пустоту. Он должен был радоваться. Его музыка наконец нашла слушателей. Его труд оценили. Но всё, о чём он мог думать, — это тёплые пальцы, которые держали его руку три дня назад, и голос, который сказал: «Я останусь».
Второй день без Минхо был хуже первого.
Джисон не мог есть. Не мог спать. Он сидел на подоконнике — в том самом месте, которое так любил хранитель, — и смотрел во двор-колодец. Внизу было мокро и серо. Мусорные баки блестели под мелким дождём. Голуби на карнизе распушили перья и выглядели несчастными.
Он думал о том, что Минхо, возможно, не вернётся. Что он нашёл другую жизнь. Что свобода оказалась важнее, чем их странная дружба. Что он, Джисон, был просто средством — инструментом для освобождения, — и теперь, когда цель достигнута, в нём больше не нуждаются.
Эта мысль была невыносимой. Не из-за уязвлённого самолюбия. А потому что...
Потому что он скучал.
Скучал по саркастичным комментариям. По спорам о рамёне. По тому, как Минхо закатывал глаза, когда Джисон в сотый раз переделывал аранжировку. По запаху сандала. По холоду, который исходил от призрачной плоти.
По руке, которая легла на его плечо.
— Где ты, Минхо? — прошептал он в пустоту.
Пустота не ответила.
---
Третий день.
Джисон проснулся от стука в дверь.
Он вскочил с матраса, не помня, как заснул. Сердце колотилось где-то в горле. Мысли неслись вскачь: Минхо. Он вернулся. Он не мог открыть дверь. У него же нет ключей.
Он рванулся к двери, по пути опрокинув стул, и распахнул её.
На пороге стоял Чанбин.
— Привет, — сказал он, оглядывая помятого, небритого Джисона с явным беспокойством. — Ты выглядишь... честно говоря, ужасно. Что случилось?
Джисон замер. Вся энергия, которая только что бурлила в нём, схлынула, оставив только усталость.
— Ничего, — сказал он. — Просто... не выспался. Проходи.
Чанбин вошёл, осторожно переступая через разбросанные вещи. Он оглядел комнату — пустую, холодную, с облупившимися херувимами на потолке — и присвистнул.
— Ну и дыра. И ты здесь живёшь?
— Уже почти полтора месяца.
— И как?
Джисон пожал плечами.
— Бывало и хуже.
Чанбин сел на складной стул — единственный предмет мебели, кроме матраса. Достал из рюкзака термос с кофе и два бумажных стаканчика.
— Я пришёл поговорить о треке, — сказал он, разливая кофе. — Ты видел статистику? Две с половиной тысячи прослушиваний за четыре дня. Это безумие, Джисон. Люди хотят знать, кто такой 25/8. Я хочу знать, кто такой 25/8. Точнее, кто второй вокалист. — Он прищурился. — Это же не ты, верно? У тебя голос другой.
— Нет, — сказал Джисон. — Это не я. Это мой... соавтор.
— И где он? Я хочу с ним познакомиться.
Джисон взял стаканчик с кофе и сделал глоток. Кофе был горячим и горьким — Чанбин всегда варил его слишком крепким.
— Он ушёл, — сказал он.
— В смысле «ушёл»? Навсегда?
— Я не знаю.
Чанбин долго смотрел на него. Потом вздохнул и откинулся на спинку стула.
— Ладно, — сказал он. — Я не буду лезть в душу. Но есть ещё кое-что. Мне звонили с крупного лейбла. Они хотят подписать 25/8. Контракт на альбом. Серьёзные деньги, Джисон. Очень серьёзные.
Джисон поднял голову. Это было то, о чём он мечтал годами. Контракт с лейблом. Признание. Возможность заниматься музыкой, не думая о деньгах. Но сейчас эти слова звучали как насмешка.
— Я не могу, — сказал он.
— Почему?
— Потому что 25/8 — это не я. Это мы. Я и Минхо. И без него...
Он осёкся. Имя, которое он старался не произносить вслух, вырвалось само.
— Минхо? — переспросил Чанбин. — Это твой соавтор? Тот самый голос на треке?
— Да.
— И куда он ушёл?
Джисон молчал. Он смотрел в окно, на серое небо, на голубей, которые всё так же сидели на карнизе. А потом сказал — тихо, почти шёпотом:
— Я не знаю, Чанбин. Я вообще ничего не знаю. Я знаю только, что без него моя музыка — пустота. И я... я, кажется, не могу без него.
Чанбин ничего не ответил. Он просто сидел и пил кофе, глядя на своего друга с выражением, в котором смешались жалость, непонимание и странная, неожиданная нежность.
За окном начинался дождь. Капли барабанили по карнизу, выбивая ритм — тот самый, который они с Минхо сочинили в ночь первого баттла.
Тук-тук-тудум.
Тудум-тук-тудум-та.
Джисон закрыл глаза и слушал.