Глава 10
Ключ повернулся в замке в 19:32.
Шедоу вошёл в квартиру, снимая на ходу пиджак. Родительское собрание было долгим, нудным и полным вопросов про «а почему у моего ребёнка четвёрка, а не пятёрка». Он устал. Галстук ослаблен, воротник расстёгнут, чёрные волосы выбились из идеальной причёски.
Из кухни пахло жареным тестом, ванилью и чем-то очень домашним.
— Я дома, — сказал Шедоу, вешая пиджак на плечики.
— Я слышу! — голос Соника донёсся из кухни, бодрый, яркий, как всегда. — Иди мой руки, ужин готов!
Шедоу усмехнулся. «Мой руки» — это Соник перенял у Ваниллы. Или у него из детства. Какая разница. Главное, что дома кто-то ждал с ужином.
На кухне было тепло и тесно от пара. Соник стоял у плиты в растянутой чёрной футболке (сегодня без росписи, просто хлопок) и тех самых джинсах до колен, которые Шедоу ненавидел, потому что они выглядели так, будто их погрызла собака. Босой. Родимое пятно на левом запястье блестело в свете лампы.
Перед ним на тарелке громоздилась стопка оладушек — румяных, пышных, посыпанных сахарной пудрой. Рядом — мисочка со сметаной и маленькое блюдце с мёдом.
— Ого, — сказал Шедоу, подходя ближе. — Ты готовил?
— Нет, это пришли эльфы и приготовили. — Соник перевернул последний оладушек лопаткой. — Конечно я готовил. Кто ещё?
— Ты мог бы подождать меня.
— И что бы мы ели? Вчерашний суп? Ну уж нет.
Шедоу сел за стол. Соник поставил перед ним тарелку с тремя оладушками — самые красивые, ровные, золотистые. Себе взял покрупнее, с подгоревшим бочком — любит такие.
Первый укус. Второй. Шедоу закрыл глаза.
— Ахуенные оладушки, Синь, — выдохнул он.
Ложка замерла на полпути ко рту Соника. Он медленно опустил её и посмотрел на учителя истории с выражением, которое Шедоу узнал мгновенно: «сейчас начнётся нотация».
— Шедоу, — голос Соника был строгим, почти копирующим интонации самой мисс Розалии, — не выражайся перед семиклассником. Такое не положено.
Шедоу прожевал оладушек. Сделал глоток чая. Посмотрел на Соника долгим, тяжёлым взглядом, в котором мешалось всё: усталость, нежность, насмешка и та самая штука, которую нельзя показывать при дневном свете.
— Ты прав, — сказал он наконец. — Прости. Очень вкусные оладушки, Соник. Спасибо.
Соник фыркнул, отвернулся к плите, но уши предательски порозовели.
— Пожалуйста, — буркнул он.
Они ели молча. Хорошее молчание — уютное, как старый плед. Шедоу съел три оладушка, потом ещё два, потом украл один с тарелки Соника, пока тот мыл лопатку.
— Эй!
— Ты сказал «не выражайся». Про кражу ничего не было.
— Паразит, — беззлобно сказал Соник.
— Учитель.
— Одно другому не мешает.
После ужина Соник мыл посуду, а Шедоу ходил по кухне, рассказывая про родительское собрание. Мама Эми снова жаловалась на оценки (у Эми были четвёрки, мама хотела пятёрки). Папа Тейлза гордился сыном так громко, что все завидовали. А мама Руж спросила, почему у её дочери «всё ещё нет пятёрки по истории, ведь она так старается».
— Руж списывает у Тейлза, — заметил Соник, вытирая тарелку.
— Я знаю. Но её мама — нет.
— И ты не скажешь?
— Зачем? Она хорошистка. Ей нужны пятёрки для рейтинга. А знания… — Шедоу помолчал, — знания у неё будут потом. Если захочет.
Соник повернулся к нему, опираясь спиной о раковину. Янтарные глаза с зелёными пятнами смотрели внимательно — так он смотрел только на Шедоу. Когда хотел понять что-то важное.
— Ты хороший учитель, — сказал он.
— Ты первый, кто это говорит.
— Остальные боятся. А я нет.
— Потому что ты безбашенный.
— Потому что я знаю тебя настоящего.
Тишина. Капли воды срывались с крана. Где-то за окном проехала машина.
Шедоу шагнул ближе.
— Соник…
— А ещё, — Соник резко развернулся и показал рукой на холодильник, — я сегодня рисовал. На изо. Биг поставил пятёрку.
Шедоу перевёл взгляд на холодильник. И замер.
На дверце, прикреплённый магнитиком в виде ромашки (подарок Крим), висел рисунок. Лист А3, карандаши, уголь. Тёмная улица с редкими фонарями. И двое.
Один — чёрный, с прищуренными алыми глазами и раздражённым лицом, в идеальном пиджаке. Второй — синий, с высунутым языком, подмигивающий, с рукой на плече первого и рок-жестом свободной руки. В коротких джинсах до колен и футболке с росписью какой-то группы.
— Ты… — Шедоу не договорил.
— Повесил на холодильник, — закончил Соник. — Ты же любишь мои рисунки.
— Это… публичное место.
— Это наша кухня. Здесь только мы.
— И Биг.
— Биг ничего не понял. Он сказал «от души» и дал пятёрку.
Шедоу подошёл к холодильнику. Рассмотрел рисунок близко. Лицо у него было непроницаемым — но Соник видел, как дёрнулись его уши. Как пальцы почти коснулись бумаги, но остановились в миллиметре.
— У меня раздражённое лицо, — сказал Шедоу.
— Ты всегда такой, когда я тебя обнимаю при посторонних.
— Здесь нет посторонних.
— А ты представь, что есть. Для атмосферы.
Шедоу повернулся к нему. Медленно.
— Ты невыносим.
— Знаю. — Соник подошёл и встал рядом, плечом к плечу, глядя на рисунок вместе. — Но ты меня любишь.
— Это не значит, что ты невыносим.
— Это значит, что ты готов это терпеть.
Шедоу вздохнул. Потом — быстро, резко — притянул Соника к себе, уткнулся носом в его синие волосы и выдохнул:
— Терпеть — мягко сказано.
Соник прижался щекой к его груди. Слушал сердце — ровное, спокойное. Не такое, как утром, когда они просыпались в одной постели. Не такое, как в школе, когда мистер Шедоу ставил двойки за поведение. А такое — домашнее.
— Я скучал, — сказал Соник тихо.
— Меня не было полтора часа.
— Я быстро скучаю.
— Ты быстро всё делаешь.
— Кроме одного, — Соник поднял голову и посмотрел на него снизу вверх, с той самой хитринкой, от которой у Шедоу всегда сбивалось дыхание. — Ждать тебя я не умею.
Шедоу наклонился и поцеловал его в лоб. Легко, почти невесомо. По-учительски. По-домашнему. По-своему.
— Я вернулся, — сказал он. — Теперь ждать не надо.
— Тогда иди сюда, — Соник потянул его за рукав рубашки к дивану. — Я покажу тебе, что ещё нарисовал сегодня. Но Тейлзу не покажу. Ни за что.
— А мне можно?
— Тебе — всегда.
Они устроились на диване — Шедоу откинулся на спинку, Соник пристроился у него под боком, раскрывая скетчбук на странице с октябрём 2017. Напротив — холодильник с рисунком изо. В тарелке на столе оставался один оладушек. Кто-то обязательно его доест. Потом.
Шедоу провёл пальцем по старому рисунку — алые глаза, смотрящие в сторону, детская подпись «мистер Шедоу. самый лучший учитель».
— Ты и тогда хорошо рисовал, — сказал он.
— Я рисовал тебя. Поэтому хорошо.
Шедоу ничего не ответил. Просто прижал синий вихрь крепче и уткнулся подбородком в его макушку.
За окном темнело. Город зажигал фонари — один за другим. Как на рисунке. Как в жизни.
Как в их маленькой, спрятанной от всех, но такой настоящей вторничной любви.