ТегКак - Приключение пятерых друзей

Они вернулись в Серую Гавань на исходе третьего дня после битвы с древним стражем. Вернулись — громко сказано. Вползли. Войд тащил на себе Астрал, которая то приходила в себя, то снова проваливалась в беспамятство. Фиолетыч нёс Вогонь — она была в сознании, но слишком слаба, чтобы идти самостоятельно, и только слабо цеплялась за его шею, как ребёнок. Мондей шёл последним, прижимая к груди мешок с девятью артефактами — восемью искусственными и одним настоящим, если считать тот, что уже был в ФиДе. Девять. Полный комплект. Ключи к дому. Элира замыкала, волоча за собой тушу какого-то мелкого пожирателя, которого пришлось убить по дороге — он решил, что уставшие путники станут лёгкой добычей. Ошибся.

У восточных ворот их ждали. Не только дети — Лин, Тар, Ния, Рун и Мика, — но и почти все жители Гавани, кто мог стоять на ногах. Слух о том, что Пятерка ушла к забытому месту и вернулась, разлетелся быстрее, чем свет кристаллов. Люди стояли молча, образуя живой коридор от ворот до Дома Памяти. Они смотрели на пятерых пришельцев — грязных, окровавленных, едва живых, — и в их глазах Астрал, когда она ненадолго приходила в себя, видела что-то, чего не видела раньше. Не любопытство. Не жалость. Благоговение. Словно они смотрели на тех, кто вернулся оттуда, откуда не возвращаются.

Энника стояла у входа в Дом Памяти, опираясь на посох. Когда Пятерка приблизилась, она не сказала ни слова — просто посторонилась, пропуская их внутрь. Там, в полумраке, уже были приготовлены циновки, тёплая вода, чистые накидки и миски с горячей похлёбкой. Запах еды ударил в нос, и Фиолетыч чуть не уронил Вогонь — ноги подкосились от слабости и голода.

Их уложили, умыли, накормили. Дети хлопотали молча и быстро, как будто всю жизнь только этим и занимались. Лин меняла повязки на плече Войда — рана от когтей древнего стража затягивалась медленно, но верно. Тар сидел рядом с Астрал и держал её за руку, пока Ния поила её травяным отваром, восстанавливающим энергетические каналы. Мика сидела возле Мондея и молча смотрела, как он, даже сейчас, пытается что-то записать в блокнот дрожащей рукой. Рун устроился рядом с Вогонь и рассказывал ей какую-то дурацкую историю про то, как его отражение стащило с кухни целую корзину лепёшек, — Вогонь слабо улыбалась, и это было лучшей наградой для мальчишки.

Энника и Элира стояли в стороне и смотрели на них. Старуха опиралась на посох, её лицо было непроницаемым, но в глазах стояли слёзы — первые слёзы, которые Астрал видела в этом мире. Элира стояла, скрестив руки, и молчала, но что-то в её позе изменилось. Она больше не была суровым наставником, который гоняет нерадивых учеников. Она была… гордой. Как мать, чьи дети вернулись с войны.

Пятерка проспала почти сутки. Без сновидений, без пробуждений — просто провалилась в чёрную, целительную пустоту. Когда Астрал наконец открыла глаза, она не сразу поняла, где находится. Серые стены, тусклый свет кристаллов, запах пыли и старого воска. Дом Памяти. Она была жива.

Рядом зашевелился Войд. Он сел, потирая плечо, поморщился, но тут же нашёл глазами Вогонь — та ещё спала, свернувшись клубком под накидкой, и её лицо было спокойным, почти умиротворённым. Войд смотрел на неё долго, не отрываясь, и Астрал видела в его взгляде что-то, чего не замечала раньше. Не просто влюблённость. Ответственность. Он отвечал за неё. За всех них. И он это принял.

Фиолетыч проснулся последним. Он сел, потянулся, зевнул и, не открывая глаз, пробормотал:

— Кто-нибудь, скажите, что мне это приснилось. И я сейчас в своей кровати, в Краснодаре, и мне надо на пары.

— Не приснилось, — ответил Мондей, не отрываясь от блокнота. — Ты в подземном мире, только что чуть не умер в бою с древней тварью, и у тебя на плече шрам, который будет напоминать об этом всю оставшуюся жизнь. Доброе утро.

— Спасибо, ты как всегда умеешь поднять настроение, — буркнул Фиолетыч, но тут же улыбнулся. — Но вообще-то я живой. И вы все живые. Так что настроение и так отличное.

Вошла Энника. Она остановилась в дверях, оглядела их всех по очереди, и в её глазах снова заблестели слёзы. Но голос прозвучал ровно:

— Выспались? Хорошо. Сегодня отдыхайте. Ешьте, пейте, набирайтесь сил. А завтра… завтра пойдёте к эмблеме.

— Завтра? — переспросила Астрал. — Так скоро?

— А чего тянуть? — пожала плечами Энника. — Артефакты у вас есть. Все девять. Эмблема ждёт. Вы готовы. Вы готовы уже давно, просто не знали этого. А теперь знаете.

Она развернулась и вышла, оставив их в тишине.

Завтра. Одно слово, а внутри всё перевернулось. Завтра они пойдут к эмблеме. К той самой каменной плите, на которой очнулись бесконечно давно — испуганные, растерянные, ничего не понимающие. Завтра они вставят артефакты в углубления и откроют портал. Завтра они, возможно, вернутся домой.

Весь день они провели в странном, полусонном состоянии. Ходили по Гавани, прощались с местами, которые стали почти родными. Войд зашёл на тренировочную площадку за восточными воротами — туда, где Кор учил его бить иглой, где он впервые разрубил каменный шип, где Элира гоняла его до седьмого пота. Площадка была пуста, только манекены покачивались на несуществующем ветру. Войд подошёл к одному из них, провёл рукой по грубой серой ткани, в которую столько раз вонзал иглу. Попрощался.

Астрал пошла к тому месту, где Тар учил её держать купол расслабленными пальцами. Она села на камень, закрыла глаза и попыталась вызвать купол — просто так, без необходимости. Серебристая полусфера развернулась легко, без боли, без напряжения. Она держала его минуту, две, три — и отпустила. Тар бы гордился.

Вогонь нашла Нию в их маленьком закутке, где они лечили раненых пожирателей. Девочка сидела на полу и гладила одного из них — того самого, с зажившим глазом, которого Вогонь лечила под крики. Пожиратель мурлыкал, как котёнок, и тыкался мордой в ладонь.

— Ты уходишь, — сказала Ния, не поднимая глаз. Это был не вопрос.

— Да, — ответила Вогонь, садясь рядом. — Мы уходим домой.

— Я знаю. Я рада за тебя. Но буду скучать.

Вогонь обняла девочку, и они долго сидели так, молча, а пожиратель мурлыкал у них на коленях.

Фиолетыч и Рун устроили прощальный «парад отражений». Они стояли на пустыре и призывали десятки прозрачных копий — Войда, Астрал, Вогонь, Мондея, Элиры, Энники, самих себя. Целая армия фантомов маршировала по серой пыли, и Рун хохотал, глядя, как маленькая Элира пытается командовать парадом, а маленький Войд спотыкается и падает. Фиолетыч смеялся вместе с ним, но в уголках глаз блестели слёзы.

Мондей провёл весь день в архиве Дома Памяти. Он переписывал последние заметки, систематизировал данные о стражах, о слоях, о бортой. Энника сидела рядом и молча смотрела, как он работает. Когда он закончил и захлопнул блокнот, она сказала:

— Ты можешь оставить свои записи здесь. В архиве. Чтобы те, кто придёт после, знали то, что знаешь ты.

Мондей подумал и кивнул. Он положил блокнот на полку, среди древних свитков и пластин. Его записи будут храниться здесь тысячи лет. Может быть, когда-нибудь они кому-то помогут.

Вечером они собрались в общей комнате. Элира пришла проститься. Она стояла в дверях, как всегда — скрестив руки, с непроницаемым лицом. Но когда заговорила, голос дрогнул:

— Завтра я не пойду с вами. Эмблема — это ваше. Ваш путь. Ваш дом. Я останусь здесь. Это мой дом.

— Спасибо тебе, — сказал Войд. — За всё. За тренировки, за охоты, за то, что верила в нас, когда мы сами в себя не верили.

— Вы сами научились, — ответила Элира. — Я только показала направление. А прошли путь вы.

Она подошла к каждому. Войду пожала руку — крепко, по-воински. Астрал обняла — неуклюже, но искренне. Вогонь поцеловала в лоб, и та, кажется, впервые в жизни смутилась. Фиолетычу хлопнула по плечу и сказала: «Твои отражения стали почти приличными. Почти». Мондею просто кивнула — они понимали друг друга без слов.

Потом она ушла. Дверь закрылась, и в комнате стало тихо.

Ночь прошла без сна. Никто не мог уснуть. Они лежали на своих циновках и смотрели в серый потолок, думая каждый о своём. О доме. О том, что ждёт их там. О том, кем они стали здесь. И о том, что завтра всё изменится. Навсегда.

Утром — в перелив, когда светляки начали тускнеть, а кристаллы разгораться, — они встали, оделись и вышли к восточным воротам. Их никто не провожал. Энника сказала накануне: «Прощания — для тех, кто не верит в возвращение. А я верю, что вы вернётесь. Не сюда — домой. И этого достаточно». Только дети стояли у ворот — Лин, Тар, Ния, Рун и Мика. Они молча смотрели на Пятерку, и в их глазах не было слёз. Только гордость. Они научили этих странных взрослых всему, что знали сами. И теперь отпускали их.

— Вы справитесь, — сказала Лин. — Вы же Пятерка.

— Пятерка, — эхом отозвался Войд и улыбнулся. — Спасибо вам. За всё.

Они вышли за ворота и двинулись в путь.

Дорога к эмблеме была странно знакомой. Они шли по тем же тропам, по которым брели в первый день — испуганные, ничего не понимающие, в чужой одежде, с чужой бортой на руках. Астрал помнила каждый поворот, каждый крупный шип, каждую трещину в камне. Тогда она смотрела на этот мир с ужасом и отвращением. Теперь — с тихой, спокойной грустью. Она будет скучать по нему. По Серой Гавани. По Элире и Эннике. По детям. Даже по пожирателям, которых они убили. Этот мир стал частью её. Навсегда.

Они шли молча. Каждый думал о своём. Войд вспоминал, как впервые активировал борту, как дрожали нити, как Элира била его за медлительность. Как он убил первого пожирателя. Как стоял над тушей древнего стража и чувствовал не торжество, а усталость и странное уважение к побеждённому врагу.

Вогонь вспоминала, как боялась всего — тварей, темноты, собственной беспомощности. Как училась лечить под крики, как выжимала себя до дна, чтобы спасти друзей. Как держала за руку Войда в мёртвой пустыне и чувствовала, что это — самое важное. Не борта, не артефакты, не портал. Рука в руке.

Фиолетыч вспоминал, как ныл, жаловался, терял носки и отражения. Как его кусали, царапали, сбивали с ног. Как он пел «Группу крови» в ледяной пустоте и видел, как лица друзей смягчаются. Как понял, что шутки — это не просто способ разрядить обстановку, а его способ держать их всех вместе. Его суперсила.

Мондей вспоминал, как строчил в блокнот, анализировал, искал закономерности. Как боялся ошибиться, подвести, не успеть найти слабое место. Как нашёл. Как спас Войда, указав на уязвимый глаз. Как понял, что знание — это оружие, но только если им делиться. Если держать его при себе, оно бесполезно. Как оставил блокнот в архиве — для тех, кто придёт после.

Они шли несколько часов. Миновали гряду сломанных шипов, где добыли первый кристалл. Прошли мимо старой каменоломни, где бились с Ползуном. Спустились в Глубокие Пещеры — теперь уже знакомые, не пугающие, — и поднялись с другой стороны. И наконец вышли к ней.

Эмблема.

Огромная каменная плита, вросшая в пол пещеры. Та самая, на которой они очнулись бесконечно давно. Семь углублений по кругу и одно в центре — для ФиДе. Астрал помнила, как лежала на холодном камне, не понимая, где она и что происходит. Как увидела серое небо пещеры и подумала, что умерла. Как Войд помог ей подняться и сказал: «Ну что, Пятерка, попали?»

Теперь они стояли перед эмблемой — не испуганные подростки, а воины. С оружием на предплечьях, с шрамами на телах, с опытом, которого не купить ни за какие деньги. Они прошли через ад и вернулись. И теперь им оставался последний шаг.

— Ну что, — сказал Войд, и его голос прозвучал глухо в тишине пещеры. — Пора.

Астрал достала из мешка ФиДе — диск из тёмного металла с семью углублениями по краям и золотистым огоньком в центре. Он пульсировал в такт её сердцу, тёплый, живой. Она подошла к эмблеме и вставила ФиДе в центральное углубление. Диск вошёл идеально, как будто ждал этого момента тысячи лет. Золотистый огонёк вспыхнул ярче, и по краям эмблемы побежали тонкие линии света — серые, но с золотистым отливом.

— Теперь остальные, — сказал Мондей.

Он достал из мешка искусственные артефакты — пять штук, созданные из осколков и кристаллов. Каждый был размером с ноготь, тёмный, с прожилками разного цвета: голубого, зелёного, белёсого, фиолетового, красного. Цвета их борт. Он раздал их остальным.

— Каждый вставляет свой, — сказала Астрал. — Это наш путь. Наш общий путь.

Войд взял голубой артефакт — цвет его атакующих нитей. Подошёл к одному из углублений и вставил его. Артефакт вошёл легко, и голубая линия побежала от него к центру, соединяясь с ФиДе.

Астрал взяла серебристый — цвет её купола. Вставила. Серебристая линия соединилась с центром.

Вогонь взяла зелёный — цвет её лечащих нитей. Вставила. Зелёная линия.

Фиолетыч взял фиолетовый — цвет его отражений. Вставил. Фиолетовая линия.

Мондей взял красный — цвет его аналитической борты. Вставил. Красная линия.

Пять искусственных артефактов были на месте. Остались два настоящих — от стражей. Те, что они добыли в боях. Первый — от стража, убитого ещё до школы борт. Второй — от древнего стража, которого убили только вчера. Астрал достала их из мешка. Две золотистые капли, пульсирующие в такт друг другу.

— Это должен сделать кто-то один, — сказала она. — Кто?

— Ты, — хором ответили остальные.

Астрал посмотрела на них — на Войда, который кивнул; на Вогонь, которая улыбнулась; на Фиолетыча, который подмигнул; на Мондея, который просто смотрел с доверием. Она взяла артефакты и подошла к оставшимся углублениям.

Первый — в левое крайнее. Артефакт вошёл, и золотистая линия побежала к центру.

Второй — в правое крайнее. Последний артефакт. Последний ключ.

Она вставила его.

Эмблема загорелась.

Свет был не серым, не золотистым — он был всеми цветами сразу. Голубой, серебристый, зелёный, фиолетовый, красный, золотой. Они смешивались, переливались, пульсировали, и от эмблемы вверх поднялся столб света — яркий, живой, тёплый. Он ударил в потолок пещеры, и камень задрожал. По стенам побежали трещины, с потолка посыпалась крошка. Пещера ожила, загудела, застонала.

В центре эмблемы, там, где был вставлен ФиДе, начал открываться портал. Сначала — маленькая точка света, потом — расширяющаяся воронка, затягивающая в себя воздух, пыль, каменную крошку. Портал был нестабильным — его края дрожали, мерцали, то сужались, то расширялись. Но он был. Настоящий. Путь домой.

— Он нестабилен! — крикнул Мондей, перекрывая гул. — Нужно идти сейчас, пока не закрылся!

— Все вместе! — крикнула Астрал. — Держимся друг за друга!

Они схватились за руки — Войд, Астрал, Вогонь, Фиолетыч, Мондей. Пять человек. Пятерка. Они стояли перед порталом, и свет эмблемы освещал их лица — уставшие, израненные, но живые. Живые.

— Пятерка! — крикнул Войд. — Домой!

И они шагнули в портал.

Шаг в портал оказался не похож ни на что из того, что Астрал могла себе представить. Она ожидала вспышки, ослепляющего света, может быть — короткого падения в пустоту, как в тех фильмах, которые они смотрели дома. Вместо этого мир вокруг просто исчез. Не взорвался, не рассыпался — перестал существовать. Сначала пропали звуки: гул пещеры, треск камня, их собственное дыхание — всё стихло, будто кто-то выключил звук у вселенной. Потом исчезли цвета. Не стало серого, золотистого, голубого — только белое, бесконечное, всепоглощающее ничто. А потом пропало и ощущение тела. Астрал перестала чувствовать руку Войда в своей ладони, перестала чувствовать камень под ногами, перестала чувствовать собственное сердце.

Она была нигде. И везде одновременно.

Время потеряло смысл. Секунда или вечность — она не могла сказать. В этом белом ничто не было ориентиров, не было верха и низа, не было «до» и «после». Только бесконечная, звенящая пустота и странное, тягучее ощущение движения — не физического, а какого-то глубинного, на уровне самого существования. Её несло сквозь слои реальности, как щепку по реке, и она не могла ни ускориться, ни замедлиться, ни свернуть в сторону.

Потом появился звук. Сначала — далёкий, едва слышный, как шум моря в раковине. Он нарастал, становился громче, и Астрал узнала его. Это был треск. Тот самый треск, с которым рушилась пещера вокруг эмблемы. Камень, разрываемый энергией портала, падал в пустоту, и его осколки летели сквозь белое ничто вместе с ними.

Астрал вдруг снова почувствовала своё тело. Оно вернулось рывком, болезненно, как будто её выдернули из воды за волосы. Она ощутила холод — ледяной, пронизывающий, совсем не похожий на холод мёртвых земель. Этот холод был живым, агрессивным, он пытался проникнуть внутрь, разорвать её на части. Она ощутила ветер — бешеный, рвущий, швыряющий её из стороны в сторону. И она снова почувствовала руку Войда. Его пальцы сжимали её ладонь с такой силой, что, казалось, кости вот-вот хрустнут. Но она была рада этой боли. Боль означала, что она жива. Что они всё ещё вместе.

Вокруг них формировался туннель. Стены из света и тьмы, переплетённых в безумном танце, неслись мимо с невообразимой скоростью. Свет был не просто белым — он переливался всеми цветами, которые Астрал успела забыть за месяцы в сером мире. Алый, как закатное солнце. Синий, как летнее небо. Зелёный, как листва в парке. Жёлтый, как одуванчики у бабушкиного дома. Цвета резали глаза, вызывали головокружение, но она не могла оторвать взгляда. Она так скучала по цветам.

Туннель дрожал. Его стены шли трещинами, и в эти трещины врывалась тьма — не серая, как в пещерах, а абсолютная, чёрная, голодная. Она пожирала свет, пожирала каменные осколки, которые летели вместе с ними, пожирала само пространство. Портал был нестабилен. Энника предупреждала: с семью артефактами он мог закрыться в любой момент, выбросить их не туда, разорвать на части. Девять артефактов давали гарантию — но гарантию не на лёгкий путь, а только на то, что они дойдут до конца. А каким будет этот путь — никто не знал.

Астрал оглянулась — или попыталась оглянуться. Движение давалось с трудом, воздух (или то, что заменяло здесь воздух) был плотным, вязким, как патока. Но она увидела их. Всех. Войд — впереди, тянет её за собой, его лицо искажено напряжением, на скулах играют желваки. Вогонь — за ней, её рука в руке Астрал, глаза широко раскрыты, в них отражается безумный калейдоскоп туннеля. Фиолетыч — за Вогонь, он что-то кричит, но слова тонут в грохоте. Мондей — последним, он держится за плечо Фиолетыча, очки слетели, и он щурится, пытаясь разглядеть что-то в этом хаосе.

Они были вместе. Пятерка. И они летели домой.

Грохот усилился. Где-то позади рухнула секция туннеля — огромный кусок переливающейся стены откололся и упал в пустоту, унося с собой осколки камня и сгустки тьмы. Туннель сжимался. Его стенки становились ближе, проход сужался, и Астрал поняла: если они не успеют добраться до выхода до того, как он схлопнется полностью, их раздавит. Или выбросит в междумирье, откуда нет возврата.

— Быстрее! — закричала она, но голос утонул в рёве разрушающегося пространства.

Войд, будто услышав её мысли, рванулся вперёд с удвоенной силой. Он тянул её за собой, прокладывая путь сквозь светящийся хаос. Его борта на предплечье вспыхнула голубым — нити выстрелили, обвили далёкую точку впереди, где угадывалось что-то похожее на выход. Он подтянулся, увлекая за собой остальных. Астрал почувствовала, как их связка дёрнулась, ускоряясь.

И тут Вогонь поскользнулась.

Это было нелепо — поскользнуться в месте, где нет пола. Но её нога зацепилась за летящий обломок камня, и она потеряла равновесие. Её рука выскользнула из ладони Астрал. Вогонь вскрикнула — коротко, испуганно, — и начала отставать. Поток подхватил её, понёс назад, к разрушенной секции туннеля, к голодной тьме.

— Вогонь! — заорал Войд.

Он отпустил нить — единственное, что держало их на курсе, — и бросился назад. Астрал едва успела перехватить его за пояс, чтобы их всех не разметало. Фиолетыч, поняв, что происходит, призвал отражение — копию Войда, которая рванулась к Вогонь, пытаясь ухватить её за руку. Но отражение было слишком слабым в этом безумном месте — оно рассыпалось, едва коснувшись её пальцев.

Войд дотянулся сам. Его рука сомкнулась на запястье Вогонь за мгновение до того, как её затянуло в трещину. Он рванул её на себя, прижал к груди, и они кубарем покатились по туннелю, сбивая друг друга и цепляясь за стены. Астрал, Фиолетыч и Мондей едва успели подхватить их, восстановить цепочку.

— Держись! — крикнул Войд Вогонь прямо в ухо. — Держись за меня!

Она не ответила — только вцепилась в его накидку мёртвой хваткой, уткнувшись лицом в плечо. Её всю трясло.

Туннель сжимался всё быстрее. Теперь стены были так близко, что Астрал могла бы коснуться их вытянутой рукой — если бы осмелилась. Свет и тьма мелькали с бешеной скоростью, вызывая тошноту и головокружение. Грохот стоял такой, что, казалось, барабанные перепонки вот-вот лопнут. Каменные обломки летели со всех сторон — один ударил Фиолетыча в плечо, и он вскрикнул, но не отпустил руку Мондея. Другой пронёсся в сантиметре от головы Астрал, и она инстинктивно пригнулась, хотя это ничего не дало.

Впереди замаячил выход. Это было не пятно света, не воронка — скорее, разрыв в ткани реальности, сквозь который пробивалось что-то знакомое, родное. Запах. Астрал почувствовала его первой — слабый, едва уловимый, но такой узнаваемый. Ваниль. Освежитель воздуха из туалета «Золотого Яблока». Она чуть не засмеялась от абсурдности происходящего. Они летели сквозь разрушающийся межмировой туннель, а впереди пахло ванильным освежителем. Дом. Это был запах дома.

— Впереди! — закричала она, пытаясь перекрыть грохот. — Я вижу выход!

Войд, всё ещё прижимающий к себе Вогонь, рванулся вперёд. Связка из пяти человек неслась к разрыву, который становился всё шире. Свет оттуда был не белым, не цветным — обычным, желтоватым, электрическим. Как лампы в торговом центре. Как лампы в туалете. Самый обычный свет. Самый прекрасный свет в мире.

До выхода оставалось метров десять, когда туннель содрогнулся в последний раз. Огромная трещина расколола его пополам, и та часть, где находился Мондей, начала отваливаться. Фиолетыч почувствовал, как его тянет назад, и успел заорать:

— Мондей! Держись!

Но Мондей и так держался — его пальцы побелели на плече Фиолетыча. Трещина расширялась, и кусок туннеля, на котором он находился (или казалось, что находился — в этом месте не было твёрдой опоры), уходил в темноту. Мондей висел над бездной, и только рука Фиолетыча удерживала его от падения.

— Тяни! — крикнул Войд Астрал. — Тяни его!

Астрал, сама едва удерживая равновесие, вцепилась в Фиолетыча свободной рукой. Войд, не отпуская Вогонь, подался назад, создавая натяжение. Фиолетыч, рыча от напряжения, потянул Мондея на себя. Тот помогал, как мог, пытаясь зацепиться за что-то ногами, но под ними была пустота.

Секунды растянулись в вечность. Мышцы горели огнём, суставы трещали. Астрал чувствовала, как её собственная рука, та, что держала Войда, начинает соскальзывать. Но она не отпускала. Не могла. Не имела права.

И вот — рывок. Мондей перевалился через край трещины, и они все кубарем покатились к выходу. Туннель за их спинами схлопнулся с оглушительным грохотом, и последнее, что увидела Астрал, прежде чем свет поглотил её, — это белая плитка на полу.

Белая плитка. Знакомая, чуть потёртая, с затиркой серого цвета. Плитка туалета в «Золотом Яблоке». Они вернулись.

Удар о пол вышиб из лёгких воздух. Астрал лежала, раскинув руки, и смотрела в потолок. Белый, с вентиляционной решёткой и лампой дневного света. Лампа мерно гудела, и этот звук был самым прекрасным звуком в её жизни. Гул лампы. Не грохот разрушающейся пещеры, не визг пожирателей, не рёв древнего стража. Просто гул лампы.

Она дышала. С трудом, хватая ртом воздух, но дышала. Воздух пах ванилью и хлоркой. И ещё чем-то — сладким, приторным. Попкорн? Да, точно, попкорн из кинотеатра на втором этаже. Она так давно не чувствовала этого запаха. Так давно не была дома.

Рядом застонал Войд. Он лежал на боку, всё ещё прижимая к себе Вогонь. Та открыла глаза и ошарашенно оглядывалась, не понимая, где находится. Её взгляд упал на белую плитку, на раковину, на зеркало. И она заплакала. Тихо, беззвучно, просто слёзы потекли по щекам, оставляя дорожки на серой от пыли коже.

Фиолетыч сидел, привалившись спиной к стене, и тупо смотрел на кафель. Его плечо болело, накидка была разорвана в клочья, а на лице застыло выражение абсолютного, вселенского удивления. Как будто он до последнего не верил, что они вернутся.

Мондей лежал на спине и смотрел в потолок. Его очки валялись рядом — одно стекло треснуло. Но он не пытался их поднять. Он просто лежал и смотрел, как мигает лампа. Мигает. Лампа в туалете «Золотого Яблока» мигает. Это было так обыденно, так нормально, что он чуть не рассмеялся.

Портал за их спинами закрылся. От эмблемы на полу не осталось и следа — только обычная плитка, чуть более тёмная в том месте, где они лежали. Как будто ничего и не было. Как будто они просто зашли в туалет пять минут назад.

Но они знали. Знали, что всё было по-настоящему. Шрамы на теле, боль в мышцах, запах серой пыли, въевшийся в одежду, — всё это кричало: вы были там. Вы прошли через ад. Вы выжили.

Астрал медленно села. Голова закружилась, и она прижала ладонь к виску. В зеркале над раковиной она увидела своё отражение и не сразу узнала себя. На неё смотрела худая, измождённая девушка с серым лицом, спутанными волосами и огромными, лихорадочно блестящими глазами. На скуле красовалась глубокая царапина, на губах запеклась кровь. Одежда висела мешком, пропитанная пылью и чем-то тёмным — то ли кровью тварей, то ли своей собственной.

Она подняла руку и посмотрела на борту. Пластина всё ещё была на предплечье — тёплая, пульсирующая в такт сердцу. В этом мире, полном цвета и света, она казалась чужеродной, неправильной. Но она была частью её. Частью того, кем она стала.

— Мы дома, — прошептала Астрал, и её голос прозвучал хрипло, надтреснуто.

— Дома, — эхом отозвался Войд. Он помог Вогонь сесть, и она, всё ещё плача, прижалась к нему.

— Дома, — повторил Фиолетыч и вдруг засмеялся. Смех был нервным, срывающимся, почти истеричным, но таким искренним. — Мы, блин, дома! В туалете «Золотого Яблока»! Я сейчас разревусь от счастья в туалете торгового центра! Это лучший день в моей жизни!

— Дома, — тихо сказал Мондей, поднимая треснутые очки и надевая их. Мир стал чуть более размытым, но всё равно цветным. Таким цветным. — Нам нужно выйти. Нас, наверное, ищут.

Войд помог Вогонь подняться. Она стояла, держась за его руку, и не могла оторвать взгляда от зеркала. От своего отражения. От цвета своих глаз — они снова были карими, не серыми. От румянца, который проступал на щеках. От всего этого яркого, живого мира, который она уже и не чаяла увидеть.

Астрал подошла к двери и взялась за ручку. Металл был прохладным, гладким, настоящим. Она повернула ручку и потянула дверь на себя.

В лицо ударил свет. Яркий, солнечный, льющийся сквозь стеклянную крышу торгового центра. Запахи — сотни запахов: еда из фудкорта, духи из парфюмерного магазина, свежая выпечка из кофейни, нагретый асфальт с улицы. Звуки — музыка из динамиков, детский смех, гул голосов, писк кассовых аппаратов. Цвета — красный, синий, зелёный, жёлтый, фиолетовый, оранжевый. Все цвета мира, которые они забыли.

Астрал зажмурилась, защищая глаза от этой атаки. Слишком ярко. Слишком громко. Слишком много всего. Её чувства, привыкшие к серой монотонности пещер, захлёбывались в этом потоке информации. Она пошатнулась и схватилась за дверной косяк.

Сзади подошёл Войд. Он положил руку ей на плечо, и она почувствовала его тепло — настоящее, живое тепло, не то, что в пещерах.

— Ну что, — сказал он, и в его голосе послышалась знакомая улыбка. — Пятерка вернулась.

Они стояли на пороге туалета, грязные, оборванные, с бортой на руках и шрамами на теле, и смотрели в огромный, шумный, разноцветный мир, который когда-то был их домом. И который снова им станет. Но теперь — по-другому. Теперь они знали цену каждому цвету, каждому звуку, каждому запаху. Знали, что такое настоящий холод и настоящая тьма. Знали, что значит сражаться за свою жизнь и за жизни друзей. Знали, что нет ничего случайного.

Даже туалета в «Золотом Яблоке».

Они стояли на пороге туалета и смотрели в торговый центр. «Золотое Яблоко» жило своей обычной жизнью — люди сновали туда-сюда с пакетами, в руках дымились стаканчики с кофе, из динамиков лилась какая-то ненавязчивая попсовая мелодия, которую Астрал, кажется, слышала тысячу раз до того, как всё случилось. Теперь эта мелодия казалась ей симфонией. Сложной, многослойной, прекрасной.

Она сделала шаг вперёд, и плитка под ногами показалась ей странно мягкой. Нет, плитка была обычной, твёрдой, просто за месяцы в пещерах она отвыкла от ровных поверхностей. Там всё было шершавым, грубым, неровным. А здесь — гладко, ровно, предсказуемо. Она чуть не споткнулась от этой предсказуемости.

Следом вышел Войд, всё ещё поддерживая Вогонь. Та щурилась от яркого света, льющегося сквозь стеклянную крышу, и машинально прикрывала глаза ладонью. Солнце. Настоящее солнце. Не кристаллы, не светляки, не тусклое мерцание мха. Огромный, жёлтый, горячий шар, висящий в голубом небе. Вогонь смотрела на него, не отрываясь, и по её щекам снова текли слёзы — но теперь это были не слёзы страха или боли. Это были слёзы чистого, незамутнённого счастья.

Фиолетыч вышел последним, придерживая дверь для Мондея. Тот щурился — треснутые очки давали размытую картинку, но даже сквозь эту размытость мир был ошеломляюще ярким. Фиолетыч огляделся, вдохнул полной грудью воздух, пахнущий попкорном, кофе и чем-то ещё — кажется, корицей из булочной на первом этаже, — и громко, на весь коридор, заявил:

— Я сейчас сожру всё, что есть в этом торговом центре. Всё. Абсолютно всё. Начиная с бургеров и заканчивая сахарной ватой. У кого есть деньги?

Денег не было. Они исчезли вместе с их прежней одеждой, телефонами, сумками — всем, что осталось в том мире, из которого они ушли. Но это было неважно. Сейчас было неважно вообще ничего, кроме одного: они дома. Они вернулись.

Люди вокруг начали замечать их. Сначала — косые взгляды, потом — откровенное разглядывание. Ещё бы: пятеро грязных, оборванных подростков в странных серых накидках, с непонятными пластинами на предплечьях, с засохшей кровью на лицах и руках, стояли посреди торгового центра и смотрели по сторонам с таким видом, будто впервые видели эскалатор. Какая-то женщина с коляской обошла их по широкой дуге, прижимая сумочку к груди. Охранник у входа в супермаркет нахмурился и потянулся к рации.

— Кажется, нам лучше уйти отсюда, — тихо сказал Мондей. — Пока не вызвали полицию.

— И куда? — спросил Фиолетыч. — У нас ни денег, ни телефонов, ни документов. Мы даже не знаем, какой сегодня день.

— Сегодня суббота, — раздался голос за спиной.

Они обернулись. Перед ними стояла девушка лет шестнадцати, с большим стаканом кофе в одной руке и телефоном в другой. Она смотрела на них с любопытством, но без страха или осуждения. На ней была ярко-жёлтая футболка с каким-то принтом, джинсы с дырками на коленях и белые кроссовки. Астрал поймала себя на том, что разглядывает эту футболку, как произведение искусства. Жёлтый цвет. Яркий, солнечный, живой. Она так скучала по жёлтому.

— Суббота, — повторила девушка. — Семнадцатое августа. Вы что, не знали?

Они переглянулись. Август. Они исчезли в конце мая. Почти три месяца. Три месяца в сером аду. Для них это была целая жизнь. Для мира здесь — всего лишь одно лето.

— Спасибо, — сказала Астрал. — Мы… мы долго отсутствовали.

— Вижу, — хмыкнула девушка, окидывая взглядом их наряды. — Слушайте, вы на каком-то квесте были, что ли? Типа, выживание в подземелье? У меня брат такое любит.

— Типа того, — усмехнулся Войд. — Очень реалистичный квест. Очень.

Девушка пожала плечами, явно потеряв интерес, и пошла дальше по своим делам. А Пятерка осталась стоять посреди коридора, переваривая информацию. Август. Три месяца. Их, наверное, уже перестали искать. А может, и нет. Может, родители до сих пор каждый день обзванивают больницы и морги. Может, их фотографии висят на столбах с надписью «Пропали без вести». Может, кто-то уже поставил свечку за упокой.

— Мне нужно позвонить маме, — сказала Вогонь, и её голос дрогнул. — Прямо сейчас. У кого-нибудь есть телефон?

Телефона не было ни у кого. Но в торговом центре был информационный центр — небольшая стойка у главного входа, где сидела приветливая женщина в фирменной жилетке «Золотого Яблока». Они подошли к ней, и Астрал, стараясь говорить спокойно, объяснила ситуацию — максимально размыто, без деталей про подземный мир и стражей. Просто: они потерялись, у них нет телефонов, им нужно позвонить родным.

Женщина посмотрела на них с сочувствием — видимо, приняла за жертв какого-то неудачного похода или сбежавших из дома подростков, — и протянула свой личный телефон.

— Только недолго, — сказала она. — У меня тариф не безлимитный.

Вогонь взяла телефон дрожащими руками. Набрала номер — пальцы помнили его, даже спустя три месяца. Гудки. Один. Второй. Третий. Она уже начала бояться, что никто не ответит, когда в трубке раздался знакомый, родной голос:

— Алло?

— Мама, — прошептала Вогонь, и голос сорвался. — Мама, это я. Я жива. Я вернулась.

В трубке повисла тишина. Потом — всхлип. Потом — крик, полный боли, радости и неверия:

— Доченька! Где ты?! Ты где?! Я сейчас приеду! Стой на месте! Никуда не уходи!

— Я в «Золотом Яблоке», мам. Там, где… где мы исчезли. Я жду тебя.

Она продиктовала адрес и отдала телефон Астрал. Та набрала свой номер. Гудки. Ответили почти сразу — усталый, заплаканный голос:

— Да?

— Мама, — сказала Астрал, и слёзы потекли по её щекам. — Это я. Я дома. Я вернулась.

Дальше были ещё звонки. Войд дозвонился до матери со второго раза — она была на работе и не сразу поверила, что это не розыгрыш. Фиолетыч набрал отца, и тот, оказывается, был в полиции, писал очередное заявление о пропаже. Мондей позвонил сестре — и та, услышав его голос, разревелась так, что он сам едва сдержался.

Через час в «Золотое Яблоко» начали съезжаться люди. Первой прибежала мать Вогонь — запыхавшаяся, в домашнем халате и тапочках, видимо, выскочила из дома, как только услышала голос дочери. Она влетела в холл, увидела Вогонь — грязную, худую, в странной серой накидке, — и замерла. А потом бросилась к ней и сгребла в объятия, рыдая в голос.

— Живая! Живая! Господи, живая!

Вогонь плакала вместе с ней, уткнувшись в родное плечо, и чувствовала, как все ужасы последних месяцев отступают, тают, становятся неважными. Вот оно. Настоящее тепло. Не от кристаллов, не от борты, не от костра в ледяной пустыне. От мамы. От дома.

Следом прибежала мать Астрал. Она была бледнее обычного, под глазами залегли тёмные круги — видимо, эти три месяца она почти не спала. Увидев дочь, она не побежала, не закричала. Просто подошла, обняла — крепко, молча, — и стояла так долго-долго, гладя её по спутанным волосам.

— Я знала, — прошептала она наконец. — Я знала, что ты вернёшься. Я чувствовала.

Астрал не ответила. Она просто прижималась к матери и вдыхала её запах — запах стирального порошка, кухни и чего-то ещё, неуловимого, что она не могла назвать, но что означало одно: дом.

Приехала мать Войда — строгая женщина в деловом костюме, которая, увидев сына, сначала отвесила ему подзатыльник, а потом разрыдалась и обняла, причитая: «Где ты был, паршивец, я же поседела, я же думала, ты умер, где ты был, где ты был…» Войд стоял, обнимая её, и молчал. Что он мог сказать? «Я убивал древнюю тварь в подземном мире, мам»? Нет. Потом. Может быть, когда-нибудь.

Отец Фиолетыча приехал вместе с полицейским, который, увидев всю эту сцену, только покачал головой и что-то отметил в своём блокноте. Сам Фиолетыч, обычно не лезущий за словом в карман, сейчас просто стоял и смотрел на отца — уставшего, осунувшегося, с проседью, которой раньше не было. Три месяца. Три месяца его отец жил в аду, не зная, жив ли сын. Фиолетыч шагнул вперёд и обнял его — впервые за много лет.

— Прости, пап, — сказал он. — Я не мог вернуться раньше. Правда, не мог.

— Вернулся — и хорошо, — хрипло ответил отец, сжимая его в объятиях. — Остальное потом. Дома.

Сестра Мондея — маленькая, вихрастая, в смешных очках, — примчалась на самокате, бросила его прямо у входа и влетела в холл с криком: «Где мой брат?!» Увидев Мондея, она замерла, а потом с разбегу прыгнула на него, едва не сбив с ног. Мондей, обычно сдержанный и отстранённый, обнял её в ответ и зарылся лицом в её волосы.

— Я принёс тебе мороженое, — сказал он глухо. — Ну, почти. Оно в другом мире осталось. Но я куплю новое. Самое большое. С шоколадной крошкой. Как обещал.

— Дурак, — всхлипнула сестра. — Какое мороженое, ты живой! Ты живой!

Их окружили люди. Родители, полицейские, зеваки из торгового центра, даже та девушка в жёлтой футболке вернулась и теперь снимала всё на телефон. Астрал стояла в центре этого хаоса, прижимаясь к матери, и чувствовала, как внутри разливается странное спокойствие. Всё закончилось. По-настоящему закончилось. Они прошли через ад, через тьму, через боль и страх, через битвы, которые не должны были пережить. И они вернулись. Все. Пятерка.

Вечером их развезли по домам. Астрал вошла в свою квартиру и замерла на пороге. Всё было точно так же, как в тот день, когда она ушла. Та же вешалка в прихожей, тот же коврик у двери, тот же запах — смесь маминых духов и кошачьего корма (у них был кот, старый, ленивый, который сейчас спал на диване, даже не подозревая, что его хозяйка вернулась с того света). Она прошла в свою комнату, села на кровать и посмотрела на свои руки. Борта всё ещё была на предплечье — пластина тускло мерцала в свете обычной лампочки. Она провела пальцами по её поверхности, чувствуя знакомое тепло. Часть того мира. Часть её самой. Она не знала, будет ли борта работать здесь, в мире цвета и теней. Может, да. Может, нет. Это было неважно. Важно было то, что она вернулась.

Она легла на кровать, уставилась в потолок и впервые за три месяца позволила себе просто быть. Не выживать. Не сражаться. Не бояться. Просто быть. Дома.

Позже, уже ночью, когда город за окном затих, а мама наконец уснула (предварительно проверив, дышит ли дочь, раз пять), Астрал встала и подошла к окну. За стеклом горели огни — жёлтые, красные, зелёные. Не серые. Живые. Она открыла створку, вдохнула тёплый августовский воздух, пахнущий пылью, бензином и цветами с балкона соседки. И улыбнулась.

Где-то в других концах города то же самое делали остальные. Войд сидел на кухне, пил чай, который заварила мама, и слушал её рассказы о том, как она искала его, как обзванивала больницы, как ходила к экстрасенсам (и ведь один сказал, что он жив и вернётся!). Вогонь лежала в ванной, смывая с себя серую пыль, и смотрела, как вода становится грязной, а её кожа снова приобретает человеческий цвет. Фиолетыч объедался домашними котлетами и рассказывал отцу отредактированную версию их приключений — без стражей и смертельных боёв, но с акцентом на то, как он героически выживал. Мондей сидел в своей комнате, окружённый книгами, и пытался осмыслить всё, что с ними произошло. Сестра спала в соседней комнате, и он слышал её ровное дыхание. Это был лучший звук в его жизни.

А на следующее утро они снова встретились. В том же «Золотом Яблоке», у того же фонтана на первом этаже, где когда-то договорились встретиться в тот самый день. Теперь они были другими. Не испуганными подростками, которые списывались в чате и не знали, чего ждать от жизни. Воинами. Выжившими. Пятеркой.

Войд пришёл первым. Он стоял у фонтана, засунув руки в карманы новых джинсов (старые пришлось выбросить), и смотрел на воду. Настоящую, прозрачную, искрящуюся на солнце воду. Не серую жижу тварей, не ледяную кашу из фляги. Воду, в которой отражалось небо.

Потом подошла Вогонь. Она была в лёгком летнем платье — впервые за три месяца не в серой накидке, — и Войд на секунду замер, глядя на неё. Она смутилась, поправила волосы.

— Что? — спросила она. — Выгляжу странно?

— Выглядишь как дома, — ответил он и улыбнулся.

Подошёл Фиолетыч с огромным стаканом газировки в руке и пакетом чипсов.

— Я же говорил — сожру всё, — заявил он. — Это только начало. Дальше — бургеры, пицца, суши, шаурма…

— Ты лопнешь, — заметил Мондей, появляясь из-за его спины. Он был в новых очках и с блокнотом в руках. Привычка.

— Лопну, но счастливым, — парировал Фиолетыч.

Астрал пришла последней. Она подошла к фонтану, посмотрела на них всех — на Войда и Вогонь, которые стояли, взявшись за руки; на Фиолетыча, жующего чипсы; на Мондея, что-то строчащего в блокноте, — и почувствовала, как внутри разливается тепло. Не от солнца, не от летней жары. От них. От того, что они вместе.

— Ну что, Пятерка, — сказала она. — Мы дома.

Войд посмотрел на неё, потом на остальных, и улыбнулся той самой улыбкой, с которой когда-то сказал: «Ну что, Пятерка, попали?». Только теперь в этой улыбке не было страха. Только радость. Чистая, незамутнённая радость.

— По лимонаду? — предложил он.

— По лимонаду, — хором ответили остальные.

И они пошли к фудкорту — пять человек, прошедших через ад и вернувшихся. Пятерка. Они смеялись, шутили, толкали друг друга плечами, и обычные посетители торгового центра провожали их взглядами — кто с недоумением, кто с улыбкой. Никто из этих людей не знал, что эти пятеро подростков спасали мир. Или себя. Или и то, и другое. Но это было и неважно.

Важно было то, что они вернулись.

Вечером, когда солнце начало клониться к закату и город окрасился в золотисто-розовые тона, они сидели на скамейке у выхода из торгового центра. Лимонад был выпит, чипсы съедены, истории рассказаны (в сильно отредактированной версии, разумеется). Впереди была целая жизнь — с учёбой, работой, планами, мечтами. Обычная жизнь. Но теперь они знали ей цену.

Астрал посмотрела на свою руку — на левом предплечье, под рукавом футболки, виднелся шрам. Тонкий, серебристый, в том самом месте, где сидела борта. Она провела по нему пальцами. Шрам был тёплым. Или ей просто казалось. Но она знала: всё, что с ними случилось, было по-настоящему. И этот шрам — доказательство.

— Знаешь, — сказал вдруг Фиолетыч, глядя на закат, — я вот думаю. А что, если нас позвали не случайно? Ну, в тот день. В туалет. Может, это всё было… судьба?

— Может, — пожал плечами Войд. — А может, просто совпадение. Какая разница? Главное — мы вернулись.

— Главное — мы вместе, — тихо добавила Вогонь.

Мондей захлопнул блокнот и убрал его в карман.

— Я записал всё, что помню, — сказал он. — На всякий случай. Если когда-нибудь понадобится.

— Кому это может понадобиться? — хмыкнул Фиолетыч.

— Может, никому. А может, тем, кто попадёт туда после нас.

Они замолчали, глядя на закат. Солнце садилось за крыши домов, окрашивая небо в немыслимые цвета — оранжевый, розовый, фиолетовый, красный. Цвета, которых они не видели три месяца. Цвета, ради которых стоило вернуться.

— Пятерка вернулась, — сказала Астрал, и в её голосе прозвучала спокойная, уверенная сила. — И теперь мы знаем: нет ничего случайного. Даже туалета в «Золотом Яблоке».

Они сидели на скамейке, смотрели на закат и молчали. Каждый думал о своём. О том, что было. О том, что будет. О том, что они прошли через тьму и вернулись к свету. О том, что они — Пятерка. И это навсегда.

Конец книги.