Глава 14
От его слов в моей груди внезапно разливается непривычное, мягкое тепло. Все мои защитные барьеры на секунду рушатся, и я, так ничего и не ответив, просто послушно иду за ним следом. Сердце до сих пор взволнованно бьется, а щеки горят, но я стараюсь глубже натянуть хиджаб, чтобы Лукас не заметил моего смущения. Однако наша заминка в библиотеке оборачивается неприятностью. Когда мы подбегаем к кабинету, дверь уже закрыта, а изнутри доносится строгий голос учителя — мистера Дюпона. Лукас аккуратно стучит и приоткрывает дверь: — Извините за опоздание, мистер Дюпон, можно войти? Строгий учитель медленно поворачивается, поправляет очки и оглядывает нас двоих ледяным взглядом. Опоздания он не прощает никому, особенно новеньким.— Опоздание на целых семь минут, — чеканит он по-французски. — В класс я вас не впущу. В качестве наказания вы оба остаетесь в коридоре. И чтобы неповадно было — стоять у двери с поднятыми руками до конца урока! Мы заходим обратно в пустой, гулкий коридор. Дверь перед нашим носом с хлопком закрывается. Делать нечего. Я тяжело вздыхаю и послушно поднимаю руки вверх, чувствуя себя максимально неловко. Лукас встает рядом, тоже поднимает руки, но вместо того, чтобы расстроиться, он поворачивает ко мне голову. Его руки длинные, и на одной из них всё еще белеет та самая салфетка, которую я дала чтоб остановить кровь. Он смотрит на то, как я упрямо стою с поднятыми руками, и тихонько прыскает от смеха: — Ну и ну... Кажется, я втянул тебя в криминал, Лейла. Твой папа убьет меня, если узнает, что из-за меня тебя выгнали с урока?
— Папа убьет меня, если узнает, что я вообще общаюсь с парнями, — тихо, но с явным страхом в голосе шепчу я, упрямо удерживая затекающие руки вверху. — Для нас это грех. Мне нельзя вот так стоять и разговаривать с тобой. Лукас удивленно вскидывает брови. Он искренне не понимает моих слов, ведь во Франции всё устроино совсем иначе.— А что такого? — искренне недоумевает он, переводя на меня взгляд. — Мы же просто разговариваем. Я ведь не делаю ничего плохого. Почему твой отец должен злиться из-за обычной беседы? Я тяжело вздыхаю, чувствуя, как плечи начинают приятно ныть от напряжения, и пытаюсь объяснить ему правила своего мира:— У нас всё по-другому, Лукас. В исламе и в нашей культуре чистота и скромность — это самое главное. Девушка не должна оставаться наедине с парнем, который не является её мужем или близким родственником. Это оберегает нас от сплетен, греха и лишних чувств. Мой хиджаб, моё поведение — это моя защита и уважение к семье. Папа оберегает меня, понимаешь? А Иза вчера увидела нас, сегодня сняла на видео... Для моей семьи это был бы огромный позор. Лукас внимательно слушает меня, и его привычная весёлая ухмылка постепенно исчезает. Он смотрит на мой хиджаб, на мои серьёзные, взволнованные глаза и, кажется, впервые начинает осознавать, какая колоссальная пропасть лежит между нашими культурами. — Так вот оно что... — негромко произносит он, и в его голосе больше нет прежней беспечности. — Теперь я понимаю, почему ты так сильно испугалась вчера у дома. Извини. Я действительно не знал, что для тебя всё настолько строго и серьёзно. Он на секунду опускает свои уставшие руки, встряхивает затекшими кистями и снова поднимает их, вставая чуть ближе ко мне, чтобы его плечо загораживало меня от случайных прохожих в коридоре.
Я застываю на месте, и мои руки, кажется, перестают затекать — я просто перестаю их чувствовать. Время в пустом школьном коридоре снова останавливается, точь-в-точь как вчера у моего дома.— А что... даже любить нельзя? — негромко, но очень серьезно спрашивает Лукас, глядя на меня сверху вниз. Я сглатываю подступивший к горлу ком, растерянно переводя взгляд с его раненой ладони на его глаза. Внутри всё трепещет от страха и неожиданности. — Можно... — едва слышно, одними губами шепчу я. — Но только чисто. С намерением создать семью и перед Богом. Лукас молчит секунду, а потом на его губах появляется мягкая, но абсолютно уверенная улыбка. Он смотрит прямо мне в душу и тихо произносит: — Тогда я продолжу это делать. Мое сердце пропускает мощный удар, а под хиджабом становится невыносимо жарко. «Субханаллах... Это... это было признание?! Он только что признался мне в любви?!» — паника и дикое, оглушительное волнение затапливают меня с головой. Я не знаю куда деться от его прямого взгляда. Мне хочется и убежать, и провалиться сквозь землю. Я ничего не отвечаю на его слова. Мой язык будто прирос к нёбу. Чтобы хоть как-то спастись от этой звенящей, интимной тишины и перевести тему, я судорожно цепляюсь за первую попавшуюся мысль о своей культуре и быстро, сбивчиво говорю:— У... у нас еще есть особый месяц. Рамадан.
Лукас удивленно моргает, явно не ожидая такого резкого перехода от признания в любви к религиозному календарю, но послушно подхватывает мою тему, чтобы дать мне успокоиться.— Рамадан? — переспрашивает он, удерживая руки поднятыми. — Я слышал это слово. Это когда вы совсем ничего не едите? Расскажи.
Я, с трудом удерживая уставшие руки вверху, начинаю сбивчиво объяснять:— Рамадан — это священный месяц. Мы держим пост от рассвета до заката солнца. Вообще ничего не едим и даже не пьем воду. Но это не просто диета. Это время для очищения души. Мы стараемся не ругаться, делать много добрых дел, помогать бедным и молиться. Это учит нас терпению и сочувствию к тем, у кого совсем нет еды. Лукас внимательно слушает, и на его лице отражается искреннее уважение. Мои руки уже жутко затекли, плечи ломит от усталости, но я упрямо стою, боясь опустить их под строгим взглядом мистера Дюпона за дверью.— О, вот как... — протягивает Лукас, тоже едва заметно переминаясь с ноги на ногу от усталости. — Сильно. Без воды целый день — это действительно тяжело.Он на секунду задумывается, подбирая слова, а затем его глаза загораются, и он решает поделиться своей культурой для сравнения:— А у нас во Франции главный такой праздник — это Пасха. Перед ней тоже есть Великий пост, правда, сейчас его строго держат далеко не все. Зато на саму Пасху у нас есть классная традиция для детей и семей. Родители прячут в саду или в доме кучу шоколадных яиц, фигурки зайцев и колокольчиков. А утром дети бегают с корзинками и вовсю их ищут. Мы собираемся всей большой семьей за праздничным обедом, едим запеченного ягненка и много-много шоколада. Лукас улыбается, вспоминая это, а потом вдруг хитро прищуривается, глядя на меня сверху вниз, несмотря на затекшие руки:— Получается, у вас месяц строгой дисциплины, а у нас — день шоколадного безумия. Но суть ведь похожая, да? Семья, доброта и вера.
— О, а ещё в самом конце этого месяца, — увлечённо продолжаю я, почти забыв про жуткую усталость в плечах, — у нас наступает большой праздник — Ураза-байрам. В Турции мы его называем Рамазан Байрамы. Это невероятный день! Мы все наряжаемся в самую красивую, чистую одежду, и дети, и взрослые ходят в гости по домам. Мы заходим к соседям, к родственникам, говорим красивые поздравления и тёплые пожелания. А хозяева дома в ответ обязательно дают конфеты, сладости или даже немного денег! У нас этот праздник ассоциируется с огромным счастьем и горами шоколада. Лукас слушает меня с открытым ртом, и на его лице появляется широкая, тёплая улыбка.— Слушай, так это же один в один как у нас на Пасху или Хэллоуин! — восторженно шепчет он, чуть не опустив руки от удивления. — Дети, сладости, поздравления... Получается, мы не такие уж и разные, Лейла. В этот самый момент по всей школе с оглушительным звоном раздаётся звонок с урока. Дверь кабинета мистера Дюпона резко распахивается, и строгий учитель выходит в коридор. Он оглядывает нас двоих, оценивая нашу стойкость, и сухо кивает: — На первый раз наказание окончено. Можете опустить руки и забирать свои вещи. Чтобы больше никаких опозданий! Мы с Лукасом одновременно со стоном облегчения опускаете затекшие, онемевшие руки. Плечи дико ломит, но я чувствую странную лёгкость. Из класса уже начинают вываливаться шумные одноклассники, среди которых мелькает недовольное лицо Изы и ухмыляющаяся Хлоя со своей компашкой. Лукас делает шаг ближе ко мне, пока вокруг поднимается школьная суматоха, и тихо, так, чтобы слышала только я, говорит:— До Рамадана осталось совсем немного, да? Обещаю, в этом году во Франции у тебя тоже будут горы конфет на твой праздник. Я об этом позабочусь. Моё сердце снова совершает кульбит. Мы заходим в класс за рюкзаками под пристальными взглядами всей школы.
Я закидываю рюкзак на плечо и, стараясь не смотреть на проходящую мимо Хлою, тихо говорю Лукасу:— Через неделю начинается месяц Рамадан. Лукас от удивления даже застывает с учебником в руках. Он внимательно смотрит на меня, переводя взгляд на мой хиджаб, и переспрашивает:— Правда? Уже через неделю? Я молча и уверенно киваю в ответ. Для меня это самое важное время в году, к которому моя семья всегда готовилась с особым трепетом, а здесь, во Франции, это будет наш первый Рамадан после всего, что пришлось пережить. Лукас на секунду задумывается, его лицо становится очень серьезным, а в глазах мелькает какая-то решимость. Он аккуратно закрывает свой рюкзак, застегивает молнию и тихо, почти про себя, произносит:— Значит, у меня есть всего неделя, чтобы со всем разобраться. Мы вместе выходим из класса в бурлящий школьный коридор. Вокруг все спешат на следующий урок, Иза злобно шепчется о чем-то с Хлоей в стороне, но Лукас идет прямо рядом со мной, уверенно держась на шаг впереди, словно невидимый щит, и не позволяя никому ко мне подойти. Я чувствую, как страх перед новой школой постепенно отступает, уступая место ожиданию священного месяца.
Проходит неделя. Наступает первый день Рамадана. Я просыпаюсь до рассвета вместе с родителями на сухур (утренний прием пищи), делаю намаз и время в школу. Я ничего не ела и не пила с самого утра.
tiktok : @madinak.o.