Глава 14
Я иду за ним, по коридору шаги Лукаса затихают у самой двери кабинета истории. Он уверенно дергает за ручку, но дверь оказывается заперта изнутри. Через секунду на пороге появляется мистер Дюпон. Он медленно опускает очки на переносицу, переводит строгий взгляд со своих наручных часов на нас и сухо произносит:— Семь минут, месье Делакруа. Семь минут, мадемуазель Демир. Правила нашего лицея едины для всех. В класс я вас не впущу. Я замираю, готовая сквозь землю провалиться от стыда. Перед глазами тут же всплывает строгое лицо отца, его наставления не привлекать к себе внимания. Но Дюпон еще не закончил. Скрестив руки на груди, он холодным тоном добавляет: — Раз уж у вас нашлось время на прогулки, проведете этот урок здесь, в коридоре. Спиной к стене, руки подняты строго вверх. И не вздумайте их опускать до самого звонка.
Дверь с грохотом захлопывается прямо перед нашим носом.В пустом, гулком коридоре воцаряется тишина. Мне кажется, что я слышу, как бешено колотится мое собственное сердце. Делать нечего — я медленно подхожу к холодной стене, прижимаюсь к ней спиной и с трудом поднимаю руки вверх. Ладони упираются в окрашенную стену. Лукас встает рядом. В отличие от меня, на его лице нет ни капли страха или стыда — только легкое раздражение, смешанное с привычным упрямством. Он тоже поднимает руки, но делает это так небрежно, словно просто потягивается. Проходит пять минут, десять... Мышцы в плечах начинают неприятно ныть. Хиджаб кажется тяжелее, чем обычно, а от стыда к щекам приливает жар. Чтобы отвлечься от боли, я начинаю судорожно рассматривать носки своих кроссовок.
— Эй, Лейла — негромко раздается сбоку голос Лукаса. Он даже не повернул головы, продолжая смотреть прямо перед собой, но в его тоне слышна улыбка. — Пожалуйста не говори, что ты сейчас расплачешься из-за Дюпона. Это просто дурацкое наказание.
— Для тебя — дурацкое, — тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал от усталости в затекающих руках, отвечаю я. — Твоего отца не вызовут к директору. И он не посмотрит на тебя так, будто ты опозорил всю семью. Лукас молчит несколько секунд, внимательно изучая мой профиль. За время, проведенное в лицее, я почти ни с кем не разговаривала, всегда держалась особняком. И, кажется, сейчас у него появился идеальный шанс узнать, почему. — Слушай, Лейла... — его голос становится серьезнее, теряя привычную насмешливость. — Я давно хотел спросить. Ты здесь уже с апреля. Ладно девчонки, с Изой и ее свитой все понятно. Но ты ведь вообще ни с кем из парней не общаешься. Даже когда к тебе просто подходят спросить домашку, ты отводишь взгляд и уходишь. Ты нас так сильно боишься? Или мы для тебя все пустое место?
Я горько усмехаюсь, чувствуя, как руки начинают потихоньку подрагивать от напряжения.— Я никого не боюсь, Лукас, — отвечаю я, наконец повернув к нему голову. Наши взгляды встречаются. — И вы не пустое место. Просто...моя религия — Ислам, и для меня это не просто слово, это вся моя жизнь. Лукас слегка поворачивает голову, удивленно приподнимая бровь, но не перебивает.
— В Исламе есть очень четкие границы, — тихо продолжаю я, чувствуя, как тяжело дается каждое слово из-за затекающих плеч. — Свободное, дружеское общение между парнем и девушкой без веской причины у нас не приветствуется. Это называется правилами скромности. Я ношу хиджаб не просто как дань традиции, а как защиту. Моя вера предписывает мне оберегать себя, свою честь и не давать повода для лишних разговоров. Для меня недопустимо флиртовать, шутить с парнями или гулять с ними. Мой отец воспитал меня в строгости, доверяя мне, и я не могу предать ни его, ни свои религиозные ценности ради того, чтобы казаться «своей» в этом лицее. Лукас слушает меня очень внимательно. В его газах только глубокое, искреннее уважение. Он смотрит на то, как тяжело мне удерживать поднятые руки, и делает глубокий вдох.— То есть, защищая тебя и пытаясь заговорить, я нарушаю твои границы? — тихо спрашивает он. — Нарушаю правила твоей веры? Вопрос Лукаса повисает в воздухе, тяжелый и искренний. Я молчу. Ладони, прижатые к холодной стене, начинают неметь, а в плечах разливается глухая боль. Мне нечего ему ответить, ведь он прав: любое его внимание ко мне стирает те невидимые границы, которые я так отчаянно пытаюсь сохранить. Лукас замечает мое молчание. Он слегка наклоняет голову набок, всматриваясь в мое лицо из-под своей небрежной челки. На его губах появляется легкая, пытливая усмешка.— Раз болтать просто так нельзя... — протягивает он, переводя взгляд на свои поднятые руки, а затем снова на меня. — А что вообще можно? Каковы ваши правила?
Он делает паузу, о чем-то напряженно думая. Секунды тянутся медленно. И вдруг Лукас, понизив голос, произносит:— А любить? Любить по вашим правилам можно? У меня внутри всё переворачивается. Сердце делает бешеный кувырок и застревает где-то в горле. Я на секунду теряюсь, не зная, как реагировать на такой прямой и личный вопрос. Но, быстро взяв себя в руки, я решаю, что он спрашивает чисто теоретически — из глупого мальчишеского любопытства к чужой культуре.— Да, — тихо отвечаю я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально спокойно и отстраненно. — Любить можно. Лукас медленно кивает, принимая мой ответ. На его лице не отражается ни тени прежней насмешливости. Он смотрит мне прямо в глаза — открыто, серьезно и с какой-то пугающей меня решимостью.— Тогда я буду продолжать, — негромко, но твердо произносит он. Я замираю на месте. Пальцы на стене судорожно сжимаются. «Субханаллах...» — проносится в моей голове паническая мысль. Мои щеки мгновенно вспыхивают пунцовым цветом, а дыхание перехватывает. Это флирт. Самый настоящий, прямой французский флирт, который мне абсолютно запрещен. Он не просто спрашивал про религию, он говорил обо мне и о себе. Мне становится так страшно и неловко, что я просто замыкаюсь. Я упрямо отворачиваюсь к стене и погружаюсь в глухое, напряженное молчание, делая вид, что полностью сосредоточена на наказании. Мое сердце колотится так сильно, что, кажется, его стук слышен на весь пустой коридор.
Мое молчание затягивается, но Лукаса это, кажется, ничуть не смушает. Мышцы плеч уже по-настоящему ноют, ладони затекли. Я упорно смотрю перед собой, пытаясь унять бешеное сердцебиение после его слов о любви, как вдруг Лукас снова нарушает тишину. — Расскажи еще, — негромко просит он. Я удивленно поворачиваю к нему голову.— Зачем? — тихо спрашиваю я, искренне не понимая его внезапного интереса к моим убеждениям. — Да так, просто, — пожимает он плечами, даже не пытаясь придумать более вескую причину. Но в его глазах нет насмешки. Ему действительно интересно. Я тихо вздыхаю, понимая, что стоять нам так еще долго, а говорить о вере — это гораздо лучше, чем слушать его двусмысленные намеки. — Ладно, — сдаюсь я, устремляя взгляд на противоположную стену. — Ислам — это не просто набор запретов, как думают многие здесь, во Франции. Это про чистоту намерений, про искренность и поклонение Единственному Творцу. Наша жизнь строится на пяти столпах. Это свидетельство веры, ежедневная пятикратная молитва — намаз, выплата милостыни бедным, паломничество в Мекку и, конечно, пост в священный месяц Рамадан.Лукас слушает очень внимательно, улавливая каждое мое слово.— Рамадан — это особенное, благословенное время, — мягко продолжаю я, и на душе становится теплее от воспоминаний о доме. — В этот месяц мы полностью отказываемся от еды и питья от рассвета до заката солнца. Но главное в посте — это не просто голод. Это очищение души. Мы учимся сдерживать свой гнев, не сплетничать, не завидовать, усмирять свой эгоизм и проявлять терпение, которое в Исламе называется «сабр». Это время, когда ты чувствуешь невероятную близость к Богу и учишься сострадать тем, у кого вообще нет еды.Лукас задумчиво хмурится, переваривая услышанное. Пару секунд он молчит, а затем задает вопрос, который застает меня врасплох:— А может ли неверующий держать пост? Ну, если человек другой культуры решит попробовать?Я на мгновение замираю, обдумывая ответ.— По воле Аллаха, — тихо, но уверенно отвечаю я. — Если у человека искреннее намерение в сердце, Творец может открыть ему этот путь и направить. Каждый может попробовать, если хочет понять этот смысл. Лукас коротко кивает, принимая мои слова, и больше ничего не говорит на эту тему. В коридоре снова воцаряется тишина, но теперь она уже не кажется такой напряженной и пугающей. В этот момент школьный звонок громко объявляет об окончании урока, и двери классов распахиваются оттуда начинает выходить шумная толпа одноклассников.Я со вздохом облегчения опускаю руки. Они ноют так сильно, что пальцы едва слушаются, а в плечах разливается свинцовая тяжесть. Я пытаюсь пошевелить кистями, чтобы разогнать кровь, но мышцы будто забились. На секунду мне кажется, что я вообще не смогу поднять рюкзак, оставшийся стоять у стены.Лукас опускает руки одновременно со мной. Он разминает плечи, делает круговое движение шеей, но его взгляд по-прежнему прикован ко мне. Наблюдая за тем, как я морщусь от боли, пытаясь растереть затекшие предплечья, он делает шаг ближе.— Сильно болят? — тихо спрашивает он, полностью игнорируя выходящих в коридор учеников и Изу, которая уже сверлит нас недовольным взглядом. Я лишь молча киваю, все еще чувствуя, как горят щеки после его слов о любви. Наша привычная, понятная дружба за эти сорок пять минут незаметно дала трещину, и сквозь нее проглядывало что-то совершенно новое, к чему я была абсолютно не готова.