«Красавица и Разрушение»
Мне так понравилось как ты пытался изгонять меня,
И кровью на полу чертил защитный знак.
И каждый смертный, видя страх, готов тебя понять,
Но ты один понять не смог, что сделал ты не так.
————————————————————
Деревня, зажатая между скалистыми холмами и густым лесом, просыпалась неохотно. Амайя открыла глаза, когда первый луч солнца коснулся красных кончиков её волос. Снизу доносился привычный скрип половиц и фырканье старой кобылы. Она быстро вскочила, проигнорировав нарядное платье, висящее на гвозде, и натянула привычный дорожный костюм — удобный и не сковывающий движений. Косметика и девичьи побрякушки пылились на полке: Амайе они были ни к чему.
Выйдя во двор, она увидела отца. Микота Танака, седой, но всё ещё крепкий мужчина, затягивал подпругу на повозке.
— Опять ты в этом, дочка? — он ласково улыбнулся, глядя на её строгий вид. — В городе сегодня ярмарка, мог бы привезти тебе шёлка или новые ленты. Что попросишь в этот раз?
Амайя подошла к нему и крепко обняла. В её расчетливом уме всегда был список нужных вещей, но для отца у неё была лишь одна просьба.
— Мне не нужны ленты, папа. Просто вернись живым. И... если встретишь по пути, сорви для меня одну рыжую лилию. Она напоминает мне об огне.
Микота кивнул, коснувшись её щеки, и повозка скрылась за поворотом.
—————
Летний вечер опустился на лес внезапно, словно кто-то набросил на деревья тяжёлый траурный вуаль. Микота задержался в городе дольше обычного: торговля шла тяжело, а поиски той самой лилии затянулись — рыжих цветов не было ни у одного садовника.
Когда он въехал в лесную чащу, кобыла внезапно занервничала. Издалека, нарастая и перекатываясь эхом по оврагам, донёсся протяжный, леденящий душу волчий вой. Тени между деревьями зашевелились.
— Быстрее, милая, быстрее! — подгонял он лошадь, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу.
Внезапно лес расступился. Впереди, в кольце густого тумана, высился замок. Огромный, с острыми шпилями, протыкающими ночное небо, он казался сошедшим со страниц древних легенд о Разрушении. В окнах не горел свет, но ворота были гостеприимно распахнуты. Поэтому он заехал во двор, задыхаясь от бега. Здесь царила странная тишина. Он нашёл колодец и немного сена для уставшей лошади, а сам, ведомый необъяснимым чувством, направился к массивным дверям.
Внутри замок поражал роскошью и... запустением. Свечи вспыхивали сами собой, едва он проходил мимо. На столе в обеденном зале стоял дымящийся ужин, но вокруг не было ни души.
— Эй! Есть кто-нибудь? — его голос утонул в тяжёлых коврах.
В ответ раздался лишь странный механический скрежет и чей-то тихий, почти нечеловеческий вздох где-то под потолком. Микоту охватил первобытный ужас. Это место было живым, но в нём не было жизни. Он бросился прочь из зала, спотыкаясь о невидимые препятствия, и вылетел обратно в сад. У самых ворот он замер. Среди серого тумана ярким пятном полыхала клумба. Рыжие лилии. Сотни огненных бутонов, качающихся на ветру. «Амайя...» — пронеслось в его голове.
Он вспомнил разочарование в городе и свою неудачу. Дрожащей рукой Микота потянулся к самому крупному цветку. Стоило стеблю хрустнуть в его пальцах, как земля под ногами задрожала.
— Ты зашёл в мой дом, покормил и напоил свою лошадь, и теперь крадёшь то, что мне дорого в этом вялом саду? — голос, глубокий и рокочущий, раздался прямо над его ухом.
Из тени башни выступило нечто. Несильно высокий силуэт в разорванном плаще, чьи глаза горели во тьме пламенем, а вокруг запястий и шеи вилась странная, тёмная аура, похожая на гравитацию, готовую раздавить весь мир.
— Смерть — единственная плата за этот цветок, — прорычало Чудовище.
Микота замер, когда тень перед ним начала сгущаться, обретая плоть. Это не был зверь в привычном понимании, но это существо было куда опаснее любого волка. Перед ним стоял молодой мужчина, чьи рыжие волосы разметались, точно языки пламени, а по бледной коже змеились пульсирующие красные узоры. Его глаза горели неестественным, потусторонним светом — в них бушевало само Разрушение, древний и гневный дух Арахабаки.
— Ты пришёл в мой дом без приглашения, — прорычал он, и воздух вокруг него стал тяжёлым, как свинец. — Смеешь воровать единственное, что ещё хранит здесь цвет?
Он шагнул вперёд, и земля под его ногами треснула от избытка гравитационной мощи.
— Одна жизнь за одну лилию. Справедливый обмен для того, кто потерял человечность, не так ли?
Лошадь, почуяв первобытную угрозу, сорвалась с привязи и в ужасе скрылась в ночном лесу, оставив мужчину один на один с воплощённым гневом.
—————
Утро в деревне выдалось тревожным. Амайя поливала цветы, но её движения были механическими. Сердце ныло. Когда в ворота влетела взмыленная, дрожащая кобыла с пустой повозкой, девушка выронила лейку.
— Папа... — сорвалось с её губ.
Никаких слёз, никакой паники. Танака была слишком расчётлива для этого. Она мгновенно накинула чёрную дорожную накидку, скрывшую её фигуру, вскочила на коня и пришпорила его.
— Веди меня к нему! Живо!
Замок встретил её мёртвенным холодом. Даже при свете дня его шпили казались когтями, раздирающими небо. Амайя ворвалась внутрь, её шаги эхом разлетались по бесконечным залам. Она бежала, ведомая каким-то странным нутром, чувствуя на затылке чей-то тяжёлый, колючий взгляд.
— Отец! — вскрикнула она, когда ноги сами вынесли её к сырым подземельям.
Увидев Микоту за решеткой, дочь бросилась к замку. Она дёргала его, пинала тяжёлым сапогом, пытаясь выломать железо.
— Амайя, беги! Уходи, пока он не вернулся! — кричал отец, но девушка лишь яростно стиснула зубы.
— Я не уйду без тебя! Кто с тобой так поступил? За что? Это несправедливость, достойная лишь труса!
Внезапно воздух за её спиной завибрировал. Чья-то сильная рука схватила её за плечо и с невероятной силой прижала к холодной каменной стене. Та вскрикнула от неожиданности, столкнувшись нос к носу с ним.
Красные узоры на его лице светились в полумраке темницы. Чуя смотрел на неё свысока, его дыхание было обжигающим.
— Труса? — процедил он, и стены подвала жалобно застонали. — Ты хоть понимаешь, девчонка, с кем говоришь?
Амайя вздрогнула в первый миг, но тут же её взгляд из испуганного превратился в ледяной. Она посмотрела на его растрёпанные волосы, на эти странные знаки силы.
— Я вижу перед собой того, кто прячется в развалинах и мучает стариков. Отпусти его. Сейчас же.
Разрушение прищурился, удивлённый её дерзостью. Никто не смел смотреть ему в глаза так прямо.
— И что ты дашь взамен? — усмехнулся он, сокращая дистанцию так, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга.
— Себя, — твёрдо ответила Амайя. — Забери меня. Я моложе, сильнее и смогу принести тебе больше пользы, чем больной старик. Отпусти его, и я останусь здесь навсегда.
Накахара долго молчал, меря её взглядом своих неестественных глаз. В этой девчонке была сила, которую он не ожидал встретить. С тихим щелчком гравитации замок на клетке лопнул. Чуя рывком вытащил мужчину наружу и, не церемонясь, втолкнул новую пленницу внутрь, захлопнув решетку.
— Иди, старик, — бросил он, не оборачиваясь. — Пока я не передумал.
— Папа, уходи! — Амайя вцепилась в прутья. — Возвращайся в деревню. Со мной всё будет в порядке, я справлюсь. Беги!
Микота, шатаясь и оглядываясь, после всех её просьб, побрел к выходу, обещая сквозь слезы, что обязательно найдёт способ её спасти. Когда его шаги стихли, в подземелье воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом силы, исходящей от Чуи.
Он подошёл к решётке, рассматривая свою новую пленницу.
— Ну что, «героиня»... добро пожаловать в ад.
Красноглазая лишь вызывающе вскинула подбородок, глядя на него своими кроваво-красными глазами.
— Посмотрим, кто из нас первым запросит пощады, Разрушение.
—————
Тишину подземелья спустя час прервал отчётливый металлический щелчок. Решётка со скрипом отворилась. Амайя, чьи инстинкты выживания были обострены до предела, мгновенно вскочила на ноги, покрепче перехватывая увесистую дубовую палку, найденную в углу среди соломы.
— Ну и ну, какая воинственная леди! — раздался манерный, неоправданно бодрый голос прямо на уровне её глаз.
Девушка замерла. На невысоком столике у входа стоял… подсвечник? Да. Изящный, золочёный, с тремя свечами, которые изгибались, напоминая руки. Но самое жуткое — у него было лицо, и это лицо сейчас расплывалось в приторной улыбке.
— Не хотите ли совершить со мной двойной суицид в лучах заката, прекрасная незнакомка? — пропел подсвечник, кокетливо наклонив основание.
— Дазай, идиот! Опять ты за своё! У нас график кормления пленников сбит на семь минут и тридцать секунд! — раздался резкий, скрипучий голос снизу.
Амайя опустила взгляд. У её ног стояли массивные напольные часы в строгом деревянном корпусе. На циферблате вместо цифр дёргались «глаза», а маятник раскачивался с такой яростью, будто пытался кого-то ударить.
— А-а-а! — Амайя, не долго думая, с размаху опустила палку на голову говорящего подсвечника.
Дзынь! Дазай отлетел в сторону, высекая искры из каменной стены.
— Ой-ой, как грубо! Но эта жестокость… она пленит! — послышалось из угла.
Танака тут же наставила палку на часы-Куникиду, готовясь раздавить его.
— Спокойно, женщина! — Куникида возмущённо зазвенел шестерёнками. — Мы не желаем вам зла! Согласно моему блокноту идеального гостеприимства, пункт первый: накормить гостя, чтобы он перестал размахивать сельхозинвентарём!
Потребовалось минут десять, чтобы Амайя, чьи глаза едва не вылезли на лоб, пришла в себя. Ум подсказывал: если бы они хотели её убить, подсвечник бы не флиртовал. Она неохотно опустила палку.
Они повели её наверх, в обеденную залу. Куникида читал лекцию о распорядке дня в замке, а Дазай прыгал по перилам, пытаясь угадать цвет её нижнего белья, за что Танака пару раз пыталась наступить на него. Но стоило им выйти в главный холл, как воздух вокруг мгновенно похолодел. На верхней балюстраде стоял Накахара. Красные узоры на его лице в полумраке казались живыми ранами.
— Какого чёрта?! — его голос громом раскатился по залу. — Кто разрешил выпускать её из клетки? Дазай, я расплавлю тебя и сделаю из тебя дверную ручку!
— О, Чиби-Чуя как всегда не в духе, — Дазай театрально вздохнул, пуская дымок из погасшей свечи. — Нельзя так обращаться с дамами. Посмотри, какая она очаровательная, когда злится. Совсем как ты, только ростом чуть ниже.
Рыжий смерил Дазая и Куникиду взглядом, полным такой концентрированной ненависти, что подсвечник на секунду замолчал. Затем он перевёл взгляд на Амайю. Она не отвела глаз, лишь крепче сжала кулаки, бросая ему немой вызов.
— Делайте, что хотите, — рыкнул Накахара, разворачиваясь так резко, что его плащ взметнулся, точно крылья ворона. — К чёрту вас всех. Только если она разнесёт замок — отвечать будете сами.
Он скрылся в тенях верхних этажей, оставив после себя лишь тяжёлое эхо шагов.
— Тяжёлый случай, — резюмировал Доппо. — Пройдёмте в столовую. Обед стынет уже три минуты.
Амайю накормили так, как не кормили даже на свадьбах в деревне. После чего её отвели в просторную комнату. Там не было розового шёлка или платьев — интерьер был строгим, в тёмных тонах, что ей даже понравилось.
Оставшись одна, она подошла к окну, забранному решеткой. Где-то там был её отец. А здесь, за стеной, бродило Разрушение..«Разговаривающие вещи и злой дух в теле парня...» — Амайя легла на кровать, не снимая сапог. — «Что ж, по крайней мере, здесь не скучно. Посмотрим, что скрывает этот замок на самом деле».
—————
Прошло несколько дней. Замок перестал казаться Амайе склепом, хотя его хозяин всё ещё напоминал грозовую тучу. Чуя старался не пересекаться с «пленницей», но ум Танаки требовал ответов. Она не боялась его разрушительной ауры; в её мире сила всегда вызывала уважение, а не трепет.
Однажды утром она нашла его в саду. Накахара стоял у той самой клумбы с рыжими лилиями, его пальцы в чёрных перчатках почти касались лепестков, но он медлил, словно боялся, что его прикосновение испепелит их.
— Красивые, правда? — Амайя подошла неслышно, в своей привычной манере не обращая внимания на дистанцию. — Они как застывшее пламя.
Чуя вздрогнул, и красные узоры на его шее на мгновение вспыхнули ярче. Он обернулся, смерив её хмурым взглядом.
— Ты опять сбежала от Куникиды? Он, кажется, собирался учить тебя этикету.
— Я ударила его учебником, и у него заклинило шестерни, — без тени раскаяния ответила красноглазая, подходя ближе к цветам. — Расскажи мне о них. Почему именно рыжие лилии?
Чуя отвернулся, глядя на шпили замка.
— Они... они единственные, кто выживает в этой почве, пропитанной силой Арахабаки. Другие цветы вянут, а эти горят. Как вызов.
Девушка заметила, как его голос смягчился. В этот момент он не выглядел как Чудовище. Он выглядел как человек, который очень сильно устал от одиночества. Весь день они провели в саду: она заставляла его рассказывать о строении замка, а он, ворча и поправляя шляпу, всё же отвечал, поражаясь её острому уму и отсутствию страха перед его вспышками гнева.
Вечером, когда Чуя ушёл в западную башню — туда, откуда по ночам доносились звуки разрушаемой мебели и тяжёлые вздохи, — Амайя устроилась на кухне. Дазай-подсвечник и Куникида-часы вели привычный спор.
— Эй, железки, — девушка постучала пальцем по корпусу Куникиды. — Расскажите мне правду. Вы ведь не всегда были мебелью.
Осаму замер, его свечи на мгновение погасли и вспыхнули вновь.
— О, леди Амайя копает глубоко! Мы были... людьми. Членами организации, которая когда-то процветала в этом краю. Но однажды сила, дремавшая в Накахаре, вырвалась наружу. Эксперимент, проклятие, зов богов — называй как хочешь.
— Весь замок и мы вместе с ним стали заложниками его состояния, — Доппо заскрипел маятником. — Мы заперты в этих формах, пока он не найдёт покой.
— А есть способ помочь? — Амайя подалась вперёд, её кроваво-красные глаза блеснули. — Как снять это?
Дазай и Куникида переглянулись. В воздухе повисла тяжёлая тишина.
— Есть одна вещь, — Дазай указал на закрытую оранжерею в глубине сада, где в стеклянном колпаке томилась единственная белая лилия. — Это его сердце. Лепестки опадают один за другим. Если упадёт последний... Арахабаки полностью поглотит его личность. Он умрёт как человек, а мы навсегда останемся куском золота и кучей шестерёнок.
— И что нужно сделать? — Амайя нахмурилась. — Должно же быть условие.
— На этот вопрос мы не можем ответить, — Куникида демонстративно захлопнул крышку циферблата. — Это правила этого места. Скажем лишь одно: Разрушение не может спасти само себя. Его должен кто-то... принять.
Танака молча вышла из кухни. Она поняла недосказанное. Дело было не в магии, а в чувствах. Но как можно влюбиться в того, кто считает себя проклятым? Она поднялась к дверям западной башни. Изнутри донёсся грохот — Чуя снова терял контроль. Амайя не ушла. Села на пол у двери, прислонившись спиной к холодному камню.
«Рыжие лилии горят, когда всё остальное вянет», — подумала она. — «Значит, я буду твоей рыжей лилией, Накахара». Она сидела там всю ночь, слушая его боль, и впервые за долгое время расчётливая Амайя Танака действовала не по логике, а по велению сердца.
—————
С каждым днём замок Накахары становился всё менее похожим на склеп. Амайя, чья расчётливость теперь соседствовала с тихой печалью за этого рыжего «монстра», стала проводить с ним больше времени. Она видела, как он борется с красными узорами на коже, как сжимает кулаки, чтобы не разнести всё вокруг, когда сила Арахабаки начинала пульсировать в венах.
— Слушай, — Чуя догнал её в коридоре, поправляя воротник, который казался ему слишком тесным. — Дазай и Куникида... они прожужжали мне все уши. В общем, сегодня ужин. Настоящий. Не в подземелье и не на бегу. Ты придёшь?
Он смотрел в сторону, его уши горели не хуже рыжих лилий. Амайя замерла. Раньше она всегда отказывалась, предпочитая одиночество в своей комнате, но теперь, зная о падающих лепестках белой лилии, она лишь едва заметно улыбнулась.
— Приду. Но если на столе будет слишком много розовых салфеток — я скормлю их подсвечнику.
Накахара хмыкнул, и в его взгляде проскользнула искра тепла.
Вечер наступил незаметно. Куникида-часы лично проконтролировал, чтобы Амайю одели подобающе случаю. На ней было платье глубокого винного цвета — не слишком пышное, без этих ненавистных ей рюшей и бантов, но подчёркивающие её ловкую фигуру и белизну кожи. Чёрные волосы с алыми кончиками были распущены, а в глазах горел непривычно мягкий огонёк.
Накахара ждал её у подножия лестницы. В строгом чёрном костюме, с аккуратно уложенными волосами, он выглядел почти как человек. Почти — если не считать красных линий, которые нет-нет да и вспыхивали на его скулах.
Ужин проходил в странном, уютном стеснении. Они говорили о книгах, о море (Амайя вскользь упомянула, что всегда его любила), о том, как раздражает Осаму своими песнями. Чуя почти не прикоснулся к вину — он боялся потерять контроль.
Когда с десертом было покончено, Дазай-подсвечник, стоявший на рояле, внезапно зажёг все свои свечи, и по залу поплыла чарующая, медленная мелодия.
— Эй, — рыжий поднялся и протянул ей руку в перчатке. — Я не мастер этих девчачьих штук, но... потанцуешь со мной?
Амайя вложила свою ладонь в его.
— Только не наступи мне на ноги, Разрушение.
Они начали двигаться в такт музыке. Сначала неуклюже, сохраняя дистанцию, но постепенно пространство между ними исчезало. Девушка чувствовала исходящий от него жар — не человеческое тепло, а мощь древнего бога, запертого в теле юноши. Она положила голову ему на плечо, и Чуя на мгновение замер, прежде чем осторожно приобнять её за талию.
— Ты не боишься, — выдохнул он ей в волосы. — Почему ты не бежишь, как все остальные?
— Потому что я тоже не ангел, — тихо ответила она, поднимая на него свои кроваво-красные глаза. — И потому что за этой твоей «силой» я вижу кого-то, кто просто хочет, чтобы его поняли.
В этот момент в западном крыле, в оранжерее, с тихим шелестом опал ещё один белоснежный лепесток. Но здесь, в танцевальном зале, парень впервые почувствовал, что гравитация больше не тянет его вниз. Она тянула его к ней.
Музыка затихала, но они не размыкали объятий. Чуя смотрел на её губы, вспоминая их недавний разговор о поцелуях, и в его глазах боролись страх причинить боль и отчаянная жажда быть любимым.
Ночь после танца была наполнена ароматом озона и лилий. На балконе, под серебряным светом луны, рыжий казался почти умиротворённый, но красноглазая видела, как дрожат его пальцы. Она не выдержала и заговорила об отце — тревога за Микоту грызла её сильнее, чем страх перед проклятием.
— Ты хочешь видеть его, — не спросил, а утвердил Чуя. В его голосе была глухая печаль. Он протянул ей старинное зеркало в тяжёлой оправе. — Смотри.
В отражении Амайя увидела их домик. Отец лежал в постели, бледный и осунувшийся, его бил озноб. Сердце девушки пропустило удар.
— Он болен... — прошептала она, и в её красных глазах впервые заблестели слёзы.
Накахара долго смотрел на неё, борясь с собой. Он знал: если она уйдёт, последний лепесток белой лилии упадёт в пустоту. Но видеть её страдания было выше его сил.
— Иди к нему. Я... я освобождаю тебя.
Танака замерла, не веря своим ушам. В порыве чистой благодарности она крепко обняла парня, прижавшись к его груди, где бешено колотилось сердце бога-разрушителя, благодарила, и, не оглядываясь, бросилась к лошади.
—————
Дома Амайя окружила отца заботой. Микота быстро шёл на поправку, согретый любовью дочери, но саму девушку что-то тянуло назад.
— Он не такой, папа, — тихо говорила она, помешивая бульон. — Он одинок. И в том замке... мне было по-настоящему весело.
Она понимала, что расчётливая часть её души проиграла: она привязалась к рыжему грубияну с добрым сердцем. Как только Микота смог встать на ноги, Амайя, получив его благословение, вскочила на коня. Она чувствовала — время на исходе.
—————
Замок встретил её грозой. Молнии разрезали небо, а ветер выл, как раненый зверь. Амайя увидела его на самой вершине крыши, у края бездны. Чуя стоял спиной к ней, его плащ рвался на ветру. Он выглядел как падший ангел, решивший, что его существование — лишь ошибка.
— Чуя! — закричала она, карабкаясь по скользкой черепице, сбивая колени в кровь. — Остановись!
Из-за раскатов грома он не слышал. Красноглазая сделала рывок, едва не сорвавшись в пропасть.
— Чуя, обернись!
Он вздрогнул и резко повернулся. Его глаза были полны отчаяния.
— Амайя? Ты... зачем ты вернулась?
От неожиданности его нога соскользнула с мокрого камня. Накахара полетел вниз, и Амайя, не раздумывая, бросилась за ним, поймав его руку в воздухе. В последний момент он успел сгруппироваться, прижал девушку к себе и, используя остатки гравитационной силы, ухватился за край балкона, ввалившись внутрь. Они тяжело дышали, лежа на холодном полу.
— Ты идиот! — выпалила Амайя, прижимаясь к его мокрой рубашке. — Как ты мог подумать, что я тебя брошу? Ты без меня совсем пропадёшь, будешь вот такие глупости творить!
Она подняла на него взгляд, её губы дрожали.
— Чуя, я...
Договорить она не успела. Резкая судорога скрутила тело парня. Предпоследний лепесток цветка в оранжерее коснулся стола. Чуя закричал от боли, красные узоры начали разрастаться, поглощая его кожу, а глаза закрылись. Он обмяк в её руках, становясь пугающе холодным.
— Нет, нет, нет! — Танака затрясла его за плечи, слёзы градом катились по её щекам, смывая грязь и дождь. — Не смей бросать меня, слышишь?! Борись!
В оранжерее последний лепесток медленно отделился от стебля. В тот миг, когда он коснулся поверхности, Амайя прильнула к уху Чуи и прошептала самое важное:
— Я люблю тебя...
Тишина. Секунда, показавшаяся вечностью.
И вдруг замок озарился ослепительным золотым светом. Тьма Арахабаки начала отступать, красные узоры таяли, превращаясь в чистую энергию. Когда свечение погасло, парень медленно открыл глаза. Они были чистыми, глубокого голубого цвета, лишённого всякой злобы. Вокруг них всё менялось. В коридорах Дазай, Куникида и остальные снова обретали человеческую плоть, ругаясь и смеясь одновременно. Замок преображался, сбрасывая серую пыль веков.
Красноглазая бережно погладила рыжего по щеке, не в силах налюбоваться на него — настоящего, свободного.
— Ты вернулся, — прошептала она.
— Кажется, да, — Чуя улыбнулся, и в этой улыбке не было больше горечи.
Амайя обхватила его шею руками и впилась в его губы крепким, жадным поцелуем. От неожиданности и наплыва чувств они повалились назад на ковер, заливаясь счастливым смехом.
— Ну что, Разрушение, — Танака хитро прищурилась, лёжа на его груди. — Кажется, теперь тебе придётся учить меня целоваться по-настоящему. Каждый день, моя первая любовь.
Чуя притянул её к себе, зарываясь лицом в её чёрные волосы с красными кончиками.
— С огромным удовольствием, Танака. С огромным удовольствием.
В саду, среди утреннего тумана, расцвели тысячи рыжих лилий, но теперь среди них гордо высилась одна белая — символ того, что даже самое страшное Разрушение может быть спасено любовью.
————————————————————
Конец~
————————————————————
Понравилось? Хочу написать целый фф с Т/И и Чуей по этой сказке