36
Утро семьи Прокудиных и Лизы началось с запаха по всей квартире сырников.
Я встала раньше всех — привычка, которую не сломать. В Москве я тоже просыпалась затемно, пила мятный чай, смотрела на пустой город и думала. Здесь, в Реутове, думать было о чём. Я надела фартук, достала творог, яйца, муку. Ярик сказал вчера, что соскучился по сырникам — тем, что я готовила, когда он был маленьким. Я решила сделать сюрприз. Не ему одному — всем. Даже тем, кто его не заслужил.
Запах разошёлся быстро — сладкий, масляный, домашний. Он просочился под дверь спальни родителей, залез в комнату Ярика, дополз до комнаты Олега. Там, где ночевала Лиза. Я слышала, как они проснулись. Как зашуршали простыни, как зашаркали тапки. Не открывая двери, я представляла картину: Олег трет глаза, Лиза поправляет волосы, они переглядываются. Ему с ней хорошо. Ей с ним — тоже. Мне всё равно. Я пекла сырники.
Первым прибежал Ярик. Сонный, растрёпанный, в пижаме. Остановился на пороге, втянул носом воздух.
— Сырники! — закричал он. — Я их чую за версту!
— Садись, — я улыбнулась. — Горячие.
Он сел за стол, схватил вилку, но я остановила его руку.
— Сначала помой руки.
— Ах да, — он убежал в ванную, вернулся через минуту.
Я положила ему три сырника, полила сгущёнкой. Он откусил, зажмурился.
— Как раньше, — сказал он.
— Давно не готовила, — я села напротив. — Но рецепт помню.
— Ты всё помнишь, — он жевал, улыбался. — Ты — лучшая.
— Спасибо, — я погладила его по голове.
Вошла тётя Ира. Тоже сонная, но уже улыбающаяся.
— Чем это так вкусно пахнет? — спросила она, хотя знала.
— Сырниками, — ответил Ярик с набитым ртом.
— Я вижу, — она села рядом со мной, положила руку на плечо. — Ника, ты нас балуешь.
— Я люблю готовить, — я пожала плечами. — И Ярик просил.
— Ты чудо, — сказала она.
— Я знаю, — улыбнулась я.
Дядя Коля вошёл следом, молча поцеловал жену, сел за стол. Я поставила перед ним тарелку. Он кивнул, не сказал ничего — но в глазах было спасибо.
А потом открылась дверь комнаты Олега. Вышли они. Вместе. Лиза — в его футболке, с растрёпанными волосами, босиком. Олег — за ней, руки в карманах, взгляд в пол.
— Доброе утро, — пропела Лиза, садясь за стол. Она вела себя как дома. Как будто имела право. Как будто вчерашнего не было. — Чем вкусным пахнет?
— Сырники, — сухо ответила тётя Ира.
— Ника готовила? — удивилась Лиза, посмотрев на меня. — Ты и готовить умеешь?
— Умею, — ответила я. — Не только яичницу.
Она не поняла или сделала вид. Олег сел рядом с ней, не глядя на меня. Я поставила перед ним тарелку, положила сырники. Он взял, откусил. Не сказал спасибо. Я не ждала.
— Вкусно, — сказала Лиза, жуя. — Ника, ты молодец.
— Спасибо, — ответила я.
Ярик смотрел на них, сжимал вилку. Я накрыла его руку своей — успокойся, мол. Он выдохнул.
— Ника, а ты надолго? — спросила Лиза, облизывая ложку.
— Пока не закончу, — ответила я.
— Что закончишь?
— Ремонт. И ещё кое-что.
Она не поняла. Олег поднял голову, посмотрел на меня — впервые за утро.
— Что ещё? — спросил он.
— Поговорим потом, — ответила я. — Не при всех.
Он замолчал. Лиза пожала плечами. Я допила чай.
— Кто хочет добавки? — спросила я.
— Я! — закричал Ярик.
— Я добавки, — тихо сказала тётя Ира.
— И мне, — кивнул дядя Коля.
Олег промолчал. Лиза улыбнулась.
— Я на диете, — сказала она.
Я не ответила. Встала, подошла к плите.
За окном вставало солнце. Новый день в Реутове. С запахом сырников, который перебивал всё — сигареты, духи, горечь. Я смотрела на сковороду и думала: это мелочь. Просто завтрак. Но в этой мелочи было что-то важное. Дом. Тепло. Надежда. То, что нельзя отнять даже у того, кто не верит.
Я дожарила сырники, поставила на стол.
— Ешьте, — сказала я. — Пока горячие.
Мы ели. В основном молча. Ярик болтал ногами, тётя Ира иногда улыбалась, дядя Коля читал новости. Лиза смотрела в телефон. Олег — в тарелку. Я — на них всех. И чувствовала, как внутри что-то меняется. Не любовь — принятие. Я не могу их спасти. Но могу накормить. Могу сделать так, чтобы утро началось с запаха дома, а не с запаха чужих духов.
Кокорины не сдаются. Кокорины пекут сырники. Даже тем, кто этого не заслужил. Потому что иногда любовь — это просто завтрак. И это — уже много.
После завтрака я мыла посуду. Лиза ушла в комнату Олега — одеваться, наверное. Тётя Ира помогала мне вытирать тарелки.
— Ника, — тихо сказала она. — Ты не обязана здесь оставаться.
— Я знаю, — ответила я. — Но я обещала Ярику.
— А себе? — спросила она.
— Себе я обещала, что не сломаюсь, — я выключила воду. — И не сломаюсь.
Она обняла меня. Я обняла её.
— Ты сильная, — сказала она.
— Нет, — я покачала головой. — Просто умею ждать.
— Чего?
— Когда ветер переменится, — ответила я.
Она не поняла. Я не объяснила.
За окном занимался день. Новый день. Новая битва. Но сегодня — с запахом сырников. И это уже победа. Маленькая, но важная. Моя.
К вечеру Лиза ушла. Хлопнула дверь — легко, по-свойски, будто завтра вернётся. Я слышала, как Олег прошёл в свою комнату, щёлкнул замком. Тишина. Только часы на кухне тикали, да Ярик возился в своей новой комнате. Тётя Ира ушла в спальню — устала, сказала, голова болит. Дядя Коля смотрел телевизор в гостиной, звук еле слышен. Дом затихал.
Я постояла у двери Олега несколько минут. Смотрела на ручку, на щель, из которой пробивался свет. Он не спал — я знала. Он вообще мало спал в последнее время. Я постучала.
— Олег, открой.
Тишина.
— Олег, пожалуйста. Не уйду, пока не поговорим.
Щелчок замка. Дверь приоткрылась. Он стоял на пороге — в той же футболке, что и утром, с тёмными кругами под глазами. От него пахло сигаретами и её духами — смесь, от которой меня тошнило, но я сдержалась. Он выглядел уставшим. Не просто невыспавшимся — разбитым. Как человек, который давно не видел света.
— Чего ты хочешь? — спросил он, не впуская.
— Поговорить, — сказала я. — Впустишь? Ненадолго.
Он отступил. Я зашла.
Комната Олега изменилась. Раньше здесь был порядок — книги на полках, чистота, его вещи аккуратно сложены. Сейчас — бардак. Одежда на стуле, пустые стаканы на столе, пепельница — полная. Запах сигарет выветрился не до конца — он курил здесь, несмотря на запреты. Шторы задёрнуты, даже лампу не включил — только ночник у кровати. Полумрак. Я села на стул, он — на кровать, напротив. Не близко. На расстоянии.
— Что ты хочешь? — повторил он. Голос глухой, безжизненный.
— Поговорить о Ярике, — ответила я. — И о тебе.
— А что со мной?
— Ты сам не знаешь?
Он не ответил. Смотрел в пол.
— Олег, — я подалась вперёд. — Я вижу, что тебе плохо. Не только Ярику. Тебе тоже. Ты сам на дне.
— Ника...
— Дай сказать, — перебила я. — Ты изменился. Ты стал чужим. Ты куришь, ты почти не выходишь из комнаты, ты забросил работу, тренировки. Ты пропадаешь с Лизой, но даже это не делает тебя счастливым. Я вижу, Олег. У тебя глаза потухли. Совсем. Как у человека, который сдался.
Он поднял голову. В его глазах — боль. Не та, которую он показывал раньше — злую, колкую. Другая. Тихая. Отчаянная. Он был раненным. Глубоко. И прятал это за сигаретами, за Лизой, за своим молчанием.
— Ты не знаешь, каково это, — сказал он. — Быть тем, кто всё разрушил. Я разрушил нашу семью. Наши отношения. Я ударил тебя. Я предал. Я стал тем, кого ненавижу.
— Я знаю, каково это — ненавидеть себя, — тихо сказала я. — Но это не значит, что нужно тонуть. И тащить за собой других.
— Я не тащу...
— Тащишь, — я повысила голос. — Ты вместе с Лизой потянули Ярика на дно. Он курит, Олег. В одиннадцать лет. Он прогуливает школу. Он грубит матери. Он стал другим — замкнутым, злым. Он смотрит на тебя и думает, что так и надо. Что курить, не работать, не уважать родителей — это нормально.
Олег закрыл лицо руками.
— Он прогуливает уроки, — продолжила я. — Он начал курить. Это не допустимо. В одиннадцать лет это не «баловаться». Это начало конца. Ты понимаешь?
— Понимаю, — прошептал он.
— Тогда почему ты ничего не делаешь?
— А что я могу? — он убрал руки. Его глаза были красными — не от слёз, от бессонницы, от отчаяния. — Я сам не знаю, как выбраться.
— Начни с себя, — сказала я. — Брось курить. Поговори с ним. Не как с ребёнком — как с человеком. Расскажи, почему это плохо. Не угрожай — объясни. Он должен понять, что ты на его стороне. А не против.
— А Лиза?
— А что Лиза? — я посмотрела на него. — Она не его семья. Не его мать. Не его брат. Она — твоя. И ты должен решить, что важнее: твои отношения с ней или жизнь твоего брата.
Он молчал. Я не торопила.
— Я не знаю, смогу ли без неё, — наконец сказал он.
— Ты сможешь, — ответила я. — Ты сильный. Ты просто забыл об этом.
Он поднял голову. Посмотрел на меня долгим взглядом.
— Почему ты здесь? — спросил он. — После всего, что я сделал. Почему ты не уехала? Почему помогаешь?
— Потому что я люблю Ярика, — ответила я. — И потому что я тебя знаю. Ты не плохой. Ты просто потерялся.
— Ника...
— Не надо, — я встала. — Я не за этим пришла. Я пришла поговорить о Ярике. И о том, что ты должен взять себя в руки. Ради него. Ради себя. Остальное — не важно.
— Важно, — он встал тоже. — Ты важна.
— Моё время прошло, — сказала я. — Ты сделал выбор. Я его приняла. Теперь твоя очередь — выбирать, кем ты хочешь быть.
Я направилась к двери.
— Ника, — позвал он.
Я обернулась.
— Ты простишь меня когда-нибудь?
Я смотрела на него — на его раненые глаза, на его опущенные плечи, на его дрожащие губы. Он был жалким. И больным. И чужим. Но где-то там, глубоко, я всё ещё видела того Олега, который протянул мне руку в кубиках.
— Не знаю, — честно ответила я. — Но я не держу зла. Я просто хочу, чтобы ты выжил. Ради Ярика. Ради себя.
Я вышла, закрыв за собой дверь.
В коридоре стоял Ярик. Слышал. Смотрел на меня — испуганно, но с надеждой.
— Всё будет хорошо, — сказала я, обнимая его. — Просто дай ему время.
— А ты? — спросил он в плечо. — Ты уйдёшь?
— Не сейчас, — ответила я. — Я обещала.
Он кивнул. Мы пошли на кухню. Я заварила мятный чай. Мы сидели молча, смотрели на огонь свечи. Ярик держал меня за руку. Я держала его.
———-
После разговора с Олегом я ушла играть с Яриком в его комнату.
Нужно было переключиться. Выдохнуть. Не думать о его глазах, о том, как он смотрел на меня — потерянно, почти по-детски. Не думать о том, что я почти поверила. Но верить больше нельзя. Я приехала не за этим. Я приехала спасать Ярика. И неважно, что внутри всё ещё болит. Неважно, что сердце сжимается, когда я вижу его таким. Важно только то, что маленький мальчик с голубыми глазами снова улыбается. Важно, что его комната пахнет не сигаретами, а новой мебелью и надеждой.
Ярик сидел на новой кровати, поджав ноги, и крутил в руках пластиковый меч — тот самый, синий с золотыми камушками. Вертел его, смотрел на меня, но не решался спросить. А я раскладывала его конструктор по новым полкам.
— Ник, — тихо сказал он, откладывая меч. — Ты всё ещё его любишь?
Я замерла. Рука застыла над полкой. Я смотрела на звёзды на новых обоях, на плакат с галактикой, который мы повесили над кроватью. На всё, что мы построили за эти дни. Я не обернулась.
Я легла на кровать рядом с ним, уставилась в потолок. Посмотрела в окно. Там, за стеклом, синело вечернее небо, первые звёзды проклёвывались сквозь облака.
Я кивнула.
Молча. Не глядя на него. Просто кивнула. Потому что слова были лишними. Потому что он и так знал.
— Глупо, — сказал Ярик. — Он же мудак.
— Ярик, не ругайся, — тихо ответила я.
— Но это правда.
Я повернулась к нему.
— Любовь не выбирают, — сказала я. — Она просто есть. Даже когда не должна. Даже когда болит.
— А ты не можешь её выключить? Как свет? — он посмотрел на выключатель у двери.
— Если бы можно было, — я улыбнулась грустно. — Я бы выключила.
— Тогда почему не выключила? — он сел, обхватив колени.
Я села рядом. Посмотрела на него.
— Не знаю, — честно ответила я. — Наверное, потому что он — это не только боль. Он ещё и тот, кто держал меня за руку в кубиках. Кто сказал: «Ты справишься». Кто верил в меня, когда я сама в себя не верила. И этого не вычеркнуть. Даже если сейчас всё иначе.
— Но он же ударил тебя, — тихо сказал Ярик.
— Ударил, — кивнула я. — И я не простила. И не забуду. Но любить — это не значит прощать всё подряд. Это просто... чувствовать. Даже когда не хочешь.
Ярик помолчал. Потом взял меня за руку.
— А ты останешься? — спросил он. — Со мной?
— Пока нужна, — ответила я. — Обещаю.
— А потом?
— А потом ты будешь сам справляться. Ты уже большой.
— Не очень, — он покачал головой.
— Достаточно, — я погладила его по голове.
Мы сидели в его новой комнате, смотрели на звёзды на обоях. Я чувствовала его тепло — детское, живое, настоящее. Оно согревало там, где внутри всё ещё было холодно. Не заживляло раны — давало силы жить дальше. С ними. Без него. Но с ними.
— Ник, — сказал он, когда уже совсем стемнело.
— М?
— А ты его простишь когда-нибудь?
Я долго молчала.
— Не знаю, — ответила я. — Но это не важно. Важно, что я здесь. С тобой.
— Этого достаточно, — он кивнул.
Мы легли на кровать, укрылись новым одеялом с ракетами. Я смотрела в потолок, он — на меня.
— Спокойной ночи, Ника.
— Спокойной ночи, Ярик.
— Ты сильная, — сказал он, закрывая глаза.
— Нет, — прошептала я. — Просто живу.
Он уснул. Я лежала рядом, смотрела на звёзды на обоях и думала. О том, что любовь — это не только счастье. Иногда это боль, которую носишь с собой. Но боль не убивает. Она делает сильнее. Или тише. Я не знала. Я просто знала, что завтра новый день. И я встану. И буду жить дальше. Ради Ярика. Ради себя.
Я закрыла глаза. И провалилась в сон. Без снов. Без него. Но с мыслью, что я не одна. И это — главное.
Утро началось без Лизы.
Я проснулась от того, что кто-то тряс меня за плечо. Ярик — уже одетый, с мокрыми волосами после душа, с рюкзаком за спиной.
— Ник, вставай, ты обещала проводить меня до школы.
Я села на кровати, потирая глаза. За окном только светало, но мальчик стоял на месте, переминаясь с ноги на ногу. Я посмотрела на него — выдохнула. У него сегодня первый день после долгого перерыва. Тётя Ира сказала вчера, что он боится, но не подаёт виду. Я обещала быть рядом.
— Иду, — сказала я, спуская ноги на пол.
Мы вышли из квартиры, когда солнце только начинало подниматься. Реутов просыпался — люди спешили на работу, дети в школу, старушки к автобусной остановке. Ярик шёл рядом, иногда поглядывал на меня, иногда сжимал мою руку.
— Боишься? — спросила я.
— Немного, — признался он.
— Учителя спросят, где ты был. Что скажешь?
— Болел, — он пожал плечами. — Скажу правду. Немного.
— Хорошо, — я не стала спорить.
У школы мы остановились. Ярик посмотрел на дверь, потом на меня.
— Ты заберёшь меня?
— Заберу, — кивнула я. — Жди у крыльца.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Он улыбнулся и ушёл. Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за дверью. Потом развернулась и пошла обратно.
В квартире было тихо. Тётя Ира ушла на работу. Дядя Коля — в гараж. Олег спал — дверь в его комнату была закрыта. Я прошла на кухню, заварила мятный чай, села на подоконник. Смотрела в окно.
В голове крутился вчерашний разговор. Не с Олегом — с Яриком. Его вопрос: «Ты всё ещё его любишь?». И мой кивок. Тот, который я не планировала. Тот, который вырвался сам.
Люблю. Глупо. Больно. Безнадёжно.
Но любовь не приказ. Её не выключить. Можно научиться жить с ней. Как с фантомной болью — она есть, но ты уже не хромаешь.
Я допила чай. Поставила кружку в раковину. Пошла в комнату Ярика — убрать постель, проветрить, полить цветы на подоконнике. Он посадил мяту — мою любимую. Сказал, чтобы я чувствовала себя как дома.
Я полила. Улыбнулась.
За спиной скрипнула дверь.
Я обернулась. Олег стоял на пороге — сонный, бледный, в той же футболке. Не бритый несколько дней. Глаза красные — или не выспался, или плакал. Я не знала. И не хотела знать.
— Привет, — сказал он.
— Привет, — ответила я.
— Ярик в школе?
— Да.
— Проводила его?
— Да.
Он замолчал. Смотрел на меня. Я — на него.
— Ника, — начал он. — Я хотел...
— Не надо, — перебила я. — Не сейчас.
— А когда?
— Не знаю, — я прошла мимо него в коридор. — Я не готова.
— А будешь готова?
Я остановилась. Не обернулась.
— Может быть, — сказала я. — Но не сегодня.
Я ушла в кухню. Села, сжала кружку. Руки дрожали.
Через час я пошла за Яриком. Он сидел на крыльце школы, один, смотрел в землю. Увидел меня — вскочил.
— Ну как? — спросила я.
— Нормально, — он пожал плечами. — Учителя спрашивали, я сказал, что болел. Поверили.
— Молодец.
— А ты? — он посмотрел на меня. — Ты как?
— Нормально, — ответила я.
Мы пошли домой. Ярик рассказывал про уроки, про друзей, про то, что его не дразнили. Я слушала, кивала, улыбалась. Делала вид, что всё хорошо.
А внутри всё ещё болело. Но это было моё. Не его. Не Ярика. Только моё. И я справлюсь.
Кокорины не сдаются. Кокорины живут дальше. Даже с болью. Даже с любовью. Даже когда нет надежды.
Я живу. И этого достаточно. Пока.
Вечером я помогала Ярику с уроками. Мы сидели в его новой комнате — за новым столом, под новым плакатом с галактикой. На полках стояли книги и конструкторы, на стене висел пластиковый меч. В комнате пахло мятой и деревом. Ярик пыхтел над русским, переписывал упражнение, я проверяла. Потом достал математику. Задачу. Одну, но такую, что я зависла.
— «Из пункта А в пункт Б выехали два поезда...» — прочитала я вслух и замолчала.
— Что? — спросил Ярик, глядя на меня с надеждой.
— Ничего, — я потерла лоб. — Я думаю.
Думала я долго. Перечитала условие раз пять. Нарисовала схему на листочке. Записала формулу. Переписала. Ничего не сходилось.
— Ник, — Ярик смотрел на меня с подозрением. — Ты не умеешь решать задачи?
— Умею, — соврала я. — Просто эта... сложная.
Он вздохнул — тяжело, по-взрослому. Я чувствовала себя беспомощной. Всё, что я умела — это клеить обои, печь блины, говорить о важном. А задачи на движение поездов — нет.
— Олег! — крикнула я. — Иди сюда, помоги решить задачу.
Крик разнёсся по коридору. Я замерла — поняла, что сделала. Позвала его. Сама. Впервые за всё время. Ярик посмотрел на меня удивлённо.
— Ты его позвала? — спросил он.
— Нужно же решить задачу, — ответила я, не глядя на него.
В коридоре послышались шаги — неспешные, уставшие. Олег заглянул в комнату. Сонный, растрёпанный, в старой футболке. Увидел нас, увидел учебник, понял.
— Что за задача? — спросил он.
Я протянула ему учебник. Он взял, прочитал, усмехнулся.
— Лёгкая, — сказал он и сел за стол рядом со мной.
Близко. Так близко, что я чувствовала его дыхание. От него пахло не сигаретами — мятой. Новый гель для душа, наверное. Или просто выветрилось. Я не знала. Не смотрела на него.
— Смотри, — он взял ручку, начал чертить схему. — Вот пункт А, вот пункт Б. Поезда выехали одновременно... — Он объяснял. Я смотрела на его руки — когда-то они обнимали меня. Сейчас чертили поезда. Ярик слушал, кивал, понимал. Я — нет. Не потому, что задача была сложная. Потому что он был рядом.
— Понял? — спросил Олег у Ярика.
— Понял, — кивнул тот. — Спасибо.
— Не за что, — Олег встал. Посмотрел на меня. — Ты поняла?
— Да, — соврала я.
Он ушёл. Я выдохнула.
— Ник, — сказал Ярик, когда шаги затихли. — Ты покраснела.
— Нет, — сказала я.
— Врёшь, — он улыбнулся.
— Немного, — призналась я.
Мы дописали задачу. Ярик собрал рюкзак, пошёл чистить зубы. Я сидела за столом, смотрела на его рисунок. Поезда. Пункт А. Пункт Б. Между ними — расстояние. Которое не измерить.
Я не поняла задачу. До сих пор. Но поняла другое — я не могу быть рядом с ним. Пока могу. Но недолго. Ещё немного, и я уеду. В Москву. В свою жизнь. Без поездов, пунктов и формул. С мятой, сырниками и пустотой.
На следующий день. Вечером. Я была готова к разговору с Олегом.
Весь день я собиралась с мыслями. Помогала Ярику с уроками — на этот раз задача по математике была проще, я справилась сама. Пекла сырники — тётя Ира сказала, что такие вкусные у неё получались только в молодости. Дядя Коля попросил помочь с антенной — я залезла на стремянку, покрутила, настроила. Обычные дела. Обычный день. Но внутри всё дрожало.
Я ждала вечера. Когда дом затихнет. Когда тётя Ира уйдёт в спальню, дядя Коля включит телевизор, Ярик закроется в своей комнате. Когда можно будет поговорить. Не на кухне, где все слышат. Не в коридоре, где можно уйти. По-настоящему.
Я постучала в его дверь в десятом часу.
— Войди, — сказал он. Голос был ровным — будто ждал.
Олег сидел на кровати, поджав ноги, в той же старой футболке. Комната всё ещё была неубранной, но я заметила, что пепельница исчезла. И запах сигарет выветрился. Он смотрел на меня — без вызова, без злости. Устало. Я села на стул напротив.
— Я не знаю, с чего начать, — сказала я.
— Начни с начала, — ответил он.
Я молчала несколько секунд. Потом заговорила. Медленно, тихо, как читают вслух письмо, которое писали долго.
— Я приехала сюда не ради тебя. Ты знаешь. Я приехала ради Ярика. Ради мальчика, который когда-то спас меня. Я не могла смотреть, как он тонет. Как вы с Лизой тянете его на дно. Как он курит, прогуливает, грубит матери. Я не могла остаться в стороне.
Олег молчал. Смотрел в пол.
— Я не собиралась с тобой говорить, — продолжила я. — Думала, сделаю ремонт, поговорю с Яриком, уеду. Но я не могу уехать, не сказав тебе главное. То, что я поняла за эти дни.
Он поднял голову.
— Что ты поняла?
— Что я люблю тебя, — сказала я. Голос не дрожал. — Всё ещё. Несмотря на то, что ты сделал. Несмотря на синяк, который зажил, но не забылся. Несмотря на Лизу, на твоё молчание, на всё. Я люблю тебя. Но этого недостаточно.
— Ника...
— Дай закончить, — перебила я. — Любви недостаточно. Я не могу быть с тобой. Не после того, как ты ударил меня. Не после того, как ты не извинился. Не после того, как ты выбрал её. Я не могу жить в страхе, что это повторится. Не могу смотреть, как ты сам себя разрушаешь. И тащишь за собой брата.
— Я не хотел...
— Я знаю, — я покачала головой. — Ты не хотел. Но это случилось. И я не могу это забыть.
Он закрыл лицо руками. Я смотрела на него — на его дрожащие плечи. Мне хотелось подойти, обнять, сказать, что всё будет хорошо. Но я не могла. Потому что это была бы ложь.
— Я не прошу тебя возвращаться, — сказал он, не поднимая головы. — Я не заслужил.
— Не заслужил, — согласилась я. — Но я не поэтому здесь.
— А поэтому?
— Я здесь, чтобы сказать: ты можешь измениться. Не для меня. Для Ярика. Для себя. Брось курить. Найди работу. Поговори с Лизой — или расстанься с ней. Но перестань врать себе, что всё нормально. Ненормально. И ты это знаешь.
Он убрал руки. В его глазах были слёзы — я не видела, чтобы Олег плакал никогда.
— А если я изменюсь? — спросил он. — Если брошу курить, найду работу, расстанусь с Лизой. Если стану тем, кем был. Ты вернёшься?
Я смотрела на него. На его лицо, которое помнила лучше своего. На его глаза, в которых когда-то был свет. Сейчас — только боль.
— Не знаю, — честно ответила я. — Может быть. Но не сейчас. И не потому, что я не хочу. А потому, что я боюсь. Ты сделал мне больно, Олег. Очень. И я не знаю, смогу ли доверять тебе снова.
— Я заслужил, — прошептал он.
— Заслужил, — кивнула я. — Но я не хочу, чтобы ты мучился. Я хочу, чтобы ты жил. По-настоящему. Не с ней, не с сигаретами, не с пустотой. Жил.
Он встал. Подошёл ко мне. Я встала тоже — не отступила.
— Можно я тебя обниму? — спросил он. — Просто обниму. В последний раз.
Я кивнула.
Он обнял меня — осторожно, будто боялся сломать. Я чувствовала его запах — мяту, дом, что-то давно забытое. И поняла, что плачу. Тихо, без звука.
— Прости меня, — прошептал он в мои волосы. — Прости.
— Постараюсь, — ответила я. — Но не обещаю.
Мы стояли так долго. Потом я отстранилась, вытерла слёзы.
— Мне пора, — сказала я. — Завтра рано вставать.
— Ты уезжаешь? — спросил он.
— Не завтра, — ответила я. — Но скоро.
Он кивнул. Я вышла, закрыв за собой дверь.
В коридоре было темно. Я прислонилась к стене, закрыла глаза.
Из комнаты Ярика доносилась музыка — он слушал что-то спокойное, космическое. Я улыбнулась. Пошла к нему. Присела на край кровати. Он снял наушники.
— Ты плакала? — спросил он.
— Немного, — ответила я.
— Из-за Олега?
— Из-за всего.
Он помолчал. Потом взял меня за руку.
— Ты уезжаешь? — спросил он.
— Ещё нет, — сказала я. — Но скоро.
— Я буду скучать.
— Я тоже.
— Ты приедешь?
— Обязательно.
Он кивнул. Я поцеловала его в лоб, выключила свет.
Ночь. Реутов. Город, который я снова покидала. Но на этот раз — не убегая. На этот раз — с обещанием вернуться. Не к нему. К мальчику, который верит. К семье, которая стала моей. К себе — новой, сломленной, но не сломленной.