Эхо губ

Зеркало разбивается не так, как в кино. Оно не рассыпается веером красивых блестящих кусочков. Оно взрывается глухо, с мокрым хрустом, будто ломаются кости. Осколки летят в стороны, и Нина чувствует, как один из них режет щёку - тонко, остро, почти не больно.

Доктор вскрикивает. Отступает к стене, прикрывая лицо руками. Элли не двигается - стоит на пороге, и на её щеке тоже появляется красная полоска. Будто зеркало порезало их одновременно.

- Что вы делаете? - голос Доктора срывается на фальцет. - Это единственное оборудование!

- Нет, - Нина смотрит на осколки у своих ног. Десятки маленьких зеркал. В каждом - её глаза. В каждом - лицо девочки. - Оборудование - это она. А зеркала - просто стёкла.

Она опускается на корточки. Подбирает самый крупный осколок - треугольный, с острым краем. Смотрит в него. Видит своё отражение - испуганное, решительное. И за ним - отражение Элли. Та стоит у неё за спиной, хотя на самом деле девочка всё ещё в дверях.

- Ты здесь? - шепчет Нина в стекло.

Отражение Элли кивает.

- Ты видишь, что я задумала?

Пауза. Отражение смотрит мимо Нины, в сторону. Губы шевелятся.

«Ты разбила зеркало, чтобы я не могла смотреть во все стороны сразу. Ты хочешь, чтобы я видела только один угол. Твой».

Нина улыбается. Кровь со щеки капает на бетон.

- Умная девочка.

«Это не сработает. Я вижу будущее даже в твоих глазах. Прямо сейчас».

- Тогда смотри. И скажи мне, что будет через пять минут.

Элли смотрит. Долго. Её лицо в осколке напряжённое - не такое, как обычно. Обычно она спокойна, как будто всё уже видел и ничто не может её удивить. Сейчас она хмурится. Шевелит губами - быстро, как будто проговаривает варианты.

«Я не вижу».

Нина замирает.

- Что значит - не видишь?

«Раньше я видела всегда. Чёткую линию: что будет, если ты сделаешь А, что будет, если Б. Сейчас - ничего. Всё разбито. Как зеркало».

Нина медленно встаёт. Осколок в её руке дрожит. Она поворачивается к Доктору. Тот стоит, прижавшись к стене, и смотрит на неё как на сумасшедшую.

- Вы это слышали? - спрашивает она.

- Я не понимаю, что она говорит. Я не читаю по губам.

- Она говорит, что не видит будущего. С того момента, как я разбила зеркало.

Доктор бледнеет. Его лицо становится серым, как бетон.

- Этого не может быть. Она всегда...

- Всегда? - перебивает Нина. - Или только тогда, когда есть во что смотреться? Вы сами сказали - она видит в стёклах, в воде, в глазах. А что, если без этого она просто ребёнок? Обычный, напуганный ребёнок?

Она поворачивается к девочке. Элли стоит неподвижно, но её губы дрожат. Впервые. За всё время.

Нина подходит к ней. Опускается на корточки. Кладёт осколок на пол - между ними.

- Посмотри на меня, - говорит она вслух. - Не в глаза. На лицо. Ты видишь, что будет дальше?

Элли смотрит. Долго. Глаза у неё сейчас не страшные. Просто детские - большие, тёмные, мокрые.

Она медленно качает головой.

- Тогда слушай меня. - Нина берёт её за здоровую руку. Ладонь у девочки ледяная. - Ты не обязана ничего видеть. И не обязана никого убивать. Дар - это не ты. Ты - это ты. Девочка, которая любила смотреть мультики. Которая боялась темноты. Которая звала Доктора дедушкой, потому что он был единственным, кто остался.

Элли смотрит на неё. По щеке - не от пореза - течёт слеза.

- Я не знаю, что будет в 23:10, - продолжает Нина. - Может, я умру. Может, ты. Может, мы все. Но я не хочу, чтобы последние минуты ты была оружием. Я хочу, чтобы ты была просто Элли.

Девочка опускает голову. Плечи её трясутся - беззвучно, страшно. И Нина обнимает её. Прямо на пороге подвала, среди осколков, под взглядом Доктора, который медленно сползает по стене и садится на пол.

Он снял очки. Протирает их краем халата. Глаза у него маленькие, уставшие.

- Она никогда не плакала, - говорит он тихо. - Даже когда мать умерла. Даже когда я ставил ей капельницы.

- Она боялась показать слабость, - отвечает Нина, не отпуская девочку. - Потому что вы научили её, что слабость - это смерть.

Доктор молчит. Потом начинает

смеяться - тихо, горько, надломленно.

- Я хотел как лучше. Я правда хотел...

- Хорошими намерениями вымощена дорога в ад, - перебивает Нина. - Вы знаете это лучше всех. Сорок три ребёнка. Сорок три.

Она поднимается. Элли всё ещё держится за её руку, но уже не трясётся.

- Где выход? - спрашивает Нина. - Настоящий. Не через подвал.

- Заперто, - шепчет Доктор. - Я запер все двери. Чтобы никто не ушёл до полуночи.

- Ключи.

- У санитара. Но он...

- Он мёртв, знаю. Но ключи остались. Где его тело?

Доктор смотрит на неё пустыми глазами.

- На первом этаже. У чёрного входа.

Нина поворачивается к девочке. Смотрит ей прямо в глаза - теперь не боится, не ищет в них будущее.

- Элли. Ты пойдёшь со мной. Мы найдём ключи. Откроем дверь. И выйдем на снег.

- А Доктор? - одними губами спрашивает девочка.

Нина оборачивается. Смотрит на мужчину, который сидит на полу в позе эмбриона. Который убил детей во имя науки. Который, возможно, действительно любил свою внучку так, как умел — то есть неправильно, страшно, убийственно.

- Пусть сидит, - говорит она. - Пусть думает. А мы идём.

Она берёт Элли за руку. Перешагивает через осколки. Выходит в коридор.

За ними - темнота и запах крыс.

Впереди - три этажа, мёртвый санитар, снежная буря и дверь, которая ведёт на свободу.

Или в никуда.

Часы показывают 22:47.

До полуночи - двадцать три минуты.