Там где заканчиваются шепоты

Час наступил быстрее, чем я думала.

Это случилось через четыре часа после публикации. Мы сидели в полутьме склада, когда Лёня, который караулил у окна, резко подался назад.

— Машина, — сказал он шёпотом. — Чёрный микроавтобус. Без номеров. Остановился у входа.

Мы замерли. Дима выключил ноутбук одним движением. Витька погасил фонарик. Лина прижала ладонь ко рту, чтобы не вскрикнуть.

— Это они? — спросила я, хотя знала ответ.

— Кто же ещё, — ответил Лёня.

Геннадий бесшумно поднялся со своего места, достал из-за верстака короткоствольное ружьё. Я даже не знала, что оно у него есть.

— Выход один, — сказал он тихо. — Через подсобку. Я задержу их здесь.

— Вы один против них? — спросил Дима.

— Не впервой. — Геннадий усмехнулся — сухо, без веселья. — Уходите. Быстро. И без глупостей.

— Мы не бросим вас, — сказала я.

— Девочка, — он посмотрел на меня — строго, но без злости. — Если меня убьют, я хотя бы умру за что-то. А если они найдут вас — всё, ради чего мы жили, сдохнет в этой дыре. Поняла?

Я не ответила. Дима схватил меня за руку и потащил к двери в подсобку. Витька и Лёня подхватили рюкзаки. Лина побежала за ними, путаясь в длинной куртке.

Сзади грохнуло — дверь склада вылетела с петель.

Голоса. Грубые, командные. Крики.

— Геннадий, — прошептала я.

— Он знает, что делает, — сказал Дима, но в его голосе не было уверенности.

Мы пролезли через узкий лаз в стене, который вёл в соседнее здание. Ещё один склад, ещё более старый и запущенный. Дальше — дыра в заборе, пустырь, рельсы.

Позади раздался выстрел.

Я споткнулась. Дима подхватил меня, не давая упасть.

— Не останавливайся, — рявкнул он.

Бежать. Только бежать. Ноги сами несли меня вперёд, по камням, по шпалам, мимо ржавых вагонов и покосившихся столбов.

Мы петляли дворами, пока не оказались у маленькой железнодорожной будки. Дима толкнул дверь — она открылась. Внутри никого. Только старый стул, керосиновая лампа и запах мазута.

Лина рухнула на пол, ловя ртом воздух. Витька привалился к стене, держась за бок — он снова повредил ногу. Лёня стоял у двери, вслушиваясь в тишину.

— Геннадий... — начала я.

— Молчи, — оборвал Дима. Он стоял посередине будки, тяжело дыша, и сжимал в руке телефон. — Я попробую дозвониться.

Гудки. Долгие, бесконечные. Никто не отвечал.

— Он не брал трубку? — спросил Витька.

— Нет.

Мы смотрели друг на друга в полутьме, и каждый думал об одном и том же.

Через десять минут мой телефон зажужжал. Сообщение от неизвестного номера.

Я открыла. Одно слово: «Живы».

Выдохнули все одновременно. Лина заплакала. Я не плакала — слёзы кончились ещё в подвале.

— Пиши обратно, — сказал Лёня. — Спроси, где он.

Я написала. Ответ пришёл через минуту: «Ухожу от погони. Встретимся у старых. Ты знаешь где».

Старые. Это было нашим кодом — старое здание интерната. То место, где всё началось. Где мы с Димой впервые поняли, что мир несправедлив, а спастись можно только друг другом.

— Туда? — спросил Витька, прочитав сообщение через моё плечо.

— Туда, — кивнул Дима. — Это далеко. Через полгорода. Но другого места у нас нет.

— Паук может нас ждать там, — сказал Лёня.

— Паук может ждать нас везде. — Дима поднял рюкзак. — Но интернат — наша земля. Мы знаем там каждый угол. Каждый подвал. Каждый чёрный ход. Это наше преимущество.

Мы вышли из будки. Снаружи темнело — день клонился к вечеру. Вдали, за трубами заводов, розовело заходящее солнце. Красиво. Почти мирно.

— Сколько идти? — спросила Лина.

— Часа три, если быстрым шагом, — ответил Витька. — Если без передыха — быстрее.

— Будем без передыха, — сказал Дима.

Мы пошли.

Город встретил нас равнодушно. Люди спешили по своим делам, не замечая пятерых оборванных фигур, крадущихся вдоль заборов и стен. Мы старались не попадаться на глаза. Прятались в переходах, пересекали улицы только на красный, когда машин было меньше.

Один раз нас чуть не заметил патруль — полицейская машина медленно проехала мимо, когда мы сидели за мусорными баками. Луч фонарика скользнул по нашим спинам, но не остановился.

— Они ищут нас, — прошептала Лина. — Уже ищут.

— Не дождутся, — сказал Лёня.

К интернату мы подошли, когда уже стемнело.

Здание было старым, заброшенным — его закрыли через год после того, как Дима и я оттуда ушли. Разбитые окна, облупившаяся краска, заросший бурьяном двор. И тишина — такая, какой не бывает в живых местах.

— Тут кто-то был, — сказал Лёня, осматривая землю. — Следы. Свежие.

— Геннадий, — предположил Витька.

— Или не Геннадий.

Дима поднял руку, призывая к тишине. Мы замерли. Где-то внутри, в глубине здания, скрипнула половица.

— Это я, — донеслось из темноты. Голос Геннадия. Живой. — Заходите. Быстро.

Мы скользнули внутрь через пролом в стене — тот самый, через который когда-то сбегали на свидания, рискуя попасться воспитателям. Теперь воспитателей не было. Были только мы и война, которая шла за нами по пятам.

Геннадий ждал в бывшей кладовке на первом этаже. Он был бледен, левая рука висела на перевязи из какой-то тряпки, но держался прямо.

— Ранило? — спросил Дима.

— Царапина, — отмахнулся Геннадий. — Пуля скользнула. Не страшно.

— Вы их остановили?

Геннадий покачал головой.
— Задержал. Пока вы уходили. Но они живы. И они знают, что вас тут нет. Будут искать дальше.

— Мы пришли в интернат, — сказала я. — Это место... оно для нас особенное.

Геннадий посмотрел на меня. Потом на Диму, на Витьку, на Лину.
— Здесь есть подвал, — сказал он тихо. — Я его знаю. Ещё с тех пор, как работал по этому району. Там можно спрятаться. На время.

— На какое время? — спросил Витька.

— Пока не придёт ответ от Ирины. Пока не случится что-то, что изменит правила игры. — Геннадий помолчал. — Или пока они не найдут нас здесь.

Мы переглянулись.

— Другого плана нет? — спросила Лина.

— Другой план — сдаться, — ответил Дима. Он подошёл ко мне, взял за руку. — Мы не сдаёмся.

В подвале интерната пахло сыростью, плесенью и забытым временем. Те же стены, тот же бетонный пол, те же трубы. Только теперь здесь не было кроватей, воспитателей и запаха казённой еды.

Была только мы, тишина и страх, который давно стал нашим постоянным спутником.

Мы расселись на полу, кто где. Геннадий, несмотря на раненую руку, нашёл старые стулья и сколотил из них некое подобие скамьи.

— Ирина звонила? — спросила я.

Дима проверил телефон. Нет сигнала.

— Здесь глушит, — сказал Геннадий. — Стены толстые. Надо выходить на улицу, чтобы поймать связь.

— Я выйду, — вызвался Лёня.

— Осторожно, — предупредил Дима.

Лёня исчез в проходе. Мы сидели в тишине, вслушиваясь в звуки заброшенного здания. Где-то шуршали мыши. Где-то капала вода — так же, как в подвале у Димы.

— Круг замкнулся, — сказал Витька негромко. — Мы снова там, где начали.

— Нет, — ответила я. — Тогда мы были детьми. Теперь мы другие.

Дима сжал мою руку.

— Она права. Другие. И сдаваться не собираемся.

Лёня вернулся через десять минут.
— Есть связь. Ирина звонила. Сказала, что вторая статья выходит через два часа. И что у неё есть встреча с тем самым прокурором. Завтра утром.

— Завтра утром? — переспросил Дима. — Долго.

— Дольше, чем хотелось бы, — согласился Лёня. — Но она сказала, что прокурор хочет встретиться лично. С ней и с... — он посмотрел на меня.

— Со мной, — закончила я.

— Да.

Дима напрягся.
— Нет. Это ловушка.

— Может быть, — сказал Геннадий. — А может быть, это единственный шанс.

Я посмотрела на Диму. В темноте его лицо было почти не видно, но я знала каждую черту. Каждое напряжение в скулах. Каждую складку между бровями.

— Я пойду, — сказала я. — Одна.

— Нет, — повторил он.

— Дима, если прокурор реально чист — он может нас защитить. Дать программу защиты свидетелей. Укрыть от Паука и от приёмных родителей. Это шанс.

— А если не чист?

— Тогда я не вернусь.

Мои слова повисли в воздухе. Тяжелые, как свинец.

Лина всхлипнула. Витька отвернулся.

Дима молчал. Я чувствовала, как дрожит его рука в моей.

— Тогда я иду с тобой, — сказал он наконец. — Вместе.

— Дим...

— Вместе или никак. — Его голос не терпел возражений. — Ты моя причина, помнишь? Без тебя мне не зачем.

Геннадий вздохнул.
— Дети. Упрямые дети. — Он помолчал. — Ладно. Идите вместе. Но я пойду за вами. Тенью. На случай, если что-то пойдёт не так.

В подвале интерната мы готовились к последнему бою. Или к последней надежде.

За стенами шумел город, который ещё не знал, какое утро его ждёт.

А мы знали.

И боялись.

Но шли вперёд.