спаси меня.
нам гю всё ещё держал сон дже за воротник.
пальцы сжаты так сильно, что ткань перекосилась.
— не лезь в это, — тихо сказал он.
сон дже смотрел спокойно.
слишком спокойно для человека, которого сейчас готовы ударить.
а потом усмехнулся.
— а то что?
нам гю дёрнул его ближе.
— я тебя сейчас..
— да хватит уже, — перебил сон дже. — поздно из себя мужа строить.
тишина.
я напряглась сразу.
— сон дже, заткнись.
но он будто специально этого и ждал.
он перевёл взгляд на меня, потом снова на нам гю.
и тихо добавил:
— или тебя больше бесит, что она ко мне сама пришла?
удар.
резкий.
нам гю врезал ему раньше, чем я успела вдохнуть.
сон дже пошатнулся, кровь сразу появилась на губе, но он только усмехнулся.
— вот, — сплюнул он кровь. — это уже честнее.
— закрой рот, — прошипел нам гю.
— а что? — сон дже снова шагнул ближе. — ты же всё знаешь.
пауза.
— только вот она после тебя пришла не ко мне назло.
тишина стала страшной.
нам гю смотрел на него так, будто реально мог убить.
— ещё слово...
— или что? — перебил сон дже. — опять наручники?опять «моя жена»?
нам гю снова сорвался вперёд.
теперь уже по-настоящему.
они сцепились мгновенно — удар, толчок, мат, кровь.
охрана подлетела почти сразу.
музыку уже приглушили, люди начали толпиться у входа, кто-то снимал на телефон, кто-то просто орал.
удар.
ещё один.
мат.
будто два озверевших идиота забыли, из-за чего вообще начали.
один из охранников первым подошёл ко мне.
осторожно, но быстро.
— госпожа, всё нормально?
я медленно перевела на него взгляд.
внутри вдруг стало... пусто.
не страшно.
не больно.
просто разочарование.
тотальное.
— разнимать их? — спросил он, оглядываясь на драку.
я несколько секунд смотрела туда.
на нам гю.
на сон дже.
на этот цирк.
и вдруг поняла, насколько устала.
я тяжело выдохнула.
— заведите людей обратно, — спокойно сказала я.
охранник замер, будто не ожидал такой реакции.
а я равнодушно пожала плечом.
— а они пусть поубивают друг друга.
пауза.
— идиоты.
охранник переглянулся с другим и медленно кивнул.
— поняли.
я больше не смотрела туда.
вообще.
развернулась.
и просто пошла прочь.
спокойно.
без истерики.
без слёз.
каблуки тихо стучали по мокрому асфальту, музыка за спиной становилась всё тише.
кто-то, кажется, окликнул меня.
может нам гю.
может нет.
я даже не обернулась.
потому что впервые за всё это время
я не хотела ни слышать их,
ни видеть.
только дойти домой.
в тишину.
без криков.
без «кис».
без драк.
просто...исчезнуть от них обоих хоть на одну ночь.
квартира встретила тишиной.
таноса не было.
я медленно сняла обувь, бросила ключи куда-то на тумбу и просто сползла по стене вниз.
в голове всё ещё стоял шум клуба.
крики.
удары.
кровь.
и этот взгляд нам гю.
я закрыла лицо руками.
— господи...
тишина давила.
слишком сильно.
Телефон вибрировал почти без остановки.
нам гю.
звонок.
ещё.
сообщения.
«возьми трубку»
«т/и»
«блять ответь»
«где ты»
я выключила звук.
но сердце всё равно сжималось каждый раз, когда экран загорался.
прошёл час.
может больше.
я уже сидела на полу у дивана, уставившись в одну точку, когда в дверь резко постучали.
раз.
ещё сильнее.
— т/и!
его голос.
хриплый. сорванный.
я замерла моментально.
— я знаю, что ты дома!
удар ладонью по двери.
я медленно подошла ближе.
тихо.
как будто он мог услышать даже дыхание.
и остановилась по другую сторону двери.
не открывая.
просто прислонилась лбом к холодной поверхности.
а снаружи снова:
— т/и, блять, открой дверь.
голос уже был другим.
не злым.
сломленным.
я зажмурилась, чувствуя, как снова начинают подступать слёзы.
за дверью послышался тяжёлый выдох.
потом тихий смешок.
горький.
— вот до чего мы дошли, да?
тишина.
я закрыла рот ладонью, чтобы он не услышал всхлип.
он снова заговорил.
тише.
— я всё проебал.
эти слова ударили сильнее, чем крик.
я медленно сползла по двери вниз, садясь на пол.
слёзы уже текли по щекам тихо, без истерики.
снаружи тоже стало тихо.
потом послышалось, как он опёрся о дверь с другой стороны.
будто вы оба сидели спина к спине, разделённые только этой стеной.
— я не умею нормально, т/и... — хрипло сказал нам гю. — но без тебя я вообще... никак.
я зажмурилась сильнее.
потому что это было именно то, что ломало меня каждый раз.
не его злость.
не ревность.
а моменты, когда он звучал вот так.
живым.
потерянным.
он тихо ударился затылком о дверь и почти шёпотом сказал:
— пожалуйста... открой.
я сидела по другую сторону.
в слезах.
и не могла заставить себя ни открыть.
ни уйти от двери.
за дверью повисла тяжёлая тишина.
я сидела на полу, прижав колени к груди, и слышала только своё дыхание сквозь слёзы.
а потом голос нам гю снова прозвучал.
— ну хочешь... — он нервно усмехнулся. — хочешь, я себя всего искалечу?
у меня внутри всё сжалось моментально.
в следующую секунду раздался глухой удар.
не в дверь.
в стену рядом.
ещё один.
что-то металлическое загремело в подъезде.
— вот так лучше, да?! — крикнул он сорванным голосом.
удар.
я вздрогнула.
— тебе же этого надо было?!
ещё удар.
по перилам.
по стене.
по чему угодно — только не по моей двери.
как будто даже сейчас он не мог ударить туда, где была я.
я закрыла рот ладонью, начиная реветь сильнее.
снаружи снова грохот.
тяжёлое дыхание.
что-то упало вниз по лестнице.
а потом его голос — уже почти истеричный:
— Я НЕ ЗНАЮ, КАК ЭТО ОСТАНОВИТЬ, Т/И!
у меня сердце разрывалось от каждого слова.
я хотела вскочить.
распахнуть дверь.
схватить его за руки.
крикнуть:
«хватит.»
«прекрати.»
«не делай этого.»
но...
что-то останавливало.
может страх.
может понимание, что если я сейчас открою — всё снова пойдёт по кругу.
я просто сидела на полу, дрожа и плача, пока за дверью человек, которого я любила, разрушал всё вокруг себя.
потому что не умел переживать боль иначе.
и вдруг — тишина.
резкая.
страшная.
я замерла.
снаружи слышалось только тяжёлое дыхание.
долгое.
рваное.
а потом тихий стук лбом о стену.
слёзы текли по моему лицу без остановки.
а дверь между нами казалась самой тяжёлой вещью в мире.
я не помню, в какой момент встала.
не помню, как подошла к двери.
только дрожащие пальцы на замке.
щелчок.
и тишина.
дверь медленно открылась.
нам гю сидел прямо на грязном полу подъезда, облокотившись затылком о стену.
весь чумазый.
в крови.
его руки...
у меня внутри всё перевернулось от одного взгляда на них.
костяшки были буквально содраны.
кожа разбита.
кровь размазана по пальцам, по стене, по рукавам.
казалось, он бил всё подряд, пока просто не перестал чувствовать боль.
возможно, что-то было сломано.
он медленно повернул голову ко мне.
взгляд мутный.
уставший.
и такой потерянный, что у меня снова защипало глаза.
мы молчали.
долго.
потом я просто вышла.
и села рядом с ним на пол.
так же облокотившись на стену.
слёзы всё ещё текли по лицу, тихо, беззвучно.
я осторожно положила голову ему на плечо.
нам гю замер.
будто не поверил, что я всё-таки открыла.
потом очень медленно опустил свою разбитую руку мне на ляжку.
осторожно.
словно боялся, что я исчезну.
и я почувствовала, как тёплая кровь медленно стекает по моей ноге.
но не отстранилась.
мы сидели так в полной тишине.
разбитые оба.
только по-разному.
я слышала его тяжёлое дыхание рядом.
чувствовала, как иногда дрожат его пальцы.
и в какой-то момент он тихо, почти неслышно сказал:
— прости меня...
у меня снова задрожали губы.
я закрыла глаза сильнее.
потому что именно это и было самым страшным:
я всё ещё любила его.
я сидела, не поднимая головы с его плеча.
слёзы уже почти закончились.
осталась только эта тяжёлая, выжженная пустота внутри.
кровь с его руки медленно пачкала мою кожу, стекала по ноге тонкой тёплой полосой.
но мне было всё равно.
тишина между нами была странной.
не спокойной.
не мирной.
будто мы оба дошли до края.
я сглотнула и тихо, почти неслышно прошептала:
— я тебя ненавижу...
слова прозвучали без злости.
и от этого стали только больнее.
нам гю медленно прикрыл глаза.
будто ждал этого.
будто давно знал.
потом его разбитая, вся в крови рука очень осторожно поднялась к моим волосам.
он погладил меня медленно, бережно, почти невесомо.
как что-то хрупкое.
и тихо сказал:
— я всё исправлю.
у меня сразу задрожали губы.
я резко усмехнулась сквозь слёзы.
слабо.
сломано.
— мы это уже проходили...
он замолчал.
его пальцы всё ещё путались в моих волосах.
потом он чуть повернул голову ко мне.
— а если в этот раз я правда боюсь тебя потерять?
тишина.
я закрыла глаза.
потому что проблема была не в его словах.
а в том, что какая-то часть меня всё ещё хотела ему поверить.
мы ещё долго сидели на полу в подъезде.
молча.
я уже не плакала — просто не осталось сил.
а нам гю всё гладил мои волосы своей разбитой рукой, будто это единственное, что удерживало его в реальности.
его дыхание постепенно становилось тише.
но внутри него всё равно что-то страшно дрожало.
я это чувствовала.
потом он вдруг очень тихо сказал:
— не оставляй меня одного сегодня.
я медленно подняла голову с его плеча.
он не смотрел на меня.
сидел, уставившись куда-то в пол подъезда, и выглядел не злым.
сломленным.
по-настоящему.
— нам гю...
— пожалуйста, — перебил он хрипло. — просто...не уходи сегодня.
у меня внутри всё болезненно сжалось.
потому что это уже не звучало как приказ.
или манипуляция.
это звучало как человек, который реально боится остаться наедине с собой.
он нервно провёл ладонью по лицу, размазывая кровь ещё сильнее.
руки дрожали.
весь он дрожал.
— я когда один остаюсь... — он усмехнулся, но криво, больно. — у меня в голове такая хуйня начинается.
тишина.
я смотрела на него и впервые видела не опасного, не агрессивного нам гю.
а больного.
человека, который разрушил себе психику всем подряд — веществами, злостью, страхом, зависимостью.
и теперь цеплялся за меня так, будто без меня его реально не существует.
он резко выдохнул и опустил голову.
— ты не понимаешь, как меня ломает от тебя.
голос сорвался.
— я тебя ненавижу иногда.
ненавижу, когда ты плачешь.
когда уходишь.
когда смотришь не на меня.
он сжал разбитые пальцы и тут же скривился от боли.
— но без тебя...
пауза.
он поднял на меня абсолютно пустой взгляд.
— без тебя я вообще не вывожу.
у меня снова защипало глаза.
— это ненормально, — прошептала я.
он коротко засмеялся.
сухо.
— я сам ненормальный.
тишина.
потом он вдруг сказал совсем тихо, почти без эмоций:
— если ты уйдёшь... я реально однажды себя убью.
у меня внутри всё оборвалось.
— не говори так.
— а как говорить? — он резко посмотрел на меня. — красиво?спокойно?
его голос дрожал.
— я с веществ слезть не могу нормально.
я спать без тебя не могу.
я когда тебя рядом нет — у меня бошка орёт сутками.
он нервно провёл руками по волосам.
— ты думаешь, я не понимаю, что я псих?
пауза.
— понимаю.
он посмотрел на меня так, будто уже сам себя ненавидел за всё это.
и от этого становилось ещё страшнее.
потому что он не был монстром, которому всё равно.
он был человеком, который тонул.
и утаскивал меня за собой.
нам гю молчал долго.
только дыхание тяжёлое.
неровное.
я чувствовала, как его трясёт время от времени.
не от холода.
изнутри.
потом он вдруг резко закрыл лицо руками.
и я впервые увидела, как у него реально начинается паника.
не показная.
не театральная.
настоящая.
его плечи дрогнули.
он пытался дышать ровно, но не получалось.
— блять...
голос сорвался.
он резко встал, сделал пару шагов по подъезду, снова схватился за голову.
— я не могу...
я подняла на него взгляд.
— нам гю...
— НЕ МОГУ Я НОРМАЛЬНО! — выкрикнул он вдруг и тут же ударил ладонью по стене, уже не со злостью — от бессилия.
он начал ходить туда-сюда, нервно, дёргано, как человек, которого ломает сразу от всего.
от веществ.
от эмоций.
от страха.
— у меня бошка сейчас взорвётся...
он судорожно провёл руками по волосам.
— ты уйдёшь... я знаю, что уйдёшь...
голос дрожал всё сильнее.
я смотрела на него и понимала —
он реально разваливается прямо у меня на глазах.
потом он вдруг опустился передо мной на корточки.
резко.
взял меня за колени своими окровавленными руками.
— скажи, что не уйдёшь сейчас.
я почувствовала, как внутри всё болезненно сжалось.
— нам гю...
— пожалуйста.
он поднял голову.
глаза красные.
уставшие.
абсолютно потерянные.
— я сейчас один останусь и опять уебусь во всё подряд, понимаешь?
у меня сердце оборвалось.
потому что он говорил это не как угрозу.
как факт.
и в этот момент меня ударило другое осознание.
страшное.
я ведь тоже не могла уйти.
должна была.
понимала это.
видела весь ужас со стороны.
но сидела здесь.
рядом с ним.
смотрела, как он ломается, и не могла заставить себя встать и закрыть дверь.
потому что где-то глубоко внутри меня тоже уже была эта зависимость.
от его голоса.
от его рук.
от этих редких моментов, когда он становился не монстром, а просто больным человеком, который отчаянно нуждался во мне.
я медленно провела ладонью по его волосам.
он сразу закрыл глаза, будто от одного этого прикосновения ему стало легче дышать.
мы оба тонули.
просто он — громко.
а я — молча.
я смотрела на него снизу вверх.
на эти дрожащие руки.
на разбитые костяшки.
на взгляд человека, который уже не справляется сам с собой.
и внутри всё болезненно скрутило.
я медленно выдохнула и тихо сказала:
— пошли... к тебе.
нам гю поднял на меня глаза.
будто не поверил сразу.
я отвела взгляд и добавила ещё тише:
— я побуду с тобой.
у него дёрнулась челюсть.
он быстро кивнул, будто боялся, что если промедлит — я передумаю.
он осторожно помог мне подняться с пола.
сам при этом еле удержался на ногах.
его качнуло, и я автоматически схватила его за руку.
он был весь избитый.
грязный.
сломанный.
хромал заметно.
каждый шаг будто отдавался болью по всему телу, но он даже не жаловался.
только крепче держал мою ладонь.
словно боялся отпустить хоть на секунду.
мы шли молча.
город был почти пустой.
фонари.
сырой воздух.
редкие машины.
а рядом со мной — человек, которого я одновременно и боялась потерять.
и боялась рядом с ним остаться.
когда мы дошли до нашего старого дома, у меня внутри всё неприятно сжалось.
слишком много воспоминаний.
слишком много «раньше».
нам гю медленно открыл дверь, морщась от боли в руках.
ключи едва не выпали из пальцев.
я молча забрала их и открыла сама.
он тихо усмехнулся:
— вот... уже заботишься.
я ничего не ответила.
не было сил.
квартира встретила знакомой тишиной.
только теперь она не казалась домом.
скорее местом, где слишком долго болели оба.
нам гю тяжело сел на край дивана и шумно выдохнул.
я наконец смогла нормально посмотреть на него при свете.
и у меня внутри всё перевернулось.
разбитая губа.
ссадины.
кровь на руках.
сбитые костяшки распухли так, что смотреть было тяжело.
он сидел сгорбившись, уставившись в пол.
такой огромный обычно.
опасный.
а сейчас выглядел просто измученным человеком.
а я стояла посреди комнаты и вообще не понимала, куда себя деть.
хотелось одновременно:
обнять его,
накричать,
уйти,
остаться.
всё сразу.
и от этого внутри становилось только хуже.
я кое-как нашла аптечку на кухне.
как и раньше — в верхнем шкафу, за какими-то таблетками и пачками сигарет.
слишком всё знакомое.
слишком домашнее.
будто ничего не изменилось.
хотя изменилось вообще всё.
я вернулась в комнату с аптечкой и молча села перед нам гю на коленки.
он сидел тихо.
наблюдал за мной.
а я старалась не смотреть ему в глаза.
потому что знала — сорвусь.
я осторожно взяла его руку.
он едва заметно дёрнулся от боли.
костяшки были разбиты почти в мясо.
я сглотнула.
— идиот... — выдохнула почти беззвучно.
он слабо усмехнулся.
— зато дверь твою не тронул.
я ничего не ответила.
только начала аккуратно промывать кровь.
медленно.
бережно.
словно если причиню ему ещё хоть немного боли — сама развалюсь.
тишина затянулась.
а потом нам гю вдруг тихо сказал:
— помнишь, как мы сюда первый раз переехали?
я замерла на секунду.
он смотрел куда-то в сторону, будто видел это прямо сейчас.
— у нас тогда даже стола нормального не было.
мы на полу ели лапшу...
слабая улыбка мелькнула у него на лице.
— ты ещё психовала, что квартира «слишком серая».
у меня руки дрогнули.
конечно я помнила.
помнила всё.
я молча продолжила обрабатывать рану.
а он продолжал говорить.
тихо.
спокойно.
словно цеплялся за эти воспоминания, чтобы не утонуть.
— а потом ты притащила эти дурацкие жёлтые кружки...
которые я ненавидел.
я не выдержала и нервно усмехнулась сквозь слёзы.
— ты из них потом только и пил.
— потому что они твои любимые были, — тихо ответил он.
у меня дыхание сбилось.
он смотрел на меня так, будто пытался запомнить каждое движение.
как я держу его руку.
как хмурюсь, когда ему больно.
как отвожу глаза, чтобы не расплакаться.
а мне было невыносимо.
потому что вместе с этими воспоминаниями возвращалось всё хорошее.
всё, за что я так долго держалась.
и от этого становилось ещё больнее.
я аккуратно заклеила очередную рану пластырем, но руки уже дрожали.
слёзы стояли в глазах.
я изо всех сил пыталась не разреветься прямо перед ним.
а нам гю вдруг очень тихо сказал:
— я тогда реально думал, что мы навсегда.
у меня губы задрожали моментально.
я резко отвернулась, будто рассматривая бинты в аптечке.
потому что если бы посмотрела на него сейчас — точно бы сломалась.
нам гю долго смотрел на меня молча.
я чувствовала этот взгляд кожей, даже не поднимая головы.
в комнате было тихо-тихо.
только редкий шум машин за окном и мой сбившийся вдох.
он медленно провёл большим пальцем по краю дивана и вдруг тихо спросил:
— уже правда ничего нельзя исправить?..
у меня внутри всё болезненно сжалось.
так сильно, что стало трудно дышать.
слеза всё-таки сорвалась раньше, чем я успела отвернуться.
я быстро вытерла её ладонью, будто ничего не было.
не смотреть на него.
главное — не смотреть.
иначе опять утону.
я сглотнула и тихо сказала:
— давай не сейчас...
голос предательски дрогнул.
я быстро потянулась к аптечке, закрывая её, лишь бы занять руки.
— ты голоден?
тишина.
слишком долгая.
я чувствовала, что он всё понял.
и про слезу.
и про то, как я избегаю ответа.
потом диван тихо скрипнул.
он медленно наклонился ко мне ближе.
не резко.
не давя.
просто осторожно.
— т/и...
я закрыла глаза на секунду.
— пожалуйста, не начинай.
он тяжело выдохнул.
и вдруг очень тихо сказал:
— я просто пытаюсь понять, когда именно потерял тебя.
у меня внутри будто что-то треснуло.
я резко встала с пола раньше, чем снова расплачусь.
— я приготовлю что-нибудь, — быстро сказала я, отворачиваясь.
но он вдруг аккуратно поймал меня за запястье.
не удерживая.
просто касаясь.
я замерла.
его голос прозвучал совсем тихо:
— а если я всё ещё люблю тебя так же?..
слёзы снова подступили к глазам.
потому что проблема была в том,
что я, кажется, тоже.
нам гю не усилил хватку.
наоборот — его пальцы на моём запястье дрогнули и стали почти невесомыми, будто он сам боялся удерживать меня силой.
он сидел на краю дивана, весь измотанный, с перебинтованными руками, и впервые выглядел не злым и не опасным — а просто потерянным.
очень тихо он сказал:
— помоги мне...
пауза.
он сглотнул, будто каждое слово давалось с трудом.
— спаси меня.
в комнате стало так тихо, что было слышно, как капает вода на кухне.
я застыла.
рука так и осталась в его пальцах.
в голове всё смешалось сразу.
вся злость.
вся боль.
все его срывы.
все мои слёзы.
и это простое «спаси меня», сказанное не как требование, а как просьба.
— ты понимаешь, что ты говоришь?.. — тихо спросила я.
он кивнул сразу.
очень быстро.
— да.
пауза.
его голос стал ещё тише:
— я всё ломаю.
людей. себя. тебя.
я сжала его пальцы чуть сильнее, сама не понимая зачем.
он поднял на меня взгляд.
уставший. красный. честный.
— я не прошу тебя любить меня правильно, — сказал он хрипло.
— я просто...не хочу оставаться без тебя.
тишина снова накрыла комнату.
и в этой тишине было самое страшное:
он не манипулировал.
не давил.
не угрожал.
он просто тонул.
и держался за меня как за единственное, что ещё не исчезло.
— меня нельзя никак оправдывать...
— нельзя простить, нельзя понять.
он смотрел в пол, не поднимая глаз, и пальцы с перебинтованными костяшками чуть дрожали на коленях.
тишина повисла плотная, тяжёлая.
я медленно опустилась рядом с ним на диван.
не резко.
не споря.
просто села.
он сразу это заметил.
плечо рядом с ним.
моё дыхание.
моё присутствие.
но не повернулся.
я долго молчала, потом тихо сказала:
— не надо так про себя.
он усмехнулся горько, без радости.
— а как мне про себя говорить?
пауза.
— как ты меня вообще терпишь?
я опустила взгляд на его руки.
перевязанные, избитые, живые.
— я не терплю тебя, — тихо ответила я.
он наконец посмотрел на меня.
впервые прямо.
в глазах у него было всё сразу: усталость, вина, страх и что-то почти детское — будто он правда ждал, что сейчас его оставят.
— тогда почему ты всё ещё здесь?.. — спросил он.
я сглотнула.
и сама не сразу поняла, как сказала это:
— потому что я не могу просто отказаться от тебя.
тишина.
он не ответил.
только чуть сжал губы, будто пытаясь не сломаться прямо сейчас.
я осторожно придвинулась ближе, плечом к его плечу.
и уже тише добавила:
— но это не значит, что так можно дальше.
он закрыл глаза.
долго.
а потом очень тихо выдохнул:
— я знаю...
и впервые за весь этот хаос в его голосе не было спора.
только признание.
нам гю всё ещё не смотрел на меня.
плечи напряжены, пальцы с перебинтованными костяшками сжаты в кулак так, что бинт местами уже пропитался.
я только успела выдохнуть после своих слов — и сразу почувствовала, как атмосфера меняется.
резко.
он медленно повернул голову.
и в этом взгляде уже не было спокойствия.
— ты сейчас...уйдёшь? — тихо спросил он.
голос сорвался на последнем слове, но он попытался это скрыть, резко сглотнув.
я замерла.
он резко выпрямился, будто внутри что-то щёлкнуло.
— ты сейчас скажешь это и уйдёшь, да? — уже быстрее, напряжённее.
я открыла рот, но он перебил сразу, не давая вставить слово:
— нет, подожди.
он провёл ладонью по лицу, тяжело выдыхая.
— не сейчас... только не сейчас.
и в следующую секунду его накрыло.
не агрессия даже.
страх.
он резко встал с дивана, сделал шаг назад, потом вперёд, как будто не знал, куда себя деть.
— я понял, — резко сказал он, слишком громко. — я понял, ты всё...ты уже решила.
я поднялась следом:
— нам гю, я не сказала, что ухожу.
— но ты так говоришь! — он резко повысил голос, и тут же осёкся, будто сам себя испугался.
тишина.
он провёл руками по волосам, дыхание сбивалось всё сильнее.
— ты сейчас уйдёшь, — уже тише, почти себе. — я это чувствую.
он смотрел в пол.
и вдруг голос стал совсем другим — ломким:
— я не вывезу, если ты сейчас уйдёшь.
пауза.
он резко шагнул ближе, уже не контролируя себя полностью, но и не агрессивно — скорее отчаянно.
— пожалуйста... не делай так со мной.
это не просто любовь.
это паника потери.
он держался за меня не как за человека, а как за единственную точку, которая удерживает его от распада.
и он это понимал.
и ненавидел себя за это одновременно.
— ты меня вообще любишь?.. или ты просто привязан?
нам гю не ответил сразу.
он даже не шевельнулся в первые секунды.
только дыхание стало чуть глубже.
потом он медленно повернул голову ко мне.
и посмотрел прямо.
долго.
без привычной защиты, без усмешки, без ухода в агрессию.
как будто этот вопрос действительно остановил его внутри.
— я люблю тебя, — наконец сказал он тихо.
не резко.
не уверенно, как будто хвастаясь.
а честно.
очень устало.
он чуть наклонился вперёд, но все еще стоял рядом, не нарушая дистанцию.
— не как привычку... не как то, от чего я не могу оторваться.
пауза.
он сглотнул, будто подбирая слова.
— ты для меня...не просто человек рядом.
он усмехнулся совсем слабо, без радости.
— ты единственная вещь, рядом с которой я не разваливаюсь до конца.
он повернул голову чуть в сторону, будто самому себе не хотел верить в то, что говорит.
— и я знаю, как это звучит.
тишина.
— но я не умею по-другому.
он снова посмотрел на меня.
уже тише:
— и не хочу.
мы стояли рядом, почти не двигаясь.
и впервые его «люблю» звучало не как попытка удержать.
а как признание того, что он действительно не знает, как жить иначе.
я долго смотрела в пол, прежде чем выдавить:
— я потеряла из-за тебя ребёнка...
голос сорвался на конце фразы. почти шёпот.
нам гю будто замер.
вся его спина напряглась, потом медленно, очень медленно он опустил голову.
как будто слова физически придавили его вниз.
руки, перебинтованные и разбитые, он сжал сильнее, но тут же поморщился от боли — и всё равно не отпустил.
он не сказал «прости» сразу.
и даже не посмотрел на меня.
просто сел.
— я... — начал он хрипло и остановился.
пауза.
— я знаю.
тишина.
я резко выдохнула, пытаясь удержать слёзы:
— я не знаю, как тебя простить за это...
он вздрогнул, но не перебил.
не оправдывался.
он наконец повернул голову ко мне.
— я тоже не знаю, как с этим жить, — тихо сказал он.
он сглотнул.
— я не прошу, чтобы ты забыла.
голос сорвался чуть сильнее.
— я просто... не могу это изменить.
в комнате снова повисла тишина.