#любовьненависть | Адель Шайбакова

Я хочу рассказать нашу историю с самого начала. Историю, в которой детская ненависть переросла во взрослые непонятные чувства. Историю яркую, для кого-то – смешную, для кого-то грустную. Историю нашей общей Вселенной...

Все началось с того, что мы родились в один год, в одном доме и на одной лестничной площадке. Нет, вернее, так: родились мы в роддоме, конечно (тоже в одном и том же!), а то кто-нибудь не особо наделенный интеллектом решит, что наши мамы рожали нас прямо в подъезде. Но поскольку наши родители оказались соседями, то наше знакомство состоялось в те смутные детские времена, которые ни я, ни она припомнить не сможем. Если честно, мне вообще кажется, что мы с Клоуншей были знакомы всегда. Целую вечность. Ей, наверное, тоже.

Мало того что мы жили по соседству и наши спальни разделяла какая-то жалкая несущая стена, так еще и наши родители умудрились подружиться и вот уже двадцать лет как тесно общаются. Просто какое-то дьявольское стечение обстоятельств! Сначала подругами стали мамы – по их рассказам, они вместе выходили на прогулку с колясками. В перерывах между общением на тему ухода и воспитания потомства мамы обнаружили, что у них общие музыкальные вкусы, они обожают одни и те же сериалы, да и хобби у них общее – вышивание и шитье. Они даже нашли каких-то общих знакомых! А потом выяснилось, что обе по профессии бухгалтеры, и после окончания декрета моя мама потянула её маму к себе на работу.

Именно поэтому нас обеих отправили в садик с трех лет, уговорив заведующую записать меня и Клоуншу в одну младшую группу. Забирала нас то моя мама, то её, они даже график для удобства установили! И все дети считали нас сестрами, которых воспитывают сразу две мамы.

Некоторые из детишек стали задавать своим родителям вопросы типа: «Почему у Адель и Яны две мамочки, а у меня только одна?» – и естественно, что эти самые родители заподозрили неладное. Не знаю, что они сказали воспитателям, но и у последних возникли крамольные мысли. И когда Ирина Васильевна и Инесса Максимовна аккуратно стали расспрашивать меня и Клоуншу о наших мамах, та ввиду своей неуемной, пусть еще и детской тупости отвечала, что да, мам у нас с Яной две! Мне на тот момент было совсем мало лет, но уже тогда я понимала, что мама у меня одна, а мама Адель – это совершенно другая тетенька. Клоунша же упорно твердила, наверное, уже тогда назло мне, что мам у нас две, и даже придумала, что мы все вместе живем в одной квартире. Врать у нее всегда получалось отменно!

Брови у воспитательниц поднимались все выше и выше. А когда они услышали её фантазию на тему, что есть еще и двое пап, их брови оказались у самой линии волос и не спешили возвращаться на законное место. После всего этого Клоунша объявила, что у них четверых общая спальня. И мысли изумленных взрослых переместились из одной плоскости в другую. После вольной Делиной интерпретации нашей жизни на одной лестничной клетке воспитатели сходили к детскому психологу. И та либо что-то неправильно поняла, либо сделала свои какие-то странные выводы, но мою маму, которая пришла нас забирать, в тот вечер ждал большой сюрприз в виде встречающих ее психолога, методиста и заведующей. Все они жаждали узнать подробности из жизни нашей якобы большой дружной шведской семьи... Пришлось вызывать маму Адель, а заодно и наших пап на детсадовские разборки, чтобы доказать, что семьи у нас две и они вполне обыкновенные.

В общем, шуму было... Конечно, когда разобрались, все почему-то очень развеселились, а воспитатели, как самые крайние, даже извинялись. Но уже тогда во мне стало зарождаться какое-то еще необъяснимое, но вполне осязаемое чувство глубокой личной неприязни к Клоунше, из-за которой домой мы пришли на два часа позже обычного. А она словно ничего не замечала. Была довольна собой.

Папы наши подружились почти так же быстро, как мамы, – оказывается, у них гаражи стояли рядом, что, видимо, является особенно сближающим фактором в мужской суровой дружбе. Кроме того, они оба любили футбол, болели за какую-то местную команду и вместе смотрели матчи по телевизору, а пару раз даже ходили на стадион. Правда, после того как оба вернулись с красочными фингалами – «пообщались» с фанатами команды-соперника, мамы им на футбол ходить больше не разрешали. А потом папа и дядя Марсель вместе решили открыть свое дело – небольшую автомастерскую прямо в гаражах.

Дело пошло неплохо, и через несколько лет они открыли уже «нормальную» автомастерскую, сняв помещение рядом с автомойкой. Сейчас у них несколько таких мастерских. Не то чтобы это приносило баснословный доход, но я не могу назвать нашу жизнь плохой. Родители никогда не баловали меня, но и нужды я не знала. Клоунша – тоже.

В старших группах садика я общалась с девчонками, а Адель, на удивление, – с мальчишками, но иногда её переклинивало, и она начинала активно лезть в наши игры во главе со своими дружками. Они рушили наши домики, отрывали головы куклам, прятали наши вещи, калякали на рисунках... Естественно, меня и подружек это выводило из себя, и мы, разозленные, бросались в бой. Я до сих пор помню, как отважно кусалась до крови – все обидчики носили мое клеймо. Правда, в результате почему-то виноватыми оказывались не только эта несносная девочка и мальчишки, а мы все, и воспитательницы в наказание рассаживали нас по стульчикам, предлагая обдумать свое поведение. Пока я обдумывала, скрипя мозгами, в чем тут моя вина, Клоунша начинала раздражать меня вновь – если она сидела близко, она тыкала меня в бок или развязывала бант, а если далеко, то начинала строить мерзкие рожи. В результате я кидалась её лупить, и меня наказывали вновь. То же самое происходило и дома. Стоило мамам отвернуться, как эта мелкая придурочная начинала меня активно доставать, а стоило мне её стукнуть, как она начинала реветь, и от взрослых прилетало мне. Я даже помню, как мама отвела меня к детскому психологу из-за агрессии, но та объяснила, что я просто защищаю свое. Однако со временем я стала перенимать тактику Клоунши. И тогда ругали её – на радость мне.

В общем, как вы понимаете, играть с Делей я ненавидела – и в саду, и дома, и во дворе, и везде. Все происходило по одному и тому же сценарию. Она исподтишка кидалась в меня песком, таскала игрушки и ставила подножки, а когда я падала, та громко гоготала, вызывая желание пульнуть в нее камнем. Однажды Клоунша так нарывалась, что я, подняв камень, честно попросила её перестать, не то брошу. Естественно, она ничуть не испугалась, продолжила обзываться, за что и поплатилась – я бросила камень. И, сама не знаю как, попала ей в голову. Боже, как я тогда испугалась! Не того, что навредила Деле, а того, что меня заругают старшие! Я со всех ног бросилась к маме, сидевшей с другими родителями на лавочке, но не успела ничего сказать, потому что тетя Марина услышала её плач и побежала выяснять, что произошло. Ничего страшного не случилось, камень был маленьким и пролетел по касательной, почти никак не повредив чугунную башку.

При этом рыдающая Клоунша не сдала меня родителям, и в первый день я даже была ей благодарна – впервые в жизни. Зато на второй она вылила на меня с балкона воду. Ох и злая же я была!

Правда, родителей наши отношения почему-то веселили, и они часто называли нас невестушками, прогнозируя в шутку нашу свадьбу.

— Как будет удобно, – говорила с улыбкой мама. – Мы все давно друг друга знаем. И Делечка – девочка славная и умненькая.

— Вот-вот! И Яночка такая красавица растет! – подхватывала мама Адель. – И вообще они друг другу подходят: Янка светленькая, а Аделька темненькая!

— Крошки-картошки! – умилялась моя.

— Мы в таком случае третью квартиру на площадке выкупим и их там вдвоем поселим, – смеялся папа Адель.

— Или стену между нашими снесем, – хмыкал в усы мой, – и сделаем на троих одну огромную квартиру.

Меня это невероятно возмущало, и я твердила, что выйду замуж за Глеба Иванова – мальчика из группы, в которого я была влюблена. А Адель мотала головой и твердила: «Нет-нет-нет-нет-нет», что еще больше умиляло наших родителей.

Кстати, Глеб Иванов, моя первая детская любовь, тоже пал жертвой козней мерзкой Делечки. Наши чувства начались с того, что мы с Глебом лежали на соседних кроватях и обменивались взглядами во время сончаса, потому что оба терпеть не могли спать днем. У Глеба были очаровательные рыжие кудряшки, большие голубые глаза, и он казался пухленьким и умилительным, как ангелок. Никто из мальчишек с ним не играл, поэтому он примкнул к нашей девичьей стайке с моей подачи – я взяла его под опеку. Это тотчас же просекла Клоунша – и, естественно, начала терроризировать бедного Глеба. Апогея её пакости достигли в конце старшей группы, когда я решила, что Глеб должен меня поцеловать. Как папа – маму. Дело происходило в спальне, когда остальные дети отдыхали, а воспитательница куда-то ушла.

— Ты должен меня поцеловать, – решительно объявила я Глебу, который смотрел на меня круглыми совиными глазами, сидя на кровати и свесив босые ноги.

— Это как? – спросил он тоненьким голоском, и я многозначительно указала пальцем на свои губы.

Поцелуй мне казался ужасно взрослым, а мне очень хотелось повзрослеть. Поэтому я брала мамину помаду и с важным видом носила дома ее туфли на каблуках.

— Подойди и целуй, как принц Белоснежку, – велела я и улеглась в кровать, как и принцесса, сложив руки на груди.

Глеб медлил. Я приоткрыла глаза и нахмурилась:
— Так будешь или нет?

— Буду, – сказал он, и я опять закрыла глаза и даже вытянула губы трубочкой, наивно полагая, что так и надо.

Ничего не происходило. Я уже снова хотела распахнуть глаза и возмутиться, как вдруг почувствовала в воздухе перед собой какое-то движение и поняла, что Иванов все-таки подошел ко мне. В следующую секунду что-то холодное и странное коснулось моих губ. Оно было слишком большим, чтобы оказаться губами. Я распахнула глаза и заорала от негодования. Надо мной навис не Глеб, а мерзкая и подлая Адель. Она изловчилась, подняла ногу и прижимала к моим губам свою грязную пятку! Ну, может, она была чистая, но факт остается фактом: я поцеловала чужую ногу. Все, кто не спал, – а таких детей было много – смеялись. Ровно до того момента, как я открыла рот. И лишь тогда испуганно замерли.

Боже, как я орала! Помню до сих пор. На мои громкие вопли сбежались и воспитатель, и няня, и даже проходившая мимо заведующая. Они все вместе пытались выяснить, что со мной произошло, однако я, даже будучи крошкой, понимала, что взрослым не стоит рассказывать о таких вещах, как поцелуи. И успокоившись, соврала, что мне приснился страшный сон.

Любовь к Глебу моментально выветрилась из головы – все мои мысли занимала лишь месть треклятой Клоунше. Я не придумала ничего лучше, чем спрятать ее шапку в морозный день, да не где-нибудь, а за унитазом. Поэтому гулять в тот день Деля не пошла – лишь печально смотрела в окно, как мы катаемся на ледянках с горки, а шапку нашли только вечером, после полдника.

На следующий день потерялась моя Барби. А через два – её любимая машинка. Кроме того, мы не забывали драться дома, потому что часто сидели вместе то у меня в квартире, то у нее.