Куколка. | Турбо.

В больнице было холодно и тихо. Белые стены, белый потолок, белые халаты врачей, которые выходили из реанимации с опущенными головами. Пахло хлоркой, лекарствами и смертью — тот самый запах, который Ника ненавидела больше всего, но с которым свыклась за годы работы в больнице. Турбо сидел на пластиковом стуле в коридоре, сжимая в руках её кольцо — серебряное, тонкое, с гравировкой «Всегда с тобой». Он снял его с её пальца, когда её уносили. Оно было в крови. Она была в крови. Вся его жизнь была в крови.

— Мы сделали всё, что могли, — сказал врач. Молодой парень с бледным лицом и дрожащими руками. Он не привык сообщать такие новости. — Удар ножом повредил печень. Кровопотеря была слишком большой. Она умерла мгновенно, ещё до того, как мы начали операцию. Вы можете пройти к ней, попрощаться.

Турбо не слышал. Он смотрел на кольцо, на свою руку, на кровь, которая всё ещё была под ногтями. Её кровь. Его кровь. Он не знал, чья это кровь — она смешалась, стала общей, как и их жизни.

Ярик закричал. Сорвался с места, ударил кулаком в стену, заорал так, что стёкла задрожали. Белая краска осыпалась с его костяшек, но он не чувствовал боли.

— Ты обещала! — кричал он. — Ты обещала, что не умрёшь! Ты обещала, сука! Ты не имела права! Ты не имела права умирать!

Он бил по стене, пока костяшки не превратились в кровавое месиво. Раджа держал его, пытался успокоить, но Ярик вырывался, кричал, плакал, захлёбываясь слезами и криками, которые перекрывали больничную тишину.

Арина стояла в углу, закрыв лицо руками, и рыдала беззвучно. Её тёмные волосы выбились из хвоста, липли к мокрым щекам. Она не могла говорить. Не могла дышать. Только плакать.

Анфиса сидела на стуле, бледная, молчаливая, сжимая в руках платок. Она видела много смертей, но эта была другой. Эта была как нож в её собственное сердце.

Зима стоял у окна, смотрел на ночной город и не знал, что сказать. Его лицо было каменным, но внутри всё горело. Он смотрел на отражение в стекле — на Ярика, на Арину, на пустого Турбо, и не мог найти слов. Каких слов? Кто их найдёт?

Катя осталась у бабушки — она не должна была видеть этого. Она не должна была видеть, как умирает тётя Ника. Та, которая обещала вернуться. Та, которая приехала на свадьбу, улыбалась, танцевала, а потом исчезла.

Турбо не двигался. Не говорил. Не плакал. Он просто сидел, сжимая кольцо в руке, и смотрел в одну точку. Белую стену, которая была похожа на её платье. Белое платье, которое стало алым. Он не заметил, как прошли часы. Не заметил, как его пытались увести, как звали, как говорили с ним. Он ничего не слышал. Ничего не чувствовал. Только кольцо в руке и запах её крови.

Прошло три дня.

Похороны Ники состоялись на старом кладбище, рядом с её родителями. Так она хотела. Так она говорила. Турбо помнил каждый её разговор на кухне, каждое её слово, каждую улыбку. Она сидела на табурете, сжимала кружку с чаем, и говорила: «Если я умру, похороните меня рядом с ними. Я хочу быть с ними». Он тогда не верил. Смеялся, говорил, что она не умрёт. Что они будут жить долго и счастливо. Что у них будут дети, внуки, старость. А теперь он стоял у её могилы, и внутри было пусто.

Кладбище было старым, тихим, с высокими деревьями и старыми памятниками. Осенние листья шуршали под ногами, ветер качал голые ветки, и небо было серым, как её глаза в тот момент, когда она умирала.

Собрались все. Ярик стоял в чёрном костюме, бледный, с красными глазами, держал в руках букет белых роз. Его руки дрожали. Он не плакал — слёз не осталось. Только пустота. Арина рыдала в плечо Зимы, не стесняясь никого. Её тёмные волосы были распущены, лицо мокрое от слёз, и она смотрела на гроб, который опускали в землю. Раджа стоял рядом с Анфисой, и в его глазах была такая боль, что он не мог вымолвить ни слова. Анфиса держала его под руку, бледная, молчаливая. Зима молчал, сжимая кулаки, и смотрел в землю. Пальто стоял сзади, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Даже Вова пришёл — он не говорил, не плакал, просто стоял в стороне и смотрел на гроб. В его глазах была такая же пустота, как у всех.

Турбо стоял у могилы один. Он не подходил к гробу, когда его опускали. Не плакал, не говорил. Просто стоял, сжимая в руках две гвоздики — красные, как кровь, как вишни, которые она любила. На нём был тот же костюм, в котором он женился на ней. Он не переодевался. Не мог. Ему казалось, что если он снимет этот костюм, то потеряет последнюю связь с ней.

Он смотрел на её фотографию на памятнике. Она улыбалась — светло, счастливо, как на той свадьбе, которая длилась всего несколько часов. Она смотрела на него с фотографии, и он не мог отвести взгляд. Она была такой красивой. Она была такой живой. Он помнил каждую морщинку у её глаз, каждый завиток её светлых волос, каждую улыбку, которую она дарила ему.

— Я помню твой взгляд, — начал он тихо, почти шёпотом. Голос его дрожал. Он не сдерживал слёз. — Твои нежные руки. Твой дивный наряд в тот проклятый день. Была так прекрасна, тебя я запомнил.

Слёзы текли по его щекам. Он не вытирал их. Не мог. Они текли сами, горячие, солёные, как морская вода, которую она так любила. Он смотрел на её фотографию, и внутри него всё рушилось.

— С того самого дня я нелепая тень, — сказал он, и голос его сорвался. — Прости меня, моя любовь.

Он упал на колени. Прямо на мокрую землю, на гравий, на осенние листья. Он смотрел на её фотографию, на её улыбку, и его тело сотрясали рыдания. Громкие, страшные, как у зверя, которого ранили насмерть. Он не сдерживался. Не мог.

— Это я виноват, — рыдал он, сжимая в руках гвоздики. — Я должен был защитить тебя. Я обещал тебе белое платье, я обещал тебе любовь, а я не сберёг тебя. Если бы я не лез к тебе, если бы я оставил тебя в покое, ты бы жила. Ты бы жила, слышишь?!

Он ударил кулаком по земле, по грязи, по могиле. Он хотел, чтобы она услышала. Чтобы она знала, как ему больно.

— Зачем я пришёл к тебе?! — кричал он. — Зачем я тебя тронул?! Зачем я, блядь, сделал тебя своей?! Ты бы жила, ты бы была счастлива, ты бы дышала, если бы я не появился в твоей жизни! Я принёс тебе только смерть! Я принёс тебе только боль! Я не должен был тебя любить! Я не имел права!

Ярик подошёл, хотел оттащить его. Но не стал. Стоял рядом, смотрел на сестру, и плакал вместе с ним. Он не знал, что сказать. Не знал, как утешить. Потому что утешить было невозможно.

— Она любила тебя, — сказал Ярик. — Она не жалела ни о чём.

— А я жалею, — сказал Турбо. — Я жалею, что не умер вместо неё.

Он остался стоять на коленях до вечера. Пока все не разошлись. Пока не стемнело. Пока не пошёл дождь. Холодный, осенний дождь, который смешивался с его слезами. Он не уходил. Смотрел на её фотографию, на её улыбку, сжимал гвоздики и знал — он никогда не сможет забыть её. Он всегда будет помнить её голос, её смех, её руки, её глаза, которые смотрели на него с любовью.

Он не знал, сколько прошло времени. Может, час. Может, вечность. Он сидел на коленях, промокший до нитки, и смотрел на её фотографию. Она улыбалась. Он не улыбался.

— Я люблю тебя, — сказал он в темноту.

Ответа не было. Только дождь, ветер и тишина. Турбо встал, покачиваясь. Положил гвоздики на могилу, прикоснулся пальцами к её фотографии.

— Прости, — сказал он. — Я не сберёг.

И ушёл в ночь.

Он шёл по пустым улицам, не чувствуя холода, не чувствуя дождя. Смотрел перед собой пустыми глазами и знал — его жизнь кончилась. В тот момент, когда она закрыла глаза. В тот момент, когда она улыбнулась ему в последний раз.

Он не знал, будет ли завтра.

Но знал одно — он будет помнить её всегда.