Куколка. | Турбо.

Ника проснулась от того, что кто-то громко гремел посудой на кухне. Сначала она не поняла, где находится — потолок был белым, чужим, без трещин и зелёных цветочков. Анфиса. Чужая квартира. Вчерашний обезьянник, пьяный автобус, Зима, который тащил их за шиворот. Ника села на кровати, голова была тяжёлой, но не больной. Похмелье прошло — или она его просто не заметила, потому что привыкла просыпаться с болью, а теперь её не было, и это казалось странным.

В комнате было тихо. Арина спала рядом, раскинувшись звездой, растрепанная, с открытым ртом. Её каштановые волосы, обычно собранные в высокий хвост, сейчас разметались по подушке тёмными прядями. Ника не стала её будить. Встала, натянула джинсы, водолазку, сверху — ту самую вязаную кофту, которую дала Анфиса. В ванной умылась холодной водой, провела пальцами по спутанным светлым волосам, пытаясь уложить их в привычный объём, но без начёса и бигуди это было безнадёжно. Зеркало отражало бледное лицо с жёлтеющими синяками — но глаза были живыми. В них не было той пустоты, что мучила её последние недели.

На кухне горел свет. Анфиса стояла у плиты, сонная, в старом халате, волосы собраны в пучок. Она помешивала кашу в кастрюле и, кажется, спала стоя — плечи опущены, голова чуть наклонена, ложка двигалась медленно, будто во сне. Всё было тихо, только огонь шипел под кастрюлей.

— Доброе утро, — сказала Ника.

Анфиса обернулась. Увидела её — и улыбнулась. Устало, но тепло.

— Доброе. Выспалась?

— Всё нормально.

— Могла бы ещё поспать.

— Уже не могу. Давайте помогу.

Ника подошла, взяла полотенце, вытерла руки. Анфиса подвинулась, давая место у плиты. На столе лежали яйца, хлеб, масло, зелень — всё, что было в холодильнике. Ника взяла нож, начала нарезать батон. Обычные, бытовые движения — и в них было столько спокойствия, что Анфиса смотрела на неё, не веря своим глазам.

— Ты очень аккуратно режешь, — заметила Анфиса.

— Мама учила. Она говорила: «Хлеб режут от души, а не от ножа».

— Хорошая у тебя мама была.

— Была, — тихо сказала Ника.

Они молчали, но молчание было тёплым. Кастрюли шипели, чайник закипал, на плите жарилась яичница — золотистая, с хрустящими краями. Ника почувствовала, как внутри, там, где долго было пусто и холодно, разливается что-то живое. Может, от запаха еды. Может, от того, что она снова делает что-то нормальное — режет хлеб, ставит тарелки, помогает.

В дверях появилась Арина. Вид у неё был такой, будто её переехало поездом. Волосы, обычно собранные в высокий хвост пальму, сейчас торчали во все стороны, открывая лицо — красное, опухшее, с припухшими веками. Она стояла, держась за косяк, и смотрела на свет, как вампир на солнце.

— Ника, — сказала она хрипло. — Это ты виновата. У меня башка на две части рвётся.

— Вчера ты пила не меньше меня, — ответила Ника, не оборачиваясь.

— Но идея была твоя.

— Идея была твоя.

— А разъезд?

— Твой.

— А обезьянник?

— Наш общий.

Арина застонала, села на табурет, положила голову на стол. Анфиса поставила перед ней кружку с рассолом.

— Пей, — сказала она.

— Что это? — Арина подняла голову, поморщилась.

— Рассол. Помогает.

Арина выпила, поморщилась ещё сильнее, но выдохнула с облегчением.

— Жить буду.

— Будешь, — усмехнулась Ника.

Арина поднялась, шатаясь, подошла к плите.

— Давай помогу, а то ты тут одна не справишься.

— Я справляюсь, — сказала Анфиса.

— А я всё равно помогу.

Арина взяла яйца, начала их разбивать в миску. Скорлупа летела во все стороны, желток растекся по столу, но Арина не сдавалась. Её лицо было сосредоточенным, как у ребёнка, который учится чему-то новому. Ника засмеялась, Анфиса улыбнулась.

— Ты умеешь готовить? — спросила Анфиса.

— Нет, — честно ответила Арина. — Но я умею есть.

— Это уже талант.

Просыпались все по очереди. Первым вышел Ярик — сонный, взлохмаченный, в старой футболке. Увидел Нику у плиты, замер на секунду. Она кивнула, он кивнул в ответ. Ника протянула ему кружку с чаем, он взял. Не сказали ни слова — и не надо было. Между ними было столько всего, что слова были лишними.

Потом Раджа — молчаливый, хмурый, с газетой под мышкой. Сел за стол, налил себе чаю, уставился в новости. Анфиса поставила перед ним тарелку — он кивнул, не поднимая головы. Он всегда был таким по утрам — угрюмым до тех пор, пока не выпьет первый глоток.

Потом Катя — в ночнушке, с зайцем под мышкой. Залезла на стул, посмотрела на Нику большими серьёзными глазами.

— Тётя, вы сегодня красивая.

— Спасибо, Катя.

— А можно я буду помогать?

— Можно.

Катя взяла ложку, начала мешать кашу. Вымазалась в овсянке, но была счастлива. Её тёмные волосы, такие же, как у Раджи, были заплетены в две косички, и одна из них уже расплелась. Она сосредоточенно водила ложкой по кругу, высунув язык.

Потом Зима — он, оказывается, ночевал здесь. Ника не знала. Прошёл на кухню, поздоровался со всеми, сел рядом с Ариной. Та покраснела — опять. Отвернулась, делая вид, что очень занята яйцами.

Последним пришёл Турбо. Ника услышала его шаги — тяжёлые, уверенные. Он появился в дверях кухни, в чёрной водолазке, с мокрыми волосами — видимо, только из душа. На лице — ни улыбки, ни злости, только усталость. Но глаза смотрели на неё. Всегда на неё. Ника не подняла головы, продолжала резать хлеб. Но чувствовала его взгляд спиной.

Турбо сел за стол. Никто ничего не сказал. За окном уже вовсю светило солнце, и кухня наполнилась теплом и голосами.

На плите догорала яичница, каша пыхтела, чайник вскипел второй раз. Ника засуетилась, убирая посуду. Арина помогала — путалась под ногами, но помогала. Катя уже закончила мешать кашу и теперь рисовала на салфетке цветы.

— Ника, дай перец, — сказала Анфиса.

— Где он?

— В верхнем шкафчике, слева. Там, где яйца лежат.

Ника подошла к шкафчику. Открыла дверцу. Высоко — она встала на цыпочки, начала шарить рукой по полке. Пальцы нащупали что-то тяжёлое, холодное. Она потянула.

И открыла не тот.

Кастрюля — старая, чугунная, с отколотой эмалью — с грохотом рухнула ей на голову. Звон разнёсся по всей кухне, как выстрел. Ника охнула, прижала руки к макушке, зажмурилась. Голова загудела, перед глазами поплыли круги.

Арина заржала. В голос, взахлёб, держась за живот. Её хохот гремел по всей кухне, перекрывая звон посуды.

— Ты... ты... — она не могла говорить, давилась смехом.

— Заткнись, — проворчала Ника, потирая ушибленную голову. Чувствовалось, что шишка будет знатная.

— Кастрюля! Ей на голову кастрюля!

— Я поняла, умная.

Ника подняла кастрюлю с пола, поставила на стол. На лбу уже начинала наливаться красная полоса — кастрюля была не лёгкой. Арина смеялась так, что слёзы текли по щекам. Даже Анфиса улыбнулась. Ярик прыснул в кружку. Зима усмехнулся, прикрыв рот ладонью.

— Представляю, — сказала Арина, вытирая слёзы, — в следующий раз ты презервативы на голову натянешь.

Ника выпрямилась. Посмотрела на Арину в упор — холодно, с вызовом.

— Если ты ещё раз откроешь рот, Арина, твой Зима так тебя натянет, что ты неделю ходить не сможешь.

Зима застыл с вилкой у рта. Не жевал. Не дышал. Смотрел в одну точку, как статуя. Арина замерла. Все замерли. Даже Катя перестала рисовать.

— Что? — спросил Зима.

— Не бери в голову, — сказала Ника, отворачиваясь и пряча улыбку.

Арина покраснела — мгновенно, как помидор. Вскочила, опрокинув стул.

— Ника, сука!

— А что я сказала? — Ника уже пятилась к выходу.

— Ты сказала...

— Я ничего не говорила.

— Ты сказала! Ты...

Арина кинулась на неё. Ника скинула кастрюлю на пол — грохот был такой, что Катя зажала уши. Они носились по квартире, как угорелые — через зал, через кухню, мимо ошарашенных взрослых. Арина пыталась схватить Нику за её светлые кудри — не получалось. Ника уворачивалась, смеялась, материлась, чувствуя, как в груди разливается что-то лёгкое и свободное.

— Ты труп! — кричала Арина.

— Не догонишь!

— Догоню!

— Не догонишь!

Арина почти схватила её за ворот — Ника выскользнула, забежала на кухню. Пол был мокрым — Анфиса мыла пол, и лужа воды растеклась по линолеуму. Ника не заметила. Нога поехала — мир перевернулся.

Она летела. Вниз головой. Всё замедлилось — она успела подумать о том, что кастрюля была цветочками, что сейчас разобьёт череп, что Арина будет виновата, что она не успела попрощаться. Завещание — она мысленно надиктовала его за пару миллисекунд. Ярику — квартиру. Арине — вишнёвые сигареты. Турбо — ничего. Только простить. И забыть.

Но удара не было.

Чьи-то руки схватили её за плечи и за талию. Рывком поставили на ноги — так, что она охнула. Сильные, тёплые, жёсткие. От них пахло табаком и кожей.

Турбо.

Ника открыла глаза. Он стоял перед ней, в той же чёрной водолазке, с влажными волосами. На лице — ни страха, ни облегчения. Только злость. И ещё что-то, чему она боялась дать имя.

— Ты могла убиться, — сказал он.

— А ты мог не ловить, — ответила Ника.

— Мог.

— И что?

— И ничего.

Турбо отпустил её. Ника пошатнулась — удержалась. Чувствовала его руки на своих плечах — там, где он коснулся, кожа горела.

Арина стояла в дверях, бледная, с открытым ртом.

— Ника, я...

— Всё нормально, — сказала Ника. — Живая.

Кухня замерла. Катя смотрела на Нику широкими глазами, зажав зайца. Анфиса выключила газ. Раджа отложил газету. Зима всё ещё сидел с вилкой у рта, но уже опустил её. Ярик смотрел на Турбо, на Нику, и в его глазах была странная смесь страха и надежды.

— Ну и денёк, — сказала Ника.

Она подошла к столу, села на табурет. Налила себе чай. Руки дрожали — но она сжала кружку, чтобы унять дрожь.

Турбо стоял у стены. Смотрел на неё.

— Не лезь больше в шкафы, — сказал он.

— Не лезь в мою жизнь, — ответила Ника.

Они смотрели друг на друга. Взгляды скрестились — и разошлись. Слишком много всего было между ними, чтобы разобраться за один день.

Арина села рядом, взяла Нику за руку.

— Прости, — сказала она.

— Забудь, — ответила Ника.

Они помолчали. Каша остывала. Яйца подгорели. Анфиса вздохнула и начала накрывать на стол заново.

За окном вставало солнце. Новый день. Ника не знала, что он принесёт. Может быть, боль. Может быть, ещё одну попытку уйти. Может быть, чудо. Она не знала. Но сегодня — сегодня она сидела за столом, сжимала кружку в руках и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое. Не надежда. Просто — жизнь.

— Я хочу есть, — сказала Катя.

— Сейчас, — сказала Анфиса, ставя перед ней тарелку.

Ника улыбнулась. Взяла ложку. Начала есть. Молча. Но улыбаясь.