Куколка. | Турбо.

Ника проснулась, когда солнце уже стояло высоко. За окном было ярко, по-летнему, и она не понимала сначала, где находится. Потолок белый, стены чужие — не её комната. Анфиса. Катя. Чужая квартира, в которой она ночевала. Неделя? Два дня? Ника сбилась со счёта.

Она села на кровати. Тело ныло — вчерашние побеги, вчерашняя беготня. Турбо, который догнал, закинул на плечо. Его зелёные глаза у неё перед глазами. И шёпот на ухо: «Расцелую так, что забудешь, как дышать». Сука. Как он смеет? После всего, что сделал. После всего, что не сделал.

Ника пошла умываться. В ванной пахло цветами — дорогим мылом, шампунем, женскими штучками. Она посмотрела в зеркало. Синяки на лице стали жёлтыми — заживают. Губа ещё разбита, но уже не болит. Глаза красные — не спала нормально. Ничего нового.

Она оделась — в свои джинсы, водолазку, сверху — ту самую вязаную кофту, которую дала Анфиса. Тёплая. Уютная. Чужая.

На кухне сидели все. За столом — Анфиса, Раджа, Ярик, Турбо. Катя рядом с мамой, рисует. Увидела Нику — улыбнулась.

— Тётя проснулась! А мы вас не будили. Мама сказала, вам нужно спать.

— Спасибо, — сказала Ника, садясь за стол.

Перед ней стояла тарелка с овсянкой. Анфиса поставила — наверное, с утра сварила. Ника смотрела на кашу — белую, жидкую, с кусочками яблока. Домашнюю. Такие мама варила, когда она была маленькая.

— Ешь, — сказала Анфиса, садясь на своё место.

Ника взяла ложку. Овсянка была вкусной — не приторной, в меру сладкой. Она ела медленно, не поднимая глаз. Чувствовала на себе взгляды — Раджи, Ярика, Турбо. Анфиса смотрела в тарелку, делала вид, что всё нормально. Катя рисовала, высунув язык.

— Мне сон приснился, — сказала Катя, не поднимая головы. — Классный. Мы все на море. И папа купается, и мама загорает, и я песочные замки строю. И папа больше не пропадает на работе. Он с нами, целый день. А вы, тётя, тоже там были. И дядя Ярик. И дядя Турбо. Все вместе. Хорошо было. Жалко, что это сон.

Ника подняла голову. Посмотрела на Катю, потом на Раджу. Спросила — прямо, в лоб, без предисловий:

— Катя твоя дочь, Раджа?

Анфиса напряглась. Замерла с чашкой у рта. Раджа не ответил. Смотрел в окно, жевал овсянку, делал вид, что не слышал.

— Ну? — Ника не отступала.

— Не твоё дело, — сказал Раджа.

— Моё.

— С чего это?

— С того, что я имею право знать, у кого живу.

Анфиса переглянулась с Раджой. Тот чуть заметно кивнул. Анфиса выдохнула.

— Катя — наша дочь, — сказала она. — Моя и Раджи.

— Давно?

— Семь лет. Ей четыре.

— А почему никто не знает?

— Потому что так безопаснее, — сказал Раджа. — Для них.

Ника кивнула. Спросить больше нечего.

— Понятно, — сказала она и вернулась к овсянке.

Ярик сидел, сверлил её взглядом. Бесился. Она чувствовала, но не поднимала головы. Он ждал — может, пока она поест? Может, пока уберёт тарелку? Может, пока Анфиса выйдет?

Анфиса не выходила.

— Ника, — сказал Ярик. — Нам надо поговорить.

— О чём? — спросила она, не поднимая глаз.

— О том, что ты вчера вытворяла.

— Я вчера ничего не вытворяла. Я спала.

— Я не про ночь. Я про побег. Два раза, Ника. Два раза ты сбегала.

— И что?

— Что?! — Ярик повысил голос. Катя вздрогнула, Анфиса погладила её по голове. — Ты больная, ты отключалась, у тебя кровь из носа шла, температура, и ты выходишь нахуй на улицу? Ночью?

— Я была в кроссовках.

— Не о том речь!

Ника отодвинула тарелку. Встала, пошла к раковине.

— Садись! — крикнул Ярик. — Мы не закончили.

— Мы не начинали.

— Ника, блядь, сядь!

— Ты кому сказал? — Ника обернулась. Посмотрела на брата — тот побледнел, но не отступил. — Ты. Мне. Младшему. Брату. Который моложе меня на четыре года. Ты мне слова «блядь» не говори. Ты меня не отчитывай. Ты не отец. Не муж. Не старший.

— Я твой брат!

— А я твоя сестра. Старшая. И если кто и должен тут кого отчитывать — то я тебя. За то, что не защитил. За то, что не поверил. За то, что дядя Витя имел меня в твоё отсутствие, а ты развлекался в качалке с пацанами.

Ярик замолчал. Побелел. Смотрел в пол. Ника подошла к столу, взяла тарелки — свою и его. Убрала в раковину. Открыла кран.

— Ты, кстати, не ешь, — сказала она. — Остынет.

— Ника...

— Не надо, Ярик. — Она мыла посуду, не оборачиваясь. — Ты не виноват. И я не виновата. Не надо никого отчитывать.

Анфиса смотрела на неё, не веря своим глазам. Она привыкла, что пациенты с психотической депрессией не встают с кровати. Не моют посуду. А эта — моет. Улыбается. Ставит чайник.

— Спасибо, Анфиса, — сказала Ника, вытирая руки. — Было очень вкусно. Давно не ела такой каши. Мама такую варила.

— Пожалуйста, — ответила Анфиса. — Приходите ещё.

— Вечером я уйду, — сказала Ника.

Все замерли. Даже Катя перестала рисовать.

— Куда? — спросил Турбо.

— К Арине. Не домой — домой мне нельзя. К ней пойду. Позвоню, она придёт. Мы погуляем. Подышим воздухом.

— Ты не можешь, — сказал Раджа.

— Могу, — ответила Ника. — Я взрослый человек. Я не в психушке. Я в гостях. Имею право уйти, когда захочу.

— У тебя психотическая депрессия, — сказала Анфиса. — Ты не можешь адекватно оценивать своё состояние.

— Я сейчас адекватна, — ответила Ника. — Я поем — и пойду. Без криков. Без истерик. Без побегов. Просто позвоню Арине, и мы пойдём гулять. В парк. Подышим воздухом.

— Нет, — сказал Турбо.

— Я не тебя спрашиваю.

Ника вышла из кухни, в коридоре сняла трубку домашнего телефона. Набрала номер Арины — тот, что помнила наизусть. С первого класса.

— Алло, — голос Арины сонный, с хрипотцой.

— Подруга, выходи, — сказала Ника. — Я на районе. Гулять пойдём.

— Ника? Ты чё, сбежала из дурки?

— Я не в дурке.

— А где?

— У знакомых. Долгая история. Раджа, Турбо, какая-то девочка и её мама. И Ярик.

— Я поняла. Через час буду.

— Жду.

Ника положила трубку. Вернулась на кухню, села за стол.

— Арина будет через час, — сказала она. — Я иду гулять. Меня никто не остановит.

— А если ты... — начал Ярик.

— Не убью, — перебила Ника. — У меня не получится. Я уже пробовала два раза. Бесполезно. Видимо, не судьба.

Она смотрела в окно. За стеклом — солнце, деревья, двор, где когда-то играла в песочнице, с мамой.

— Ты вернёшься? — спросила Катя.

— Вернусь, — ответила Ника. — Твоя мама очень вкусно готовит. Я не могу не вернуться.

Катя улыбнулась. Снова принялась рисовать. Взрослые молчали.

Через час Арина позвонила в дверь. Турбо открыл, посторонился.

— Привет, — сказала Арина. — Где Ника?

— Здесь, — ответила Ника, выходя из комнаты.

На ней были джинсы, водолазка, кроссовки. Волосы в хвост. Без косметики, с синяками на лице. Живая.

— Ты похожа на зомби, — сказала Арина.

— Ты красивая, как всегда, — ответила Ника.

— Пошли.

Они вышли. Турбо хотел за ними — Ника обернулась.

— Нет, — сказала она. — Ты остаёшься. Я позвоню, если что.

Дверь закрылась.

На улице было тепло. Июнь. Солнце припекало, с неба лился свет, от которого хотелось жмуриться, как кошке. Ника вдохнула полной грудью — пахло пылью, листвой и свободой. Она не была на улице нормально уже несколько дней, почти неделю. Казалось, что из этих стен она выйдет уже другим человеком.

— Куда пойдём? — спросила Арина.

— Не знаю. Просто иди.

Они шли молча. Дворами, переулками, мимо гаражей и старых пятиэтажек. Ника смотрела по сторонам, как будто видела этот город впервые. Всё было чужим — и в то же время родным. Здесь она бегала от слежки. Здесь её впервые поцеловал Турбо. Здесь она упала на льду и разбила голову. Здесь — жизнь. Её жизнь. Сломанная, кривая, но своя.

— Надо выпить, — сказала Арина.

— Надо, — согласилась Ника.

Они зашли в магазин — маленький, с пыльными полками и продавщицей, которая смотрела на них как на обезьян. Арина взяла бутылку вина — дешёвого, креплёного, в пластике. Открыли тут же, на улице. Ника сделала большой глоток, обожгло горло, но приятно.

— За жизнь, — сказала Арина.

— За дерьмовую жизнь, — поправила Ника.

Они шли и пили. Прямо из горла, не стесняясь прохожих. Вино было сладким, приторным, но уже после третьего глотка Ника перестала чувствовать вкус. Важно было другое — тепло внутри, которое разливалось по телу, вытесняя боль. Пусть не надолго. Пусть на вечер. Но сейчас — она не чувствовала боли. Только пустоту, заполненную вином.

— Скучно, — сказала Арина минут через сорок. Бутылка была почти пуста.

— Скучно, — согласилась Ника.

— Пошли творить хуйню.

— А давай.

Они свернули во дворы. Там играли пацаны лет десяти — гоняли мяч, орали, матерились через слово. Арина подошла первой, Ника за ней.

— Эй, мелюзга! — крикнула Арина. — Чё тут делаете?

— В футбол играем, — ответил один, посмелее.

— А нас возьмёте?

Пацаны заржали. Ника и Арина переглянулись. Ника кинулась к мячу, отобрала у пацана, встала в ворота — обозначенные двумя куртками на земле. Арина тоже расставила ноги — полевой игрок.

— Гоните сюда! — крикнула Ника.

Пацаны, удивлённые, но заинтересованные, приняли вызов. Играли с азартом, не жалея себя. Ника бегала, материлась, падала в грязь, хохотала — так, что слёзы текли по щекам. Арина тоже. Они бесились, как малолетки, забыв, сколько им лет. Пацаны прониклись, называли их по кличкам, которые придумывали на ходу — «Рыжая» и «Оранжевая». Ника забила гол — случайно, ногой не туда, но пацаны признали. Было весело. Было хорошо.

— Валим, — сказала Арина, когда стемнело.

— Валим, — согласилась Ника.

Они вышли со двора, всё ещё держа в руках недопитую бутылку. Вино уже стало тёплым, противным, но они допивали — потому что нечего пропадать. Пацаны кричали им вслед: «Приходите ещё!» Ника обернулась:

— Только если будете нормально играть, чушпаны!

Они засмеялись — пьяные, счастливые, свободные.

Пошли дальше. Теперь вино кончилось, но настроение осталось. Говорили ни о чём, смеялись, иногда матерились — просто так, для настроения. Ника чувствовала, как пьяный угар накрывает её с головой. Она почти забыла, кто она и где. Только Арина рядом, только тёплый вечер, только чувство, что можно всё.

— За мной, — сказала Арина, свернув в арку.

— Куда? — спросила Ника, но пошла.

Они вышли на какую-то улицу. Ника не поняла, где они. Огни, машины, редкие прохожие. Незнакомый район. Арина уверенно шла вперёд, Ника за ней.

— Арина, куда мы прёмся?

— Сейчас, сейчас.

Они зашли в какие-то гаражи. Темно, пахло бензином и железом. Ника уже не соображала, где они. Арина оглянулась, усмехнулась.

— Сейчас, — повторила она.

Они прошли вглубь, споткнулись о чью-то ногу. Там сидели парни — Ника не разглядела лиц в темноте. Смутные силуэты, горящие сигареты.

— О, девчонки, — сказал кто-то.

— Разъезд — чушпаны! — крикнула Арина, и они побежали. Бежали, не разбирая дороги, спотыкались о камни, хохотали. Парни что-то орали вслед, но Ника не слышала — только ветер в ушах и своё сердце.

Они выскочили на улицу. Остановились, отдышались. Ника держалась за колени, Арина — за неё.

— Ты ненормальная, — сказала Ника.

— Сама такая, — ответила Арина.

Они пошли дальше. Потом Арина захотела есть. Потом Ника захотела пить. Потом они сели на лавочку, обсуждали какую-то дичь, смеялись. Потом — Ника не помнила. Провал в памяти. Очнулась — они сидели на какой-то остановке. Темно. Холодно. Нику мутило.

— Арина, где мы?

— Не ори, — сказала Арина.

Вокруг была улица. Ночь. Фонари. Ника не понимала, который час. Мимо проехала машина — не остановилась. Ника прислонилась к стенке остановки и закрыла глаза.

А потом появились менты.

Ника не поняла, откуда. Два человека в форме, с фонариками.

— Девушки, документы есть? — спросил один.

Ника вылупилась на него.

— С собой нет.

— А дома?

— А вы кто такие?

— Милиция.

— Ну и чё?

— Проедете с нами.

— Куда нахуй?

— В отделение.

— За что?

— За нарушение общественного порядка. И состояние у вас неадекватное.

— Мы просто сидим на остановке.

— Вы сидите на остановке и воняете перегаром на три квартала. Пошли.

Ника хотела возразить, но Арина встала. Не спорила.

— Пошли, — сказала она. — Не связывайся.

— Ты чего? Мы ничего не сделали!

— Ника, заебал мент. Пошли.

Их посадили в машину. Уазик. Ника чувствовала запах бензина и махорки. В отделении было светло и противно. Ника не помнила, как её завели внутрь. Очнулась на лавке. Обезьянник. Решётка.

— Блядь, — сказала Ника.

Она вскочила, подбежала к решётке.

— Эй! Есть тут кто?! Выпустите! Я ничего не делала! Я медсестра! У меня больные!

— Не ори, — сказал мент, который сидел за столом. — Иди спать.

— Я тебе дам спать! Выпустите меня! Меня ждут! Я нужна!

— Всем нужна.

— Я тебе сейчас устрою!

Ника колотила кулаками по решётке, кричала, ругалась. Её никто не слушал. Она кричала, пока не сел голос. Потом села на корточки, обхватила колени. В глазах темнело. Голова раскалывалась. Она хотела пить, спать, умереть.

Потом она затихла. Легла на лавку, свернулась калачиком. Уснула. Сквозь сон слышала, как Арина о чём-то говорит с ментом. Голоса. Потом чьи-то шаги. Потом темнота.

Арина сидела в соседней камере. Тоже пьяная, но не отключилась. Она поняла, что просто так их не выпустят. Пошла на переговоры.

— Товарищ лейтенант, — сказала она, подойдя к решётке. — Выпустите нас. Мы не виноваты. Мы просто погуляли.

— Погуляли? — мент поднял бровь. — В час ночи? Пьяные? Скандалили?

— Мы просто выпили с подругой. У неё горе. Поругалась с парнем.

— А вы?

— А я? — Арина всхлипнула, приготовилась. — А я с женихом поругалась. Он не знает, где я. Волнуется, наверное. Позвоните ему. Скажите, где я. Он приедет.

Мент смотрел на неё с подозрением.

— Жених? Зовут как?

— Вахит.

— А фамилия?

— Зималетдинов.

— Телефон?

Арина назвала номер. Знала наизусть — Зима дал на случай «если что». «Если что» настало.

Мент отошёл к телефону. Покрутил диск. Ждал. Арина стояла у решётки, затаив дыхание.

— Зималетдинов? — сказал мент. — Вас беспокоят из... У вас девушка. Арина. В обезьяннике. Да, пьяная. Говорит, вы жених.

На том конце, видимо, повисла тишина. Арина знала Зиму — он удивился сильно.

— Жених, — сказал мент и замолчал. Слушал. Потом усмехнулся. — Понял. Свадьба скоро? Ну, поздравляю. Приезжайте забирать.

Мент положил трубку.

— Приедет, — сказал он. — Жених.

— Спасибо, — сказала Арина.

— Садитесь, ждите.

Арина села на лавку, положила голову на стенку. Устала.

Через час в отделение вошёл Зима. Злой, как черт. В чёрной водолазке, джинсах, на лице — каменное выражение. Никто не посмел остановить — менты знали, кто он такой, и предпочли не связываться.

— Забирайте, — сказал дежурный, открывая камеру.

Зима зашёл. Сначала увидел Арину — та сидела на лавке, виноватая, пьяная, с красным носом. Потом Нику — спала на лавке, свернувшись, и не просыпалась.

— Встали, — сказал Зима.

Ника не проснулась. Арина встала.

— Буди свою подругу, — сказал Зима.

Арина потрясла Нику за плечо.

— Ника, вставай. За нами приехали.

Ника открыла глаза. Ничего не поняла. Увидела Зиму — решила, что спит. Закрыла.

— Вставай, сказал! — рявкнул Зима.

Ника вскочила. Голова закружилась.

— Ты чего орёшь?

— Выходим.

Зима схватил их обеих за шиворот — так же, как в прошлый раз, только злее. Вытащил на улицу.

— Блядь, — сказал Зима, когда они оказались на свежем воздухе. — Вы понимаете, что вы творите? Турбо с Раджой пол района разнесли, вас ищут! Я туда-сюда на звонки отвлекаюсь, Анфиса плачет, а вы в обезьяннике спите!

— Мы не спали, — сказала Арина.

— Твоя подруга спала!

— Я не подруга, я сестра, — сказала Ника, которая всё ещё была в себя не до конца.

— Мне насрать, кто ты! — Зима выпустил их, закурил. — Пошли на остановку. Поедете домой.

— На чём? — спросил Арина.

— На автобусе. Я не такси.

Они шли втроём. Зима впереди, Арина и Ника сзади. Ночь, тихо. Ника шаталась, Арина держала её под руку.

— Ты зачем сказала, что я жених? — спросил Зима, не оборачиваясь.

— А чё мне было делать? Их номер? — Арина покраснела — повезло, что темно. — Ты единственный, кого я знаю.

— Единственный? А родители? Друзья?

— Родители не в курсе, а друзья не подвезут в час ночи.

— Я — подвезу?

— Ты подвёз.

Зима молчал. Они дошли до остановки. Автобус пришёл через пять минут — старый, дребезжащий, почти пустой. Сели. Зима рядом с Ариной, Ника через проход.

— Ты сказала, что мы скоро расписываться будем, — сказал Зима, когда автобус тронулся.

— Заткнись, — сказала Арина.

— Так невестка, получается?

— Заткнись, я сказала!

Ника смотрела в окно. Пьяная, сонная, уставшая. Но краем уха слышала.

— А ты, — сказала Ника, — её любишь. Арина тебя любит.

— Иди ты нахуй, — сказала Арина.

— Что, правда глаза колет?

— Заткнись, Ника!

— А Зима тоже любит, — сказала Ника. — Я вижу. Вы мне оба нравитесь.

— Спать больше надо, — сказал Зима. — И пить меньше.

— Я и так мало пью.

— В обезьяннике пьют мало?

— Это другое.

— Это одно и то же.

Арина сидела красная, смотрела в окно. Ника улыбнулась. Первый раз за день — по-настоящему. Зима заметил, но ничего не сказал. До дома доехали молча. Выходили уже к утру.

В квартире было светло. Взрослые не спали. Турбо был зол — так зол, что даже не смотрел на Нику. Раджа пил чай с каменным лицом. Анфиса сидела с Катей — та спала на диване, укрытая пледом. Ярик вскочил, когда Ника вошла. Подбежал, схватил за плечи.

— Ты где была?! — закричал он. — Ты хоть понимаешь, что ты с нами делаешь?!

— Я гуляла, — сказала Ника.

— Гуляла?! В обезьяннике?!

— Так вышло.

— Так вышло! — Ярик размахнулся и дал ей подзатыльник. Не сильно — так, символически. — Ты, блядь, больная! Ты себя убить хочешь, на тебя два раза за сутки ментов вызывают, а ты «гуляла»!

— Ярик, — сказал Раджа.

— Нет! Она... она... — Ярик запнулся. Губы дрожали. — Она доведёт себя до смерти. И меня заодно.

Ника смотрела на него. Теперь — спокойно, трезво.

— Не доведу, — сказала она. — Я ещё не наигралась.

Ярик хотел ответить, но не смог. Сжал кулаки, разжал. Вышел в коридор, сел на пол.

Ника обвела взглядом комнату.

— Я спать, — сказала она. — Устала.

— Иди, — сказала Анфиса.

Ника пошла в свою комнату. У двери остановилась.

— Зима, — сказала она, не оборачиваясь.

— Что?

— Арина хорошая. Не упусти.

Зима не ответил.

Ника закрыла дверь.

В зале Зима усмехнулся. Покосился на Арину. Та сидела красная, кусала губы.

— Жених, — повторил он.

— Заткнись, — сказала Арина.

— Невестка скоропостижная.

— Я сказала — заткнись!

Зима засмеялся. Арина отвернулась, спрятала лицо.

— Любит она тебя, — сказала Анфиса тихо. — Не мучай.

— Я знаю, — ответил Зима.

Арина покраснела ещё сильнее. Никто этого не видел — уже утро, пора было спать.

|итак, давненько меня здесь не было, я забыла блять весь сюжет. я писала до 80 глав всё, но переписываю полностью сюжет - вновь выходит очередной бред. буду переписывать главы.. уу