Излом

Две недели спустя 

Прошло всего четырнадцать дней, а я уже с трудом вспоминал свою старую, серую жизнь «дом — школа — уроки». Влиться в учебу в новом месте оказалось той еще задачкой, но, честно говоря, новая жизнь была куда соблазнительнее скучных параграфов по истории. 

Каждый вечер превращался в ритуал: шум колес по бетону, смех ребят и ветер в лицо. Скейт-парк за школой стал моим убежищем. Здесь, среди граффити и железных рамп, я не думал о Таймие. Не думал о маме, которая часами просиживала у её постели, словно в надежде увидеть хотя бы один осознанный взгляд. Здесь я не был «тем самым братом». Я был просто Айзеком, который, наконец, научился делать нормальный толчок и держать баланс. 

Сегодня Дайана и Энсель не смогли прийти, так что мы с Райаном зависали в парке вдвоем. Я как раз пытался освоить более-менее чистый съезд с рампы, когда тишину парка разрезал тонкий девчачий голос: 

— Привет, Райан! 

Я обернулся. У края площадки стояла светловолосая девчонка лет тринадцати. В руках она неумело сжимала новенький скейт, а её щеки залил густой румянец. 

— Дженнифер? — Райан нахмурился, его лицо тут же приняло страдальческое выражение. — Ты что тут забыла? Живо иди домой!  

— Это не твоя персональная площадка! — дерзко вскинула подбородок она. — Я тоже имею право здесь кататься! 

Райан раздраженно выдохнул и потянулся за своей футболкой, брошенной на скамью.  

— Вот видишь, Айзек? Я же говорил — она вечно таскается за мной хвостом. Пошли отсюда, пока она не начала ныть. 

Я посмотрел на неё. Дженнифер стояла, вцепившись в свою доску, и в её глазах была такая смесь надежды и отчаяния, что у меня внутри что-то дрогнуло. В этот момент я увидел в ней себя. Того маленького Айзека, который годами мечтал, чтобы старшая сестра хотя бы просто написала ему, спросила как дела.  

Я натянул футболку, но уходить не торопился.  

— Райан, погоди. Мы что, просто бросим её здесь одну?  

— Да! — рявкнул он. — Мне её дома хватает выше крыши! 

 — Но это как-то неправильно… — я снова перевел взгляд на Дженнифер. 

 У неё задрожали губы, она явно изо всех сил сдерживала слезы. 

 — Блин, Райан, она сейчас расплачется. Давай покатаемся с ней, в чем проблема? 

Райан замер, посмотрел на сестру, потом на меня и обреченно хлопнул себя по лбу.  

— Черт, Айзек, ты слишком мягкосердечный. Это тебя погубит. 

Мы подошли к ней, и Дженнифер буквально засияла. Казалось, от неё сейчас начнут исходить лучи света. 

 — Я Дженнифер! — выпалила она, глядя на меня и снова заливаясь краской. — А для друзей — просто Дженни.  

Она начала тараторить без умолку. Рассказала, что обожает плести фенечки, что любит каких-то блогеров и что хочет научиться прыгать на скейте как брат. Я смотрел на неё немного вопросительно — почему она так краснеет каждый раз, когда я киваю? Странная она. 

Следующие два часа пролетели в попытках научить Дженни хотя бы стоять на доске. Райан ворчал, но помогал. 

Когда начало смеркаться, пришло время прощаться. Мы с Райаном привычно стукнулись кулаками. Дженнифер стояла рядом, переминаясь с ноги на ногу и не сводя с меня глаз. Видно было, что она чего-то ждет. 

— Пока, Дженни, — бросил я ей, вставая на скейт.  

— Пока… — как-то совсем грустно и тихо отозвалась она. 

По пути домой я пытался разложить день по полочкам. В учебе я медленно, но верно шел на дно — материал давался тяжело, а времени на учебники не оставалось. Но больше всего меня беспокоило это странное чувство жалости к Дженнифер. Почему оно вообще возникло? Раньше я никогда не задумывался о том, как сильно мне не хватало общения с сестрой. Я убеждал себя, что мне всё равно. 

Но сегодня, глядя на Дженни, я понял: я просто привык быть ненужным. И видеть, как кто-то другой так же отчаянно ищет внимания старшего, было почти физически больно. 

Я оттолкнулся посильнее. Ветер не смог выдуть из головы мысли о том, что Таймия всё ещё там, за закрытой дверью. И ей наплевать на мои «успехи» на скейте так же, как и на всё остальное. 

Следующим утром я проснулся с чувством, что что-то изменилось. Был выходной, и я не торопился вставать. Сначала ответил ребятам в чате на предложение погулять, потом еще немного позалипал в телефоне. Я уже собирался подниматься, когда в дверь раздался стук. 

Это был отец. 

— Айзек, спишь? Вижу, что нет… Нужно поговорить, — сказал он, заходя в комнату. 

 — О чем? — спросил я.  

— Таймия. Она сегодня заговорила с Фейт. Кажется, новые таблетки дают положительный эффект. И знаешь, о чем первом она спросила? О тебе, сын. Она спросила, почему ты никогда не приходишь к ней. Понимаешь? Она всё это время обращала внимание, заходишь ты или нет. 

— Она говорит? 

Я испытал настоящий шок. С того момента, как сестра вернулась, она не проронила ни слова. А тут вдруг заговорила, и первым делом спросила именно обо мне. 

— Мама выбежала с улыбкой и слезами на глазах, рассказала это и попросила позвать тебя. Это всё, что я знаю. Сходи к ней. 

— Пап… Я… Я… — я запнулся, не в силах подобрать слова. 

— Айзек, я понимаю, тебе сложно... — отец присел на край кровати, сложив руки в замке. — Знаешь, когда мы только решили пожениться с твоей мамой, мне было очень тяжело найти общий язык с Таймией. Она тогда была на год младше тебя, но характер у нее был намного хуже. Она все время злилась и обижалась, игнорировала любые мои попытки общаться. Мне тоже было непросто, но с годами мы нашли общий язык, хотя изначально были совершенно чужими людьми. А вы — родные брат и сестра. Между вами так или иначе есть связь. 

— Я даже не знаю, о чем с ней можно поговорить... — я нервно дернул плечом. — Я ведь никогда не общался с ней. Вообще никогда. 

— Просто сходи к ней, она хочет тебя увидеть, сын. 

Я медленно поднялся и побрел по коридору. Дверь в ее комнату, которая всегда казалась мне границей в другой мир, была приоткрыта. Я зашел внутрь. Таймия сидела на кровати, бледная, похудевшая, но ее взгляд больше не блуждал по стенам — она смотрела прямо на меня. 

— Привет, — тихо произнес я, остановившись у двери. 

Она долго молчала, изучая мое лицо, будто пыталась сопоставить его с какими-то своими мыслями. 

— Почему ты никогда не заходил ко мне, Айзек? — голос у нее был слабый, надтреснутый. — Я ведь слышала твои шаги за дверью. Каждый день. 

Я растерялся. Мне не хотелось говорить, что я злюсь на нее или что она для меня — чужой человек. 

 — Я думал, тебе не до этого. 

— Времени у меня было слишком много, — она горько усмехнулась. — Знаешь, последние пару месяцев, когда таблетки начали помогать и туман в голове рассеялся, я постоянно думала о тебе. Я ведь совсем тебя не знаю. Когда я ушла из дома, тебе было всего два года. Маленький комок, который вечно засыпал у меня на руках, пока я искала возможность сбежать... 

Она отвела взгляд к окну. 

 — Я представляла, каким ты вырос. Пыталась вспомнить, как ты пахнешь — присыпкой и молоком. Это было единственное, за что я цеплялась там, в больнице, когда казалось, что моей жизни больше нет. Я помню тебя тем малышом, Айзек. И мне так жаль, что между тем временем и сегодняшним днем — целая пропасть. 

Я стоял и не знал, куда деть руки. В моей памяти не было никакого сна на коленях, только пустое место в доме и плачущая мама. Но сейчас, глядя на нее, я впервые увидел не "проблему" и не "звезду из телека", а просто поломанного человека, который почему-то помнит меня двухлетнего. 

— Девятый класс, да? — спросила она, снова переводя на меня взгляд. — Расскажи... какая она теперь, наша школа? 

Я присел на край стула, стоявшего у окна. Между нами было всего три метра, но казалось — целая пропасть. Таймия выглядела такой хрупкой, будто была сделана из тонкого стекла, которое треснет от любого громкого звука. 

— Школа как школа, — ответил я, стараясь не смотреть ей прямо в глаза. — Всё те же крашеные стены. Мама говорит, ты окончила её с отличием. Учителя до сих пор помнят твою фамилию, правда, теперь они произносят её как-то… осторожно. 

Таймия грустно усмехнулась. 

— С отличием… Тогда мне казалось, что это билет в один конец. Что если я буду лучшей, то смогу сама строить свою жизнь. А в итоге я просто сбежала из одной клетки в другую, позолоченную. 

Она замолчала, и я понял, о чем она. Весь этот «блеск» Голливуда, о котором писали в журналах — Аарон Пресли, закрытые вечеринки, роскошные дома — на деле оказался кошмаром. Я помнил обрывки маминых телефонных разговоров, её крики в трубку, когда она узнавала о новых побоях. 

— Ты правда помнишь меня? — вдруг спросил я. — Ну, тогда, в два года? 

— Помню, — она кивнула, и в её взгляде на мгновение вспыхнул живой огонек. — Помню, как ты хватал меня за волосы, когда я пыталась накраситься перед зеркалом. Ты всегда мешал мне собираться. Будто чувствовал, что однажды я уйду и всё закончится. 

Она отвела взгляд к своим рукам. 

— Знаешь, Айзек… те два года с тобой — это было единственное время, когда я была собой. До того, как я сбежала к Аарону. До того, как стала просто «Мисс Пресли». Там, в клинике, когда было совсем плохо, я цеплялась за эти воспоминания. За то, как ты засыпал у меня на коленях. Я представляла, каким ты вырос. 

Я слушал её, и ком в горле становился всё тяжелее. Я ведь злился на неё, считал эгоисткой, которая бросила нас ради красивой жизни. А она все эти годы жила в аду, где её ломали и накачивали дрянью. 

— Я купил скейт, — неожиданно для самого себя сказал я, чтобы сменить тему. — Райан научил меня кататься. Его мелкая сестра, Дженни, тоже вечно под ногами крутится. 

Таймия слабо улыбнулась. 

— Скейт? Это круто. У тебя есть жизнь, Айзек. Настоящая. С друзьями, со сбитыми коленками… Не дай никому её забрать. Особенно ради кого-то, кто обещает тебе весь мир. 

Она сделала глубокий вдох, видно было, что разговор её вымотал. 

— Зайди завтра… если захочешь. Расскажешь, как там твой скейт. Я хочу знать, что в этом доме происходит что-то нормальное. 

Я поднялся, чувствуя, как внутри что-то окончательно перевернулось. 

— Ладно. Зайду. 

Я вышел из комнаты и плотно прикрыл дверь. В коридоре стоял отец. Он ничего не спросил, только вопросительно приподнял бровь. 

— Она помнит, как я мешал ей краситься в два года, — бросил я и быстро ушел к себе, чтобы он не заметил, как у меня предательски защипало в глазах. 

Всё не так просто, как мне казалось. Таймия не была «предательницей». Она была выжившей. И теперь мне предстояло заново учиться быть её братом.