1
Москва. 22:23.
Я поднималась на свой этаж после долгой прогулки с Лизой. Ноги приятно гудели, в голове — приятная пустота после трёх часов разговоров и молчания. У двери квартиры я нащупала ключи, открыла.
В прихожей горел тусклый светильник. Мама уже ждала — стояла, прислонившись к стене, и по голосу было понятно, что она не просто так меня встречает.
— Ник, разувайся, переодевайся и на кухню приходи, — сказала она. Вроде спокойно, но что-то в её интонации меня насторожило.
— Ладно, — кивнула я.
Я стянула кроссовки, бросила рюкзак на пуфик, прошла в свою комнату. Переоделась в пижаму — старые мягкие штаны и футболку с выцветшим принтом. Волосы собрала в хвост, чтобы не лезли в лицо. Всё это время в голове крутилась одна мысль: что она хочет сказать? Я ни в чём не провинилась. Оценки нормальные. С уборкой проблем нет.
Спустилась на кухню.
На столе уже стояли две кружки чая. Рядом — тарелка с печеньем. Мама сидела на своём обычном месте, сцепив пальцы в замок. Лицо у неё было такое... будто она собиралась сообщить мне что-то неприятное, но пыталась сделать вид, что это нормально.
Я села напротив. Взяла кружку, но пить не стала. Просто грела ладони.
— Ник, — начала мама, откашлявшись, — завтра вещи собирай. Ты поедешь в лагерь на месяц.
Чай чуть не пошёл не в то горло. Я поставила кружку на стол, причём так резко, что чай плеснулся на скатерть. Мама даже не сделала замечания. Вот это уже было странно.
— В лагерь? — переспросила я, надеясь, что ослышалась. — В какой лагерь? Мам, меня спросить не надо?
— Надо, — кивнула она. — Я спрашиваю.
— Это не спросить, это поставить перед фактом! — мой голос полез вверх. — Я не хочу ни в какой лагерь! У меня планы! Я с Лизой хотела...
— Какие планы? — перебила мама спокойно, но твёрдо. — Целыми днями сидеть в телефоне и гулять по два часа вечером?
— А что в этом плохого? — я почувствовала, как закипаю. — Я учусь нормально. Я не пью, не курю, домой прихожу вовремя. За что меня ссылают?
Мама вздохнула. Посмотрела на меня так, будто я маленькая и ничего не понимаю.
— Ник, ты всё лето дома просидела. В прошлом году тоже. А тебе пятнадцать. Нужно общаться, находить друзей, быть среди людей. А не... — она запнулась, подбирая слова. — Не в скетчбуке своём хоронить себя.
Я обиделась. Сильно.
— Я не хоронюсь. Я рисую. Это моё.
— Я не против твоего рисования, — мама сделала глоток чая. — Но месяц в лагере тебе не повредит. Спортивный, кстати. Будешь в форме.
— В какой форме? — я вытаращилась на неё. — Я бегать не умею!
— Научишься, — отрезала мама так, что спорить стало бесполезно.
Я замолчала. Потому что поняла: этот разговор она уже прокрутила в голове сто раз до того, как я переступила порог. Спорить — только нервы тратить.
— Хоть какой лагерь? — спросила я глухо.
— «Спутник». Хороший. Путёвку уже купили, — мама даже не смотрела на меня. Смотрела в окно, на тёмные деревья за стеклом.
— Купили, — повторила я как эхо. — Даже не спросив.
— Ника, — мама повернулась ко мне. В голосе появилась усталость. — Я устала бояться за тебя. Что ты вырастешь одна и не сможешь двух слов с живым человеком сказать. Ты умная, красивая, талантливая — а сидишь как мышка. Я хочу, чтобы ты... попробовала. Хотя бы попробовала.
В её словах была правда. Такая, которую не хочется признавать.
— А если мне там не понравится? — спросила я тихо.
— Проведешь месяц и вернёшься. Никто тебя держать не будет, — пообещала мама. — Но хотя бы попробовать надо.
Я вздохнула. Покрутила в руках печенье, положила обратно на тарелку. Аппетита не было.
— Ладно, — сказала я.
Мама удивлённо подняла брови. Кажется, она готовилась к более долгой битве.
— Что — ладно?
— Ладно, поеду, — я пожала плечами, хотя внутри всё сжималось от страха. Неизвестность пугала меня больше, чем любая драка. — Но если будет полное говно — ты не звонишь мне каждые пять минут с нравоучениями, что надо терпеть и социализироваться.
Мама улыбнулась. Первый раз за этот разговор.
— Договорились.
Она протянула руку и сжала мои пальцы. На секунду мы помолчали. Чай остыл. Печенье так и осталось лежать.
Потом я встала, убрала кружки в мойку и пошла к себе. В голове была каша: злость, обида, страх и... маленькая, крошечная искра любопытства. А что, если там правда круто? А если нет — ну, хотя бы рисунков нарисую на месяц вперёд.
Лагерь «Спутник». Спортивный.
Чёрт бы побрал эту маму с её благими намерениями.
Я села на кровать, обхватила колени руками и уставилась в стену.
Завтра собирать чемодан.
//////
На следующий день сборы прошли как в тумане. Мама командовала: «Возьми тёплую кофту, в лесу холодно», «Спортивки две, не одну», «Кроссовки возьми те, которые не жалко». Я кидала вещи в чемодан механически, почти не глядя. Лиза прислала голосовое с криком: «Ты чё, серьёзно? На месяц? А как же мы?». Я ответила коротко: «Мама так решила». Лиза знала мою маму. Спорить не стала.
Вечером я сидела на чемодане, пытаясь его закрыть. Молния никак не сходилась. Мама подошла, надавила коленом, застегнула. Посмотрела на меня.
— Не бойся.
— Я не боюсь, — соврала я.
— Боишься, — вздохнула мама. — И правильно. Новое место — это страшно. Но ты справишься. Ты у меня сильная.
Я не чувствовала себя сильной. Я чувствовала себя чемоданом, который засунули в багажник автобуса без моего согласия.
Утром автобус стоял у школы. Родители толпились, махали платками, целовали своих чад. Я стояла в стороне с рюкзаком и чемоданом. Мама чмокнула меня в щёку.
— Пиши. Не пропадай.
— Ага.
Я забралась в автобус, села у окна, надела наушники. Музыку не включила — просто надела, чтобы ко мне не подходили. В окно было видно, как мама машет рукой. Я отвернулась.
Автобус тронулся. Город кончился быстро, начались поля, леса, маленькие деревни с покосившимися заборами. Четыре часа дороги. Кто-то пел песни, кто-то дрых, кто-то знакомился. Я смотрела в окно и рисовала в скетчбуке деревья. Много деревьев. Потому что больше рисовать было нечего.
Наконец автобус затормозил перед высокими коваными воротами. Надпись: «Спортивно-оздоровительный лагерь "Спутник"».
— Выходим, не толпимся, — крикнула вожатая, которая ехала с нами. Молодая, маленькая, с очень громким голосом.
Я вылезла из автобуса и замерла. Вокруг были сосны. Высоченные, шумящие, пахнущие смолой и хвоей. Воздух — будто его только что выжали из чистоты. На площадке перед главным корпусом уже стояли другие отряды. Смех, крики, кто-то бегал с мячом.
— Старший отряд! Ко мне! — заорала та самая маленькая вожатая.
Я подошла. Рядом собралось человек двадцать. Я быстро огляделась. Девочки: кто-то с идеальными ресницами, кто-то в спортивном костюме с лампасами, кто-то смотрит в телефон. Мальчики — громкие, пихающие друг друга локтями.
— Я Мила Леонтьевна, ваша вожатая, — объявила маленькая. — А это Кирилл Юрьевич. Он с вами будет заниматься спортом. Прошу любить и жаловать, но не слишком сильно.
Кирилл Юрьевич кивнул, не улыбаясь. Высокий, спокойный, бейсболка козырком назад. Он вообще не выглядел заинтересованным. Мне это почему-то понравилось.
— Сейчас заселение по комнатам, — продолжала Мила. — Список на стенде. Нашли свою фамилию — быстро и без драм переезжаете.
Я пошла к стенду. Нашла «Ника Громова, комната 207». Рядом другая фамилия — «Седова Анна».
Я поднялась на второй этаж. Коридор пах деревом и чем-то старым, как в пионерских лагерях из фильмов. Дверь 207 была приоткрыта. Я толкнула её.
На кровати у окна сидела девушка с русыми волосами. Она раскладывала вещи. Увидела меня, и её лицо расплылось в такой искренней улыбке, что я на секунду растерялась.
— Привет! Ты, наверное, моя соседка? Очень приятно! Я Аня. Будешь печенье? У меня с собой.
Она протянула пачку. Я взяла одно. Потому что отказать такой улыбке было невозможно.
— Я Ника, — сказала я.
— Ника, — повторила Аня. — Красивое имя. Давай помогу разобрать вещи.
Она спрыгнула с кровати и начала вытаскивать мои футболки из чемодана, будто мы знакомы сто лет. Я сначала растерялась, а потом как-то... расслабилась. Аня говорила без остановки — про лагерь, про прошлую смену, про местных вожатых. Но это не раздражало. Это было как тёплый плед — укутывало.
— Ты чего такая грустная? — спросила она вдруг, остановившись на полуслове.
— Я не грустная. Я...
— Ага, не грустная. Я вижу, — Аня села рядом. — Меня первый раз тоже силком отправили. Я плакала три дня. А потом втянулась. Держись меня, не пропадёшь.
Я кивнула. Потому что сказать было нечего.
За ужином Аня повела меня за свой стол. Там уже сидели двое парней. Один — белобрысый, с вечно взлохмаченными волосами и улыбкой до ушей. Второй — брюнет с голубыми глазами. Красивый той холодной красотой, от которой у девчонок внутри всё переворачивается.
— Это Филипп, — сказала Аня, и Филипп тут же чмокнул её в щёку. — Мой парень.
— А это Олег, — Аня кивнула на брюнета. — Мы с детства дружим. Он хороший, только на людях не распускает эмоции. Ты не бойся, он не кусается.
— Пока нет, — сказал Олег ровным голосом.
Не холодно. Не тепло. Просто — ровно. Ника пожала плечами. Ей было всё равно.
Пока не стало.
Ужин шёл своим чередом. Филипп что-то рассказывал, Аня смеялась, Олег молча ковырял вилкой картошку. Я рассматривала зал. Отряд был большой. Девочек — человек десять. Нормальных, как я быстро поняла, от силы пять. Остальные — те, кто смотрит свысока, те, кто громко смеётся над своими шутками, те, кто молчит и исподтишка оценивает новеньких.
С мальчиками та же история. Нормальные — и всё.
— Ты чего такая молчаливая? — спросил вдруг Олег.
Я подняла глаза. Он смотрел на меня в упор. Голубые глаза — действительно необычные.
— Я всегда такая, — ответила я.
— Привыкай, — сказал он и вернулся к картошке.
Аня переглянулась с Филиппом. Те улыбнулись, но ничего не сказали.
Ночь в лагере оказалась громкой. Кто-то кричал в коридоре, кто-то хихикал за стенкой, сверчки за окном включили концерт на полную мощность. Я лежала на своей кровати, смотрела в потолок и думала: «Месяц. Тридцать дней. Я продержусь».
Аня уже спала — ровно дышала, уткнувшись носом в подушку.
Я закрыла глаза.
Спутник. Что ж, посмотрим.