Когда желания - плут

Сквозь дым, мелькающие тела и распахнутую дверь, он увидел Её. Та самая старуха в сером. Стояла напротив трактира. Неподвижная, будто сама зима решила принять облик и застыла. Вокруг неё падали капли, огибая плащ невидимым барьером, боясь коснуться ткани. Подняла руку. Одно движение тонкого, бледного пальца — указала на него, и кровь застыла в жилах.

Сердце пропустило удар. Смерть была там. Прямо за порогом. В глазах не было жалости. Только приглашение. Обещание тишины.

Наёмник рванулся к двери, забыв про Борга, меч и боль в рёбрах. Ноги несли сами, повинуясь чутью, что сильнее контракта, сильнее гордости. Хотел броситься, упасть на колени, умолять забрать.

Но драка не отпустила. Чей-то нож, брошенный наугад в свалке, вошёл под левое ребро. Точно туда, где должно быть сердце. Наёмник споткнулся. Упал, захлёбываясь горячей медью. Не сводил взгляд с двери. Старуха медленно опустила руку. Улыбнулась едва заметно. Растворилась в дожде, будто и не было.

— Наконец-то, — прошептал он. Темнота накрыла не мягко. Резко, как мешок на голову. Потом — тишина.

Открыл глаза через час. Или два. Время потеряло счёт. Лежал среди тел, битого стекла и разлитого эля. В таверне мёртвая тишина. Выжившие разбежались. Трактирщик прятался под стойкой, виден лишь краешек грязного фартука. Рана уже затягивалась. Кожа стягивалась, розовая, пульсирующая, жадно втягивала края. Тело тянулось к жизни, что он не просил. Собирало заново, не интересуясь, хочет ли он этого.

Наёмник выругался. Грубо, хрипло. Пнул ближайший стул, тот разлетелся в щепки. Поднялся, шатаясь, направился к двери.

Из-за стойки с опаской выглянул трактирщик. Старик замер. Увидел восставшего из груды мёртвых. Рот открылся, как у рыбы на берегу.

— А… как это? — прохрипел, тыча дрожащим пальцем в грудь, где ещё торчал обломок клинка, не успевший вытолкнуться.

Наёмник поморщился. Схватил рукоять. Рванул. Кровь брызнула скупо, тут же запекаясь. Швырнул в сторону. Сталь звякнула об пол.

— Обыкновенно, — огрызнулся.

— Ты святой? — голос дрогнул. Смесь суеверного ужаса, удивления и недоверия. Смотрел, как на кладбищенский крест, что дал росток.

— Ага. Только наоборот.

Сделал шаг. Трактирщик, словно очнувшись, выпалил, не в силах сдержать любопытство, оказавшееся сильнее страха:

— Ты… Живучий Пёс из баллады «Воскрешение во имя славы»?

Названный остановился. Спина напряглась под мокрой тканью. Не обернулся, но воздух похолодел, стал тяжёлым, предгрозовым.

— Я помню того барда, — тихо отозвался. — Его язык всё ещё лежит у меня в походном мешке. Хочешь проверить?

Трактирщик вжался в дерево. Побледнел. Больше не задавал вопросов. Наёмник не стал ждать. Толкнул дверь плечом и выскочил на улицу, оставляя за собой тишину, густую, как запёкшаяся кровь.

Улица пуста. Дождь моросил, мелкий, противный. Старухи не было. Никаких следов в грязи. Ни запаха грозы, ни полыни. Только дорога, превратившаяся в бесформенную жижу.

Попытка новой встречи провалилась. Смерть вернулась, но забрала другого. Того чудака из угла, которого не коснулся ни один удар. Он увёл его смерть. Встал между ним и концом, сам того не ведая. Или ведая слишком хорошо.

— Чёртово проклятие, — пробормотал наёмник, глядя под ноги. — Даже умереть нормально не дают.

Искал конца давно. Он ускользал, как вода сквозь пальцы. Умирал в драках, падал с обрывов, болел чумой, что косила города. Но каждое утро просыпался. Целый. Здоровый. Бесконечно уставший.

Теперь, когда смерть вновь миновала, оставалось одно: вернуться к договору. Тому, к которому был равнодушен, но сулил золото. И, что важнее, новые пути встретиться с концом. Новый путь. Знал это. Поэтому спешил. Но едва оказался на улице, гнев, горячий и чёрный, поднялся из глубин, заглушая боль заживающей раны. Ударил по косяку. Дерево треснуло.

— Даже этой Смерти меня лишили! — взревел в пустоту. Голос эхом отразился от стен. — Что за люд?!

Перевёл дыхание. Дождь барабанил по капюшону. Ярость остыла, оставляя привычную решимость. Рука сама потянулась к поясу, нащупала тяжёлый мешок с золотом.

— Ладно, — прошептал, выпрямляясь. — Не хочешь забрать просто так? Заставлю тебя работать.

Эрик чистил ногти кончиком кинжала. Лезвие входило под пластину легко, выковыривая грязь и засохшую кровь. Чужую. Он даже не помнил, чью. Какой-то стражник в шатре узурпатора слишком близко подошёл, когда Эрик требовал аванс. Парень толкнул его в плечо. Через секунду уже лежал на земле, хватая ртом воздух, пока жизнь утекала в щели между досками. Парень умер. Эрик остался. Как всегда.

Он сидел на перевёрнутом ящике из-под стрел. Дерево шершавое, занозистое, но он не испытывал неудобства. Тело привыкло к стеснениям, как к собственной коже.

Напротив нервно шагал граф Морит. Выглядел хуже, чем при первой встрече. Тогда он казался хозяином положения. Сидел в кабинете, заваленном картами, пил вино из хрусталя и угрожал вечными пытками. Эрик помнил сырость, старый пергамент и страх, въевшийся в гобелены. Помнил хватку на своём запястье — потную, пахнущую дешёвыми духами. «Оживёшь — я убью тебя. Снова оживёшь — снова убью». Тогда это прозвучало как приговор. Теперь, в походном шатре, освещённом коптящей лампой, угроза была бледной тенью. Морит дрожал. Голос визгливый, как ржавая петля. Больше отчаяния, чем власти.

— Ты слушаешь меня, наёмник? — Морит остановился, резко развернулся. В глазах плескался страх, тщательно прикрытый важностью. Эрик видел его насквозь. Видел в каждом, кто платил за смерть, потому что сам был слишком слаб, чтобы убить.

Эрик поднял голову. Вытер лезвие о штанину, убрал кинжал за пояс.

— Слушаю, — голос прозвучал хрипло, будто горло забито песком, накопившимся за века. — Убить девушку. Одна. Без свидетелей. Принести голову или кольцо. Или что там у неё ценного. Мы это обсуждали.

— Не просто девушку, — Морит сделал шаг. Сапог увяз в брошенном на грязный пол ковре. — Проклятую. Ту, что без сердца. Она собирает отбросов, изгоев, бандитов. Если она дойдёт до столицы…

— Тогда ты потеряешь трон, — закончил Эрик. Воткнул кинжал в деревянную ногу стола с картами. Лезвие вошло легко, как в масло. Рукоять замерла, вибрируя от удара. — Мне всё равно, чья голова будет висеть над воротами. Плата не зависит от политики. Короли приходят и уходят, как вода в реке. Для меня разница лишь в цене контракта и вероятности не дожить до выплаты. Хотя… — Эрик усмехнулся. Уголок рта дёрнулся, обнажая зубы. — Со мной этот пункт не работает.

— Плата зависит от результата, — отрезал Морит, пытаясь вернуть тон хозяина. Бросил на стол мешок. Золото глухо звякнуло. — Половина сейчас. Половина, когда она перестанет дышать. И на этот раз без ошибок. Я слышал, ты позволил ей сбежать. Отвлёкся.

Эрик посмотрел на мешок. Весомо. Могло купить вино. Много вина. Или даже дом. Жизнь, если бы была возможность её продать. Но он не мог умереть. Золото было просто металлом. Лишним грузом, который будет звенеть при каждом шаге, напоминая, что он всё ещё здесь. Дышит. Живёт. И ещё не нашёл способа остановиться.

Вспомнил ту ночь. Дождь. Дорогу, размытую водой. Засаду. Должен был убить всех. Герцога, герцогиню и дочь. Но когда увидел её — девушку с пустыми глазами, что-то дрогнуло. Не жалость. Просто усталость. Он поймал грудью кинжал, предназначенный для неё, и отключился. Когда очнулся, её след простыл.

— Она не одна, — продолжил Морит. — С ней принц-беглец. И ещё какие-то… странные типы. Говорят, идут к ведьме из Топей.

Эрик замер. Рука, тянувшаяся срезать нить на плаще, остановилась в воздухе. Ведьма из Топей. Слухи ходили разные. Одни говорили, она дарует вечную жизнь. Другие — забирает душу. Третьи шептали, может снять любое проклятие. Эрик не хотел вечности. Жизни уже было слишком много. Она лежала на коже слоями шрамов, как пласты земли. Каждый — история чужой смерти, боли, мольбы, которую он не услышал.

— Ведьма, — повторил он. В голосе не было страха. Только усталое любопытство, вспыхнувшее впервые за годы. — И ты думаешь, девушка без сердца сможет её найти?

— Она найдёт всё, что захочет, — Морит поморщился, будто сказал что-то неприятное. — Она… неестественная. Когда смотрит, кажется, что глядишь в колодец без дна. Холодная. Как ты.

Эрик усмехнулся снова, но в этот раз смеха не было.

— Колодец без дна. Звучит как место, где можно утонуть. Или найти ответ.

— Убей её, наёмник. Не дай дойти до башни. Если договорится с ведьмой… если снимет проклятие… — Морит не договорил, но Эрик понял. Проклятая кукла пугала народ, но живая королева с армией могла вернуть трон.

— Почему? — Эрик поднялся. Суставы хрустнули. Звук громкий в тишине шатра, как ломающиеся сухие ветки. — Если она умрёт, ты успокоишься. Если дойдёт… может, ведьма сделает её нормальной. А нормальная королева лучше проклятой. Или может… — Эрик сделал паузу. В глазах мелькнуло что-то, чего Морит не смог прочитать.

Может, ведьма сможет сделать что-то со мной.

— Мне не нужна нормальная королева! — Морит ударил кулаком по столу. Кубки подпрыгнули. — Мне нужна моя корона! Ты выполнишь приказ или я найму других? Магов, палачей… Того, кто убьёт и тебя, и девчонку!

Эрик посмотрел на него спокойно. Вспомнил первую встречу. Тот же страх в глазах под маской власти. Тогда угрожал вечной болью. Теперь смертью. Ирония в том, что смерть была единственной милостью, которую Эрик мог попросить.

— Найми, — сказал он, пожимая плечами. — Посмотрим, как долго они проживут. Смогут ли сделать то, что не удалось тебе. Ты обещал пытку, Морит. Обещал убивать меня снова и снова. Но ты боишься собственной тени. Боишься девочки, вернувшейся из мёртвых. Что ты сможешь сделать со мной?

Морит побледнел. Рука дрогнула, сжалась в кулак, но не поднялась. Знал, что угроза вечной боли стала для наёмника не наказанием, а заманчивым предложением. Может, в тысячный раз боль наконец-то станет той самой, что не затянется? Может, смерть окажется окончательной?

— Убирайся, — прошипел Морит. — Пока не передумал и не отдал приказ рубить тебя на месте.

— Попробуй, — предложил Эрик.

Морит демонстративно отвернулся, уткнувшись в свитки на столе, давая понять, что разговор окончен. Эрик повернулся и вышел из шатра.

Воздух снаружи резал лёгкие. Пахло дымом, конским навозом и сырым железом. Эрик вдохнул полной грудью. Лёгкие работали исправно, сердце билось ровно. Пошёл через лагерь. Стражники косились, шептались, когда он проходил мимо. Шёпот был лучше любого приветствия.

Нашёл лошадь. Эту тоже назвал Смерть, хотя имя звучало как откровенная насмешка. Кобыла была бурой, ладной, с гладкой шерстью и крепкими ногами, ни разу не сбившимися в хромоту. В ней столько жизни, что кличка казалась ошибкой — будто он перепутал её с прежней, тощей и издыхающей. Но не стал менять. Она не требовала ласки, не рвалась без нужды, просто шла ровным, пружинистым шагом, и в её тёплом боку билось упрямое, живое тепло. Надёжная. Слишком здоровая для такого прозвища. И, может, именно поэтому — единственная, кто не давал ему забыть, что дорога ещё не кончена.

— Ну что, Смерть, — пробормотал он, поглаживая шею. Кожа под пальцами горячая, живая. Тепло обожгло холодную ладонь. — Ещё одна поездка?

Лошадь фыркнула, мотнула головой, будто согласилась. Эрик вскочил в седло. Движение привычное, отточенное тысячами битв. Не знал, куда ехать. Морит сказал «перехватить». Но где перехватывать ту, что идёт туда, где нет дорог? Где ловить ту, что ведёт собственная ненависть?

Повернул коня на запад. Туда, где сгущались тучи, где небо было ниже, а туман гуще. Туда, где на картах чернело пятно.

В груди, под рёбрами, где должно было быть сердце, заныло. Не от боли. От предчувствия, что было глубже и древнее. Словно кости помнили то, что разум забыл. Эрик приговорён к жизни. Это самое страшное наказание, которым его могли наказать боги. Если они существовали.

Дорога была долгой. Грязь засасывала копыта, ветер бил в лицо, холод проникал под одежду. Но у Эрика было время. Вечность. И он надеялся, что скоро она наконец-то закончится. Где-то на западе, за пределами карт и законов, ждёт то, чего он ждал столетиями. Тишина и покой. Смерть, которая не пройдёт сквозь него, как вода сквозь решето. А остановит его навсегда.

Тень лошади тянулась позади. Длинная и искажённая. Словно указывая на то, что он оставляет — жизнь, лагерь, золото, приказы. Весь шум. Впереди тишина. Эрик ехал в неё, как в объятия старой любовницы, которую не видел слишком долго.

Зима вступила в свои права с той неумолимой жестокостью, что бывает лишь на стыке обжитых земель и дикой пустоши. Эрик двигался на запад, прочь от вальдбергских дождей, туда, где воздух становился тоньше, а землю застилал снег. Он ненавидел этот маршрут. Ненавидел каждым дюймом своего бессмертного тела, каждой зарубцевавшейся раной, что ныла на смену погоды сильнее, чем у любого смертного. Запад хранил слишком много его боли. Это были земли, где его детские руки впервые сжали рукоять не для игры, а для убийства. Где он переплавил мальчика в солдата, а солдата — в бездушное орудие. Где он обменял честь, достоинство и веру на звон монет и возможность умереть.

Он мог выбрать наезженные тракты, где снег укатан колёсами, где пахнет горячим супом и дымом постоялых дворов. Но Эрик намеренно петлял через глухие леса и заброшенные холмы, где не было ничьих следов, кроме его собственных и копыт его кобылы. Люди тянулись к безопасным дорогам, ведущим к городам и торговле. Эрик же знал, куда ведут эти тропы. Они выводили к Лангриджу, его родной деревне на востоке, где земля помнила его шаги, или к Землям Слёз, где он потерял всё, что у него было, кроме своей проклятой жизни. Вернуться туда сейчас, когда под рёбрами ныло тёмное предчувствие, означало расковыривать старые шрамы.

Ветер дул в лицо, сухой и ледяной, неся мелкие кристаллы снега, что секли кожу, будто наждак. Эрик не щурился. Его глаза, выцветшие от времени, фиксировали ориентиры, которых не сыскать ни на одной карте. Здесь не было дорог — лишь направления, угадываемые по наклону вековых сосен, по тому, как ветер сдувает снег на подветренных склонах, по тяжёлому запаху гнили, что усиливался с каждым шагом к Топям.

Кобыла споткнулась, копыто увязло в сугробе. Эрик мягко натянул поводья, без рывка, лишь давая понять, что пора остановиться.

— Полегче, резвая, — пробормотал он. Голос прозвучал хрипло, будто давно не смазываемые петли. — Не рви поводья. Спешить некуда. Вечность никуда не убежит, а тебе ещё долго по дорогам ходить — побереги копыта.

Лошадь фыркнула, мотнула головой, стряхивая иней с гривы, и сделала следующий шаг. Эрик чувствовал её резвость через кожаные поводья, тепло тела, что передавалось ему в моменты коротких привалов. Они понимали друг друга без слов.

Он смотрел на руки, сжимавшие поводья. Кожа грубая, покрыта сетью шрамов, помнила времена старше, чем нынешние короли, что сейчас вели войны за клочки мёрзлой земли. Ему было четырнадцать, когда он впервые вонзил клинок в живого человека. Где-то здесь, на западе, в лесу, что сейчас мелькал за деревьями серой стеной. Тот человек молил о пощаде. Эрик тогда не знал такого слова. Знал только приказ. Вернувшись домой, он три дня тёр руки жёсткой щёткой, но вода стекала красной, а кожа всё равно оставалась багровой. Тогда он понял: кровь въедается глубже пор. Она становится частью тебя.

Теперь кровь была его вторым языком. Он говорил на ней бегло, без акцента.

Холод проникал под одежду, искал щели, пытался заморозить суставы, но тело отказывалось сдаваться. Оно заживало быстрее, чем мороз успевал нанести ущерб. Это было частью проклятия: он не мог заболеть, замёрзнуть насмерть или умереть от истощения. Он мог только чувствовать боль, которая накапливалась, как ил на дне заброшенного колодца.

Свернув с едва заметной тропы, углубился в лес. Снег здесь лежал нетронутым белым покрывалом, скрывающим корни и ямы, готовые свернуть шею неосторожному путнику. Эрик шагал уверенно. Он знал эту землю. Знал, где волки роют зимние логова, где медведь залёг в спячку, где человек может устроить засаду. Он был хищником, вернувшимся в свои угодья, но не ради охоты. Ради конца.

Вечером он разбил лагерь у подножия скалы, нависшей чёрной тучей. Огонь разгорался неохотно: дрова промёрзли, сырые и тяжёлые. Эрик сидел у костра, грея ладони, и смотрел на пламя. Оно плясало, меняло форму, умирало и рождалось снова. Точь-в-точь как он.

В лесной тишине каждый звук становился громче. Треск ветки, вой ветра в ущелье, дыхание лошади. И шёпот внутри его головы. Воспоминания.

Он видел лицо женщины, которую любил… сто лет назад? Пятьдесят? Время давно потеряло для него смысл. Она умерла от чумы. Он держал её за руку, пока жизнь уходила из пальцев, и молил богов забрать его вместо неё. Боги не услышали. Или услышали слишком хорошо. Даровали ему жизнь, но забрали всё, что делало её стоящей.

Он видел лица детей, которых не смог спасти на войне. Видел глаза командира, сдавшего их ради золота. Видел своё отражение в воде, что не старело, пока вокруг него всё тлело и рассыпалось в прах.

Запад был свидетелем его падения. Здесь он впервые взял золото за убийство не врага, а человека, мешавшего на дороге. Здесь он понял, что честь не греет и не останавливает меч. Здесь он стал наёмником. Эриком из Лангриджа. Тем, кто не умирает.

Он ненавидел эту землю. Но она была частью его, как шрам на скуле, как хромая нога лошади, как ноющая боль под рёбрами. Он пробовал всё, но тело восстанавливалось. Иногда быстрее, иногда медленнее. Но всегда восстанавливалось. Он был холстом, на котором смерть рисовала свои картины, но никогда не ставила точку.

Эрик поворошил угли железным прутом. Искры взметнулись к чёрному небу и погасли, не долетев до звёзд.

— Зачем я иду? — спросил он вслух.

Лошадь подняла голову, глаза блеснули в темноте.

— Чтобы умереть? — Эрик усмехнулся. Усмешка вышла сухой. — Или чтобы понять, почему не могу?

Ведьма из Топей. Слухи о ней множились. Эрику не нужна была вечность, ему нужна была точка. Финал.

Он лёг на землю, подложив под голову седло. Снег хрустнул, пробираясь сквозь плащ. Холодило спину, но тело рождало собственное тепло, отказываясь остывать. Эрик закрыл глаза.

Сон не приходил сразу. Вместо него всплывали образы. Лангридж. Горящие крыши. Крики. Вкус пепла на губах. Он видел себя юным, полным глупой веры, что мечом можно защитить слабых. Сейчас он смеялся над тем мальчишкой. Меч не защищает, он лишь отнимает.

Он перевернулся на бок, отгоняя видения, как назойливых мошек.

— Спи, — приказал он себе. — Завтра будет долгий день.

Утро наступило серым и безликим. Туман стелился по земле, поглощая горизонт. Эрик стряхнул иней с плаща, проверил подпругу и двинулся дальше. С каждым днём воздух менялся: запах чистого снега сменялся тяжёлым, сладковатым духом гнили и стоячей воды. Топи были близко.

Он пришпорил кобылу. Та неохотно придержала прыть и пошла вперёд, шаг за шагом удаляясь от земель, что помнили его молодым и честным. Снег пошёл гуще, заметая следы почти мгновенно. Через час земля забыла их вес, будто здесь никто и не проходил.

В памяти всплыл разговор в шатре узурпатора, отгоняя сонную дурь. Граф Морит нервно ходил взад-вперёд, пальцы теребили золотую цепь, а свет лампы выхватывал тени на его лице, превращая канцлера в испуганную сову.

— Она должна умереть, — бросил Морит. — София Вальдберг. Она идёт на запад. Если достигнет башни…

— Мне всё равно, чего она достигнет, — ответил Эрик. — Мне нужна плата. И обещание.

— Какое?

— Если она не умрёт от моей руки… ты найдёшь способ убить меня.

Морит замер. В его глазах мелькнул ужас перед тем, что Эрик предлагал. Смерть была табу. Даром богов. А Эрик просил её как милостыню.

— Ты хочешь смерти? — переспросил канцлер, будто спрашивал, хочет ли он чумы.

— Я хочу покоя.

— Я слышал о ведьме, — тихо сказал Морит, оглядываясь на вход в шатёр. — Говорят, она торгует судьбами. Может забрать бессмертие.

— Тогда мне не обязательно убивать девушку. Мне нужно добраться до ведьмы.

— Убей девушку, и я дам тебе карту, — Морит бросил на стол свёрток пергамента. — Она знает путь к башне. А ты… ты просто инструмент.

Эрик заставил себя вернуться в настоящее. Ветер усилился. Впереди, сквозь белую пелену, проступили очертания деревни. Вернее, того, что от неё осталось. Обгоревшие остовы, чёрные пни вместо деревьев, тишина, громче любого крика. Чума или война — неважно. Итог один. Жизнь уходила, оставляя после себя лишь грязь и пепел. Эрик не помнил этого места, а значит, мог переждать непогоду внутри.

Он загнал Смерть в сарай на окраине. Крыша местами напоминала решето, но одна стена держалась крепко. Эрик снял седло, похлопал лошадь по шее. Та тяжело вздохнула и принялась жевать сухую солому в углу, фыркая и отряхивая иней. Наёмник бросил плащ на кучу сена и сам лёг на каменный пол. Холод, неровность, жёсткость — идеально. Боль в спине отвлекала от мыслей.

Он прикрыл глаза. Тишина длилась минуты. Потом началось шуршание. Сначала Эрик решил, что это крысы. Не стал открывать глаза. Пусть грызут. Если отгрызут палец, может, тот наконец отомрёт и перестанет ныть на погоду. Он лежал неподвижно, слушая завывания ветра за стеной.

Но шуршание перешло в стук. Кто-то шаркал ногами. Высоко. Под потолком. Звук был странным: не как у человека, что ходит, скорее, тяжёлое перекатывание, будто мешок с зерном волокли по балкам.

Эрик вздохнул. Воздух вышел со свистом. Он открыл глаза. Темнота в сарае была густой, как чернила. Лишь узкая полоска света пробивалась сквозь щель в крыше, освещая танцующие в воздухе пылинки и снежную крошку.

Он сел. Кости привычно хруснули.

— Выходи, — сказал он в темноту. — Или я начну тыкать наугад. Мне не жалко. Я ничего не чувствую.

— Убирайся в преисподнюю! — голос раздался сверху. Женский. Грубый, прокуренный травами дешёвых таверн, но в интонации прорывались чёткие, выверенные звуки, словно когда-то наставница била её линейкой по рукам за неправильное произношение. — Не тыкай! Уронишь меня, демонское отродье!

Эрик прищурился. Встал и подошёл к стене, где прислонил меч. Рукоять была холодной, привычной.

— Кто там? — спросил он, вглядываясь в балки.

— Человек, чтоб его разорвало! — огрызнулась девушка. — И я хотела спать на нормальной постели, а не висеть тут, как окорок в коптильне! Клянусь всеми забытыми богами, если ты меня сейчас не снимешь, я прокляну твою родословную до седьмого колена!

Эрик перевёл взгляд на солому в углу. Сухая, жёлтая, мягкая. Идеальное место для сна. Потом поднял глаза к потолку. В тени, обхватив бревно ногами и руками, как ленивец, висел силуэт. Плащ свисал вниз, почти касаясь пола. Девушка была в грязи, волосы растрёпаны, на поясе три кинжала и тяжёлый мешочек.

— И поэтому ты полезла на балку? — уточнил Эрик. В его голосе не было удивления. Он видел в жизни всякое: людей, что варили себя в котлах ради вечной молодости, лордов, что жевали стекло ради власти. Девушка под потолком была лишь ещё одним странником в этом сумасшедшем мире.

— Я не хотела, желчь дракона тебе в глотку! — она сплюнула вниз. Плевок упал рядом с сапогом Эрика. — Я легла на солому, закрыла глаза. Подумала: «Хочу спать, хочу мягко». И вдруг… проклятье семи преисподних. Оказалось, что я лежу на стропилах. Я хочу вниз. Но как только я хочу вниз, меня тянет вверх! Насмешка рока, слышал про такую? Или у тебя в голове одни опилки?

Эрик убрал меч в ножны. Лязг металла эхом отразился от стены.

— Проклятие? — спросил он буднично.

— Ага, — девушка попыталась переменить хватку, но нога соскользнула, и она повисла на одной руке, болтаясь в воздухе. — Хочешь чего-то — получаешь обратное. Я хочу есть — желудок сводит от голода, но еда портится. Я хочу спать — оказываюсь на потолке. Я хочу уйти от разбойников — становлюсь их атаманом. Я хочу быть леди, чтоб их всех разразило, — она выругалась снова, на этот раз тише, но сочнее, — а мир делает из меня грубую скотину.

Эрик кивнул. Подошёл к соломе и сел. Сухая трава громко хрустнула.

— Меня зовут Эрик.

— Мне плевать на твоё имя, — отрезала она. — Зови меня Кэс. А лучше «Перевертыш», как все остальные.

— Кэс, — повторил он. — Слушай, Кэс, ты можешь помочь мне подняться?

— Как, мать твою? — она вытерла нос рукавом, оставляя грязную полосу на лице. — Скажи мне, что я должна остаться здесь. Может, сработает наоборот!

Эрик посмотрел на неё. Лёгкая добыча. Он мог просто уйти. Или ударить мечом по балке. Но зачем? Она и так в ловушке. И она была проклята. Как и он.

— Знаешь, — сказал Эрик медленно, рассматривая её. — Мне нравится, как ты там висишь. Как украшение. Висюлька. Очень уютно. Тебе там должно нравиться.

— Правда? — уточнила девушка, и в голосе её появилась надежда. Эрику стало слегка совестно. Но лишь немного.

— Нет. Надеюсь, ты упадёшь и свернёшь себе шею, — усмехнулся он.

— Да чтоб твои мечи ржавели, а кони дохли! — взвизгнула Кэс. — Надеюсь, ты сгниёшь заживо, и черти будут использовать твою кожу для барабанов!

Раздался глухой удар. Кэс рухнула на солому, подняла облако пыли и сена. Она поднялась, отряхнулась, сплюнула ещё раз, на этот раз мимо. На лице застыло выражение облегчения, смешанного с глубокой обидой.

— Грубиян, — пробормотала она, вытирая грязь с лица. — Хам неотёсанный.

— Работает, — констатировал Эрик. Он снова лёг на пол, подложив руки под голову, и закрыл глаза, будто разговор был окончен. — Спи. Только не лезь на потолок, там балки гнилые.

Кэс замерла, опускаясь на корточки. Что-то в его голосе, в этой усталой уверенности, щёлкнуло в памяти, как спусковой крючок. Она прищурилась, всматриваясь в его лицо при тусклом свете, пробивающемся сквозь щели. Шрамы, усталые глаза и та странная, тяжёлая аура смерти, что висела вокруг него, как туман над болотом.

— Постой, — она медленно выпрямилась, рука инстинктивно потянулась к поясу. — Я тебя знаю. Ты тот полоумный с большой дороги. Тот, что зазывал смерть, как старого друга.

Эрик приоткрыл один глаз. Уголок рта дрогнул в подобии улыбки.

— А я тебя помню. Охотница. Та, что метает ножи точнее, чем смотрит.

Кэс фыркнула, но напряжение в плечах чуть спало.

— Я целилась в другую. В ту, в белом. А ты полез под лезвие.

— Я искал конца, — просто сказал Эрик. — Ты была любезна предложить его. Неудачно, правда.

— Это было невежливо, — Кэс сделала шаг ближе. В глазах зажёгся опасный огонёк. — Бросаться на чужие кинжалы без спроса. Дурной тон.

Эрик медленно сел, опираясь на локоть. Полез за пазуху. Кэс напряглась, но он достал лишь небольшой свёрток ткани. Развернул. На ладони блеснул клинок. Её кинжал. Тот самый, что она метнула в него месяц назад. Тот, что должен был убить, но лишь застрял в его бессмертии, оставшись у него как сувенир.

— Твоя зубочистка ещё у меня, — Эрик покрутил кинжал в пальцах, лезвие опасно блеснуло. — Хочешь, я верну её тебе так же, как получил? Прямо в сердце? Обещаю, будет быстрее.

Кэс не отшатнулась. Лишь приподняла бровь, словно он предложил ей чашку чая, а не внезапную смерть.

— Боюсь, это не сработает. Я заметила, что ты слишком крепко держишься за эту жизнь. Даже когда пытаешься её отпустить.

— Я не держусь, — Эрик вздохнул и протянул ей кинжал, рукоятью вперёд. — Я просто жду, когда она сама отстанет.

Кэс посмотрела на кинжал, потом на него. Не взяла сразу.

— Что я тебе сделала вообще? — спросил Эрик. В его голосе прозвучала настоящая обида, смешанная с усталостью. — Не очень-то вежливо убивать простого парня и бросать его на дороге. Даже оружие не забрала. Это как плюнуть и не извиниться.

Кэс вдруг улыбнулась. Не хищной улыбкой бандитки, а чем-то более живым, человеческим. Она сделала шаг вперёд, присела в глубоком, преувеличенно придворном реверансе, словно они стояли в бальном зале, а не в грязной заброшенной хижине.

— Прошу меня простить, господин, — её голос звенел иронией. — Если бы знала, что вам есть большое дело до того, от кого умереть и что станет с вашим бренным телом, была бы более обходительной. Принесла бы цветов. Или хотя бы забрала кинжал, чтобы вы не поранились. Но, как я вижу, смерть вообще не для тебя. Она тебя избегает, как чумного пса.

— Взаимно, — Эрик кивнул, принимая игру. — Я тоже заметил, что твои желания работают наоборот. Хотела убить — спасла. Хотела украсть — потеряла. Мы с тобой как два зеркала, поставленные друг напротив друга. Бесконечное отражение неудач.

Кэс наконец взяла кинжал. Пальцы скользнули по рукояти, привычно, уютно.

— Значит, мы квиты? Я тебя не убила, ты меня не сдал страже.

— Квиты, — Эрик снова лёг, закрывая глаза. — Но завтра идём в одну сторону. К Топям.

Кэс замерла, сжимая кинжал.

— К ведьме?

— К ведьме, — подтвердил Эрик. — Мне нужно кое-что спросить. Тебе, полагаю, тоже.

— Я не хочу к ведьме, — буркнула Кэс.

— Отлично. Значит, точно попадём к ней, — с лёгкой улыбкой заметил Эрик. Поднялся, точно что-то припомнил. — Перевертыш. О тебе та легенда: «Та, чьи желания лгут»?

— Ага.

— Я думал, это сказки пьяниц. Чтобы пугать детей перед сном.

— Вот именно, — Кэс усмехнулась криво. — Сказки. Только мне от этих сказок жить тошно. Я хотела шёлк вышивать да пряжу прясть, а меня в разбойники записали. Я хотела любви, а меня боятся, как чумы. Я хотела говорить мягко, а язык сам плетёт кружева из оскорблений.

— И ты меня зовёшь полоумным, когда тебе самой до нормальной далековато. Ты странная, — рассудил Эрик.

— Я проклятая, — поправила Кэс. — Это хуже. Быть странным — это выбор. Быть проклятым — это приговор. И знаешь что? Я ненавижу этот приговор. Я ненавижу эту погоду, эту солому и тебя, в частности. Ты выглядишь как человек, который уже умер, но забыл лечь в могилу.

— Взаимно, — парировал Эрик, возвращаясь в прежнее положение.

— Может, она нас обоих убьёт? — с надеждой спросила Кэс, перебираясь к стене напротив него.

— Меня — вряд ли, — Эрик зевнул. Звук был похож на скрежет камня. — А тебя… зависит от настроения.

— Тогда я пойду первой, — решила Кэс. — Вдруг она решит, что ты слишком назойливый, и отдаст предпочтение мне.

Кэс устроилась поудобнее, достала из кармана тряпку и начала чистить ногти тем же ножом. Движения были резкими, мужскими. Но пальцы оставались тонкими, а запястья — изящными, немой аргумент в пользу её прошлой жизни.

— Ты наёмник? — спросила она, не поднимая глаз.

— Убийца.

— Кого убиваешь?

— Кого наняли. Сейчас ищу ту девушку в белом.

— Я видела её, — вдруг выпалила Кэс. Она очень не хотела выдавать Софию. Значит, по закону проклятья, выложит всю правду. — Мы пересеклись с ней в пути позавчера.

Эрик открыл глаза.

— Спасибо. — Он полежал немного, рассматривая почерневшие балки. Разные мысли проплыли в его голове единым потоком, но ни одна не зацепила достаточно, чтобы задержать её. Эрик вновь прикрыл глаза. — Спи, разбойница, — пробормотал он. Давно в его голосе не было стали, только усталое согласие. — Утро вечера мудренее. Даже для бессмертных и проклятых.

— Договорились, — Кэс легла на солому. Она закрыла глаза. — Только не говори мне, что здесь удобно.

— Здесь удобно, — тут же сказал Эрик.

Кэс сразу же съехала на пол. Ударилась бедром.

— Чёрт, — выругалась она в темноту. — Сукин сын. Чтоб тебе икать всю жизнь.

Эрик усмехнулся. Никогда ему не хотелось умереть прямо сейчас. Хотя бы до утра.

— Спи, Кэс. Завтра долгая дорога.

— Ага, — пробормала она. — Надеюсь, мы заблудимся.

— Обязательно заблудимся, — пообещал Эрик.

Они замолчали. Огонь в импровизированном очаге догорал, отбрасывая длинные, дрожащие тени на стены. Два человека, два проклятия. Две противоположности, что притягивались, как железо к камню. Кэс слушала его ровное дыхание — дыхание человека, который не боится уснуть и не проснуться. Эрик слушал её тихие вздохи — дыхание женщины, что боится, как бы её желания снова всё не испортили.

Ночь была холодной, но у стены было тепло. Редкое явление — ни один из них не чувствовал себя одиноким в этой тишине. Они были разными сторонами одной монеты, брошенной судьбой на грязную дорогу. И пока монета не упала, им оставалось лишь ехать дальше.

Утро пришло серым и холодным, будто небо забыло, как светить, и просто механически исполняло обязанность, разливая над землёй тусклый, выцветший свет. Ночной дождь сменился мелкой, липкой моросью, которая не мочила, а обволакивала, проникая в ткань, кости, в самую суть вещей. Эрик проснулся первым — не из дисциплины, из привычки. Его тело давно перестало спрашивать разрешения на пробуждение. Он поднялся, суставы отозвались сухим треском, похожим на ломающиеся ветки. В углу на соломе спала Кэс. Свернувшись калачиком, она дышала ровно и тихо, так что Эрик на мгновение замер, проверяя, не перепутал ли он спящую с мёртвой. Но грудь под грубой тканью поднималась и опускалась. Она была жива. Пока что.

Он достал из седельной сумки краюху хлеба. Корка почернела от сырости, мякиш закис, пах временем и сырым подвалом. Эрик разломил её пополам. Себе оставил одну часть, вторую положил рядом с девушкой.

— Вставай, — сказал он.

Кэс открыла глаза. Сонная муть быстро сменилась привычной остротой. Она посмотрела на хлеб, потом на него.

— Я не хочу завтракать, — отозвалась она. В голосе не было каприза, только глухая усталость.

— Ешь. — В его тоне не было приказа, но был вес, от которого спорить не хотелось. — Иначе ветер сдует тебя с седла. А тащить тебя на себе я не собираюсь.

Кэс фыркнула, но взяла хлеб. Откусила. Корка скрипела на зубах, крошилась сухой пылью.

— Вкусно, — сказала она сквозь слёзы, выступившие от усилий, что приходилось прикладывать для разжёвывания окаменевшей муки. — Хоть бы сдох этот хлеб. Превратился в булыжник в твоём желудке.

— Ври лучше, — Эрик уже накидывал попону на спину клячи, ловко затягивая подпругу. — Говори, что хочешь, чтобы он застрял у тебя в горле.

— Надеюсь, так и будет.

— Не застрянет.

— Откуда знаешь?

— Потому что ты этого хочешь.

Кэс повертела хлеб в руках, оценила на вес. На вид им запросто можно было пробить череп.

— Ешь, — бросил Эрик. — Он застрянет в моём.

Они выбрались на тракт. Мир вокруг выцвел, будто кто-то смыл краски грязной водой. Деревня, где они ночевали, была мертва: окна заколочены досками, из труб не вьётся дым, собаки не лают. Люди здесь понимали, что происходит на западе. Они знали: там, где обрываются карты, начинается земля, не любящая свидетелей.

— Нам туда, — Эрик кивнул в сторону тяжёлого, неподвижного неба.

Кэс натянула поводья, заставляя свою кобылу остановиться, и неловко ёрзнула в седле.

— Мне нужно отойти в кусты, — бросила она, избегая его взгляда. — Справить малую нужду.

Наёмник лишь фыркнул, поправляя сбрую.

— Иди, не задерживай отряд.

Она спешилась, но прежде чем уйти в заросли сухого терновника, обернулась с предупреждающим прищуром.

— И не смотри. Это не подобает леди.

Эрик лениво откинулся в седле, скрестив руки на груди.

— Я уже видел, как ты чистишь окровавленный клинок, Кэс. Вид твоих коленей меня ничуть не шокирует.

Девушка вспыхнула, но гордо вскинула подбородок, плотнее запахивая плащ.

— Всё равно отвернись. Есть вещи, которые леди не делает на глазах у других.

Он усмехнулся, в его глазах мелькнул знакомый циничный огонёк.

— Ты бандитка, Кэс. И не делай вид, что это не так.

Она уже отходила в сторону, но бросила через плечо, стараясь сохранить достоинство:

— Я благородная бандитка. Между нами есть существенная разница.

Эрик проводил её взглядом, пока она не скрылась за ветками, а затем вернулся к осмотру дороги.

— Для кустов нет, — пробормотал он себе под нос.

Час ехали молча. Лошади вязли в грязи, туман обнимал ноги животных, скрывая дорогу. Эрик смотрел на спину Кэс. Она сидела в седле прямо, но плечи были напряжены, как струны. Она боялась. Но не его — от резких движений не вздрагивала.

— Каждую ночь я боюсь засыпать, — заговорила она вдруг, не оборачиваясь. Ветер подхватил слова, делая их тихими, почти шёпотом. — Вдруг проснусь в другой части света. Или замужем за каким-нибудь уродом с тремя глазами.

Эрик хмыкнул. Звук вышел сухим, без тени веселья.

— Послушай, Кэс. Чего ты хочешь на самом деле? Не того, что получается. А того, что прячется внутри. О чём боишься даже подумать вслух.

Кэс помолчала. В тумане слышно, как скрипнула кожа седла, как она поправила поводья.

— Я хочу домой, — тихо сказала она. Голос потерял привычную грубость, обнажив боль, которую она обычно прятала за цинизмом и руганью. — У меня был маленький дом с садом у окна. Я хотела печь хлеб. Выйти замуж за того, кто будет открывать передо мной двери, а не шарахаться в сторону, словно я заразная. Иметь детей. Быть… мягкой. Чтобы родители были живы.

Эрик сжал поводья. Он знал эту боль. Не такую, но похожую. Боль по утраченному, что никогда не вернётся.

— И что вышло?

— Вышло…? Я стала разбойницей, потому что не хотела. Хотела уйти в монастырь — он сгорел. Хотела торговать — корабль пошёл ко дну. Хотела быть никем — стала легендой. «Перевертыш», чтоб их всех разразило. Баллада пьяниц и предупреждение для честных людей.

— Проклятие не даёт выбора, — подметил Эрик. — Оно оставляет только результат.

— А твоё? — Кэс обернулась. В глазах читалось любопытство, смешанное с осторожностью.

— Моё не даёт конца. Я хочу остановиться. Но тело не слушает. Оно заживает, дышит, требует продолжения, когда разум кричит «хватит».

— Это хуже, — решила Кэс и отвернулась к туману. — Потому что у меня ещё есть надежда. Что однажды я захочу чего-то правильного, и оно случится. А у тебя надежды нет. У тебя только время.

Эрик промолчал. Она была права. Надежда — это роскошь для тех, кто знает, что конец неизбежен. Для него финал был мифом, сказкой, которую рассказывают детям, чтобы они не боялись темноты.

— Мы найдём ведьму, — сказал он вдруг. — И она попробует.

— А если обманет?

— Тогда я убью её.

— А если не умрёт?

— Тогда буду убивать вечно. Пока не попросит смерти.

Кэс рассмеялась. Тихо, без веселья. Звук напомнил треск льда на весенней реке.

— Ты безумец, Эрик.

— Я уставший, Кэс. Это не одно и то же. Безумие предполагает веру. У меня её нет.

Они замолчали. Туман вокруг сгустился, приобретая странный, нездоровый фиолетовый оттенок. Земля под копытами стала мягкой, пружинящей, будто шагали по гниющей плоти. Исчез запах дождя. Появился дух старых трав, болотной тины и чего-то сладкого, напоминающего ладан.

— Нас ждут, — сказала Кэс внезапно, натягивая поводья. Лошадь замерла.

— Кто? — Эрик тоже остановился. Рука легла на рукоять меча. Инстинкт, отточенный веками, завыл внутри, как зверь в клетке.

— Не знаю. Но я не хочу, чтобы нас ждали. Я хочу, чтобы дорога была пустой.

Эрик напрягся. Уловил звук. Тихий. Лязг стали о ножны. Шаги по грязи, что пытались быть бесшумными, но для него звучали как удары молота по наковальне.

Из тумана вышли трое. В плащах цвета грязи, сливающихся с ландшафтом. На нагрудниках — герб Морита. Золотой ключ на синем фоне. Наёмники. Не сборище бродяг, а профессионалы, выстроившиеся в шахматном порядке.

— Наёмник, — сказал первый. У него не было левого глаза. Повязка пропиталась старой кровью, края раны воспалились. — Ты не выполнил приказ. Морит не любит, когда его золото тратят впустую.

— Приказ изменился, — ответил Эрик. — Договор расторгнут.

— Девчонка с тобой? — второй скользнул взглядом по Кэс. Взгляд липкий, оценивающий, как у торговца, выбирающего товар. — Хозяин хочет всех свидетелей. «Перевертыш» тоже нужна живой. За её голову награда выше, чем за твою. Особенно, если принести в коробке.

Кэс улыбнулась. Не хищно, а устало, как загнанный зверь, что ещё может кусаться.

— Отправляйтесь в ад, — сказала она спокойно, вынимая кинжалы. Лезвия блеснули в тусклом свете. — И скажите своему хозяину, что корона ему жмёт на мозги. Он путает наёмников с могильщиками.

— Убейте пса, — бросил первый. — Девку не трогать.

Они бросились вперёд. Движение отработанное, синхронное. Трое против двоих. Шансы были не равны, если бы они были смертными.

Эрик выхватил меч. Движение вышло автоматическим, без мысли, без эмоции. Первый удар пришёлся ему в плечо. Клинок вошёл глубоко, до кости. Эрик не моргнул. Он почувствовал не боль, а давление, будто кто-то ткнул его кулаком. Он шагнул вперёд и ударил в ответ. Лезвие прошло сквозь грудь нападавшего, вышло из спины, забрызгав туман тёмной росой. Тот упал, захлёбываясь хрипом.

Второй замахнулся на Кэс. Она очень хотела быть раненой. Она очень хотела, чтобы он не промахнулся. Она очень хотела, чтобы его меч не сломался. Она не молила богов. Просто желала. И судьба, издеваясь, исполнила.

Её конь вдруг взбрыкнул. Неожиданно, без видимой причины. Копыто ударило наёмника в лицо. Кость хрустнула, словно сухая ветка. Он отлетел в сторону, как тряпичная кукла, и остался лежать в грязи, не шевелясь.

Третий попытался ударить Эрика в спину. Клинок сломался о его позвоночник. Звук вышел сухой, как удар по камню. Будто меч был из стекла, а кожа Эрика — из закалённой стали. Эрик развернулся и ударил рукоятью в висок. Наёмник рухнул, отключившись.

Всё вскоре закончилось. Тишина вернулась, но теперь она была тяжёлой, насыщенной запахом свежей крови и болотной сырости.

Эрик стоял над телами. Кровь текла по плечу, заливая рукав. Но рана уже затягивалась на глазах. Кожа стягивалась, мышцы срастались, оставляя лишь розовый след, который через минуту исчезнет насовсем. Кэс сидела в седле. Бледная, руки дрожали, хотя она сжимала кинжалы так, что костяшки побелели.

— Я не хотела, чтобы конь бил, — прошептала она. — Я хотела, чтобы они ушли. Чтобы просто развернулись и ушли.

— Но они не ушли, — сказал Эрик, вытирая меч о плащ убитого. — Твоё проклятие спасло нам жизнь. Оно извратило желание.

— Оно всегда спасает, — горько бросила Кэс, убирая клинки. — Ценой того, что я не контролирую ничего. Хотела быть леди — убиваю как мясник. Слова режут глубже стали. Хочу мира — получаю войну.

— В бою это полезно, — Эрик вскочил в седло. — В жизни — ад. Но мы не в жизни. Мы на дороге к ведьме. Едем. Они не последние. Морит пришлёт ещё.

— Почему?

— Потому что я жив. А он этого не понимает. Думает, что смерть — товар, который можно купить и получить гарантию.

Они поехали дальше. Туман сгущался, фиолетовый оттенок становился глубже, почти чёрным. Время потеряло смысл. Солнце не вставало, не садилось. Был только сумрак, давящий на плечи.

— Эрик, — позвала Кэс.

— Что?

— Там, у ведьмы… Если она сможет снять проклятие… Что ты будешь делать?

Эрик посмотрел на запад. Там, за горизонтом, стояла башня. Он чувствовал её кожей. Как магнит, притягивающий железо. Как последняя страница книги, которую ты читаешь слишком быстро, потому что боишься, что слов не хватит.

— Я умру, — сказал он. Просто. Без страха.

— А если нет?

— Тогда буду жить. Но это будет наказание. Хуже любого ада.

— А я?

— Ты получишь то, чего хочешь.

— А если я хочу ничего? Если я хочу просто покоя?

— Тогда ты получишь всё. Суету. Шум. Жизнь.

Кэс усмехнулась.

— Звучит как угроза.

— Это обещание, — Эрик поправил плащ.

К вечеру земля под копытами окончательно превратилась в топь. Вода чернела вокруг, неподвижная, как густое масло.

— Мы близко, — сказал Эрик.

— Я не хочу туда, — голос Кэс дрогнул.

— Знаю, — ответил он. — Поэтому мы туда попадём. Насмешка рока.

Впереди, сквозь мглу, проступил силуэт. Высокий, острый, словно игла, проткнувшая небо. Башня стояла одна, посреди болота. Без дорог. Без мостов. Без признаков жизни, кроме тусклого огонька в окне.

— Вот она, — прошептала Кэс. — Дом ведьмы.

— Дом конца, — поправил Эрик.

Они остановились у края твёрдой земли. Дальше была вода. Чёрная, неподвижная. От неё пахло древностью и тишиной.

— Как перейдём? — спросила Кэс. — Лошади утонут.

— Не знаю, — Эрик слез с коня. Поставил ногу на поверхность воды. Она была холодной, но не намочила его. Будто он ступил на невидимое стекло. Вода прогнулась под его весом, но не прорвалась. — Иди за мной.

Кэс последовала. Она очень хотела намокнуть. Она очень не хотела, чтобы вода исчезла. Поэтому вода расступалась перед её сапогами. Там, где она ступала, образовывалась сухая дорожка, которая тут же затягивалась чёрной гладью, стоило ей сделать следующий шаг.

Они шли по дну болота, как по твёрдому пути. Лошади шли за ними, фыркая, но копыта не проваливались. Это было неправильно. Противоречило законам природы. Но здесь правила диктовала не природа. Здесь хозяйкой была ведьма.