Когда желания - плут

Дождь лил уже неделю. Это была не зима Гранитхолда. Там снег ложился ровным саваном, хрустел под сапогами и скрывал изъяны мира под одеялом мёртвой тишины. Здесь же зима оборачивалась вязкой, липкой жижей. Небо не укрывало землю — оно смывало её. Копыта коня всасывались в грязь с хлюпающим звуком, похожим на последний вздох утопленника. Каждый шаг напоминал: земля не держит живых. Она лишь ждёт, когда можно будет поглотить.

Плащ насквозь промок, вода стекала по спине холодными ручьями, забивалась под ворот, холодила шею, но Мартин не чувствовал стужи. Чувствовал только усталость. Кости тяжелели, веки тёрли глаза до рези. Моргнуть — словно поднять жёрнов. Он ехал сгорбившись. Дороги не было. Только инстинкт коня, который тоже устал, тоже чуял: они заходят слишком далеко. Туда, где карты обрываются, и начинаются легенды. А легенды обычно пахнут кровью.

Он сбежал с Севера, где зима уже брала своё. Замораживала реки, запирала людей в домах, создавая иллюзию безопасности за каменными стенами. Мартину казалось: если уехать достаточно далеко, удастся убежать от видений. От образа Софии с кинжалом, от искажённого ненавистью лица отца, от королевства, которое он предал ради призрачного шанса на жизнь. Но здесь, на западе, зима была иной. Она проникала под кожу, заполняя лёгкие сыростью. Дышать стало трудом. Мартин понял: от судьбы не бегут вёрстами. Видения идут с тобой, как свинец в сапогах. Как привкус меди на языке, который не смыть водой.

На исходе десятого дня небо опустилось так низко, что казалось, тучи можно задеть кончиками пальцев. И тогда он увидел огонь. Не маяк, предупреждающий об опасности, не пожар, пожирающий прошлое. Одинокий мутный свет в окне. Жёлтый, дрожащий на ветру, словно глаз подстреленного зверя. Вывеска скрипела, издавая звук, похожий на стон умирающего. Мартин прищурился, разбирая буквы, почти стёртые дождём: «Последний Привал».

Название было слишком красноречивым, чтобы быть случайностью. Особенно если учесть, что за ним на карте простиралось огромное белое пятно. Весь запад. Картографы не наносили туда ни линий, ни знаков. Те, кто пытался, не возвращались, либо возвращались изменёнными. Белое пятно — не пустота. Угроза. Молчаливое предупреждение: дальше нет законов, королей, богов. Только Топи, туман и то, что лучше не звать по имени. Мартину было всё равно. Конь падал с ног. Ему нужно было вино и угол, где можно закрыть глаза и не видеть будущего. Хоть на одну ночь.

Он спешился у крыльца. Ноги ватные, будто он пешком прошёл полкоролевства. Конь фыркнул, замотал головой, стряхивая воду с гривы. Мартин похлопал его по шее, почувствовал дрожь мышц. Прошептал «прости», не зная, за что именно. За путь или за то, что не мог обещать возврата. Толкнул дверь. Дуб сопротивлялся, потом скрипнул и пропустил. Шаг из дождя в жар. Пахло жареным салом, мокрыми псами, дымом жжёных трав, старым деревом и пролитым элем. Лучше, чем дождь. Лучше, чем страх, преследовавший все эти дни.

Народу мало. Кто в здравом уме поедет на запад в такую погоду? Мартин усмехнулся. Он явно был не в здравом. Окинул зал: двое торговцев дремали над кружками, тяжело и хрипло дыша. У камина грел руки путник. Мартин прошёл к стойке, оставляя мокрые следы на старых половицах. Трактирщик с лицом, изборождённым глубокими морщинами, взглянул на него без интереса. Видал много беглецов. Большинство не возвращается.

— Комнату, — голос хриплый. Не говорил днями. — Вина и овса для коня.

Трактирщик кивнул, не задавая вопросов. Пока ждал вина, Мартин уловил обрывки разговора за соседним столом. Двое местных. Возможно, охотники или проводники. Говорили тихо, наклонившись друг к другу, словно боялись, что стены услышат их.

— ...за трактом начинается Тропа Отчаявшихся, — голос дрогнул, словно он произнёс запретное слово. — Ни один картограф не вернулся оттуда. Говорят, там земля ест людей.

— Это из-за ведьмы, — ответил второй. Мартин напрягся, хотя старался не слушать. Ведьмы были сказками для детей, не для принцев, бегущих от собственных видений. — Она живёт в башне, в самом сердце Топей. Говорят, снимает порчи и может даже разорвать проклятье, но заберёт взамен память.

— Или наложит новое и заберёт душу, — усмехнулся первый. — Лучше не ходить туда. Даже звери обходят стороной это белое пятно.

Мартин гнал мысли прочь. Он не искал ведьму, он искал забвения. Места, где можно спрятаться от будущего, а не изменить его. Взял кубок. Вино оказалось тёплым и кислым, обожгло горло. Боль была реальной — в отличие от видений. Выпил залпом, заполняя желудок теплом.

— Сколько за комнату?

Цена оказалась завышена. Он не стал торговаться. Золото не важно, когда нет будущего.

Лестница жалобно скрипела под каждым шагом. Комната маленькая, тёмная. Узкая кровать и окно, в котором видно только дождь. Наблюдать за ним осточертело. Закрыл ставни и лёг на кровать, не раздеваясь.

Закрыв глаза, Мартин погрузился в темноту без видений. Наконец расслабился. Может, действительно убежал? На краю карты судьба теряет свою силу? Когда сон пришёл, беспокойство вернулось. Через щель под дверью в комнату словно просочилось то самое белое пятно. Вместе с ним — холод. Оно росло, шептало имя. То, что он не хотел слышать. Имя женщины, что убьёт его. И имя другой, что обещала спасение.

Проснулся в холодном поту. На дворе была ночь. Дождь стучал в стекло, как нервные пальцы по столу. «Последний Привал» не обещал отдыха. Это было предупреждение. Дальше — только путь. Назад — к неизбежной смерти в спальне. Вперёд — в белое пятно. К той, что обещает спасение.

Знал, что выберет. Всегда выбирал путь, который видел заранее. Видел, что дорога ведёт туда, где нет карт и нет законов. Только туман и надежда. Надежда опаснее любого проклятия.

Подошёл к окну, открыл его. Воздух был спёртым. Дождь ударил в лицо — теперь он не пытался спрятаться. Хотел чувствовать холод, что-то реальное. Глянул на запад, туда, где простиралась темнота. Дождь ещё никому не помог видеть яснее. Но он знал: там начинается Тропа Отчаявшихся.

Представляя, как идёт по ней, Мартин чувствовал себя живым. Обратная дорога казалась опаснее. Хоть и предсказуема. Начертана им же самим. Ждала неминуемая смерть. Тропа не внушала доверия, но и не гарантировала гибели. Возможности не исключались, а видения молчали. Этого было достаточно, чтобы обрести решимость.

Может, это и есть лучший способ защитить семью — умереть там, где никто не найдёт тела. Не обременять могильщиков. Не оставлять за собой памяти, вины, позора для рода. Пусть думают, что сбежал. Пусть проклинают. Но не будут рыть могилу для принца, который предал корону, чтобы спасти её от себя.

Закрыл глаза и наконец уснул. В этот раз — ничего. Только тишина. Белая и чистая. Оказавшаяся страшнее любого крика.

Принц проснулся с ощущением, чуждым его костям. Несколько минут лежал неподвижно, боясь шевельнуть мизинцем, чтобы не спугнуть тишину в голове. Впервые за годы у него не было видений. Ни крови на камне, ни кинжала в руке Софии, ни фонового гула неизбежности, что обычно сопровождал сон, напоминая: будущее уже написано и ждёт своего часа. Чистый лист пергамента. Он знал: это временная передышка. Затишье перед бурей, что налетит, едва он переступит порог. Или покинет кровать. Но пока тишина была подарком.

За окном лил тот же дождь. Вязкий, серый, не умеющий становиться снегом. Но сегодня он был просто дождём. Не предзнаменованием. Просто звук. Капли по стеклу. Мартин сел. Мышцы затекли, но тело казалось лёгким. Словно с него сняли тяжёлый панцирь, который он носил так долго, что считал его частью кожи.

Утренний свет пробивался сквозь мутные стёкла, смешиваясь с дымом очага. В полумраке посетители казались тенями, оторвавшимися от стен. Народу было ещё меньше, чем вчера. Видимо, мало кто решался задерживаться в месте, которое на картах обозначали как край мира. За столом у камина сидел человек, вокруг которого всё складывалось на редкость удачно. Мартин наблюдал, попивая эль.

Путешественник задел локтем кружку. Та должна была упасть. Вместо этого скользнула по дереву и замерла на самом краю. Не пролилось ни капли. Он чиркнул кресалом по сырому полену — огонь вспыхнул с первого раза. Трактирщик, угрюмый с Мартином, как старый пёс, вдруг улыбнулся этому человеку и подложил кусок хлеба.

— Счастливое утро, — пробормотал он.

Подавальщица шла с подносом эля. Споткнулась о подол. Мартин уже видел траекторию падения, брызги, раздражение. Но путешественник едва сдвинул колено — поднос коснулся сапога и замер. Ни капли не пролилось, ни одна кружка не разбилась, ни одни штаны не промокли. Подавальщица выпрямилась, моргнула, будто сама не понимала, почему не лежит на полу. Лицо её осунулось, она поспешила удалиться, косясь на него с суеверным страхом. Будто он не человек, а оберег, который нельзя трогать голыми руками.

Странный контраст в этом унылом месте. Вокруг него словно существовала своя тихая гавань, где всё происходило так, как должно в лучших снах, а не в яви.

— Плохая погода для побега, — голос прозвучал спокойно.

Мартин обернулся. Путешественник заговорил с ним, будто читал мысли, не желая их озвучивать вслух. У него было открытое, простое лицо. В глазах не было той настороженности, что привыкли дарить ему другие. Люди чувствовали его тревогу, как сквозняк. Этот — нет. Глядел с тёплым любопытством.

— Вы со мной? — зачем-то уточнил Мартин.

— С тобой. Я говорю, плохая погода для побега, — терпеливо повторил он, будто прочитал на лице невидимые строки.

Рука Мартина инстинктивно потянулась под стол к мечу. Слова были слишком точными. Маловероятное совпадение. Незнакомец лишь улыбнулся, поднимая кружку с элем. В улыбке не было хитрости — наоборот, она казалась открытой и искренней. Пальцы ослабели, но рукоять он не отпустил.

— Кто сказал, что я бегу?

— Никто. Но люди, что едут в такую погоду без цели, либо ищут смерть, либо бегут от неё. У тебя в глазах слишком много усталости для искателя смерти. Значит, ты беглец.

Мартин расслабил плечи. Странности собеседника на этом не заканчивались: он не спровоцировал ни одного видения. В отличие от всех остальных. Здесь, на краю карты, проклятие словно ослабило хватку.

— А ты кто такой? Судья? — осведомился Мартин, смачивая горло элем.

— Адам, — представился путешественник. — Просто человек, у которого дела наконец пошли в гору.

— В такую погоду и в таком месте дела в гору? — фыркнул Мартин, присаживаясь к столу.

— Удача, — он похлопал по карману. — Нашёл кое-что. Талисман.

Достал из кармана небольшой предмет и положил на стол. Заячья лапка. Мех слипшийся, коготки пожелтевшие. Но главное — запах. От неё исходил слабый, сладковатый дух гниения, перебивший аромат жареного мяса и трав.

— Носишь дохлую лапу? — Мартин поморщился. — Это сказки для детей. Чтобы пугать нянькиных воспитанников.

— Раньше я тоже так думал, — он сделал глоток. — Бывает так: хочешь помочь человеку, а у него ломается телега. Или платишь за ужин, а девушку, что угощал, бьёт бывший любовник. Всё, к чему ни прикасаешься с добрым намерением, превращается в пепел.

Мартин слушал вполуха, больше заинтересованный элем. Путник звучал как нытик и неудачник. На севере такие не выживали.

— Типичные жалобы неудачника. Мир жесток. За добро платят злом. Я слышал эту песню тысячу раз.

— Нет. Это не мудрствование, это закон. Как поднять камень — и он упадёт на ногу. Помогаю старухе — у неё горит дом. Думал, я проклят. Что ношу в себе хворь, которая портит всё хорошее. — Он поворошил лапку пальцем. — Две недели назад я нашёл это. В таверне. Кто-то обронил. С тех пор... тишина. Помогаю — мне благодарят. Плачу — сдачу дают. Иду по дороге — дождь обходит стороной. Это работает.

— Пока воняет, — заметил Мартин. Запах густел.

— Чернеет каждый день. Забирает мою неудачу в себя. Гниёт вместо меня. Боюсь, когда превратится в пыль... всё вернётся. И даже хуже.

Мартин посмотрел на лапку. Потом на свои руки. Чистые. В голове всплыло видение: София, кинжал, кровь на белом шёлке. Слова путника перестали казаться бредом пьяного шута. Они стали тяжёлыми. Мартин узнал в них отголосок собственного проклятия, вывернутого наизнанку.

— Если найдётся такая же лапка, — медленно произнёс он, — что поможет справиться с трусостью... я готов начать драку хоть сейчас.

Путник удивлённо поднял брови. В глазах не было осуждения.

— Трусу не нужна лапка. Ему нужно убежище. Ты ведь не из тех, кто боится боли. Ты боишься чего-то другого.

Мартин горько усмехнулся. Правда была хуже лжи.

— То-то я поступил в точности как лев при виде львицы — спасался бегством, поджав хвост. Я опозорил семью. Удивляюсь, как отец не вспорол меня, как поросёнка, чтобы избавить род от пятна.

— Лев не убегает от львицы. Он отступает, когда чувствует, что её когти уже в его шкуре.

Мартин замер. Кружка застыла на полпути. Именно то, что он чувствовал. Не страх перед женщиной, а страх перед неизбежным. Перед судьбой, что использует её как клинок, а его — как ножны.

— Откуда ты...

— Просто догадка, — он пожал плечами. — Ты смотришь на женщин не как на добычу. Ты смотришь на них как на могилы. Так, о чём боязнь?

Мартин отставил кружку. Эль вдруг стал кислым. Он пригляделся к жидкости, пытаясь разглядеть, не подлил ли кто уксуса. Взглянуть в глаза путника он не захотел.

— Красива, — голос дрогнул. — Когда просто любовался ею, глаз радовался, и волнение подступало к горлу. А едва нам удалось оказаться ближе и поговорить, во взгляде отчётливо увидел свою смерть. И к горлу подступала уже горечь.

Тишина. Даже храп торговцев стих. Дождь за окном стал громче.

— Видения? — тихо спросил путник.

— Знания, — поправил Мартин с раздражением. Видения допускают ошибку. Знания — нет. — Я знаю, что случится, но не могу изменить. Вижу смерть — она приходит. Вижу пожар — дом сгорает. Разорвал помолвку. Убежал. Но я знаю: война будет. И я умру. Просто позже.

Путник нервно поворошил лапку. Она выглядела ещё чернее, чем минуту назад. Будто реагировала на тяжесть признания.

— Слышал историю. Может, брехня и пьяный бред. Но говорят, там, где карты заканчиваются... Мёртвые Топи.

— Там болотные духи и лихорадка, — отмахнулся Мартин. Это белое пятно на карте его манило и пугало одновременно.

— Говорят, там есть башня, — продолжил путник. — В башне живёт ведьма. Не та, что варит зелья для любовниц. Та, что занимается... судьбами.

— Снимает проклятия? — Мартин усмехнулся. Чудеса для детей, а не для проклятых принцев. — За сколько?

— Не знаю. Но я туда иду, — он убрал лапку. Запах наконец ослаб. — Моя удача куплена ценой гниения. А твоя смерть... может, её тоже можно откупить?

Мартин молчал. В пламени мерещились лица. Отец. София. Генералы. Требовали смерти ради политики, чести, союза. А этот парень с дохлой лапой предлагал шанс. Шанс для безумца, что казался лучшим вариантом, чем принятие гибели.

— Да нет же, я к тому... — путник запнулся, потер висок, словно мысль ускользала, как вода сквозь пальцы. — Забыл, к чему. Хмель голову дурманит. — Он моргнул, будто только что проснулся. — В общем... если тебе некуда идти. Дорога на запад опасна. Вдвоём веселее. Даже если один проклят видеть смерть, а другой — приносить неудачу.

Мартин посмотрел на него. Не увидел видений. Смотрел на человека, который верил в ведьму из сказок. Безумие. Но он вспомнил взгляд Софии. Пустой, холодный, знающий. Вспомнил слова отца: «Ты предаёшь свой дом». Предательство уже случилось. Какая теперь разница до его судьбы? Лучше умереть от рук ведьмы, если не увидит этого в своих видениях. Это будет личным подарком рока.

— На запад, — повторил Мартин. Слова прозвучали как приговор, который он вынес сам себе. — В Топи.

— Ага, — путник ободрился. — Там говорят, воздух такой густой, что демоны вязнут.

— Ты действительно веришь в эту ведьму? — уточнил Мартин, будто ответ помог бы ему самому в неё поверить.

— Верю в лапку, — он показал карман. — Она работает. Пока работает, значит, чудеса бывают. Даже гнилые.

Мартин выдохнул. Как человек, решивший сделать шаг с обрыва, надеясь, что внизу окажется вода, а не камни. Допил эль. Поднялся, ощутив, как ноги налились тяжестью. Груз королевства, который теперь ему предстояло тащить через болота.

— В путь? — путник поднялся следом. В голосе — готовность. Словно внутреннее чутьё, указывающее на запад независимо от воли идущего. — Если не передумал, пока поднимался, — шутливо ткнул он. В глазах плясали весёлые огоньки, неуместные в этом унылом месте. Казались отдельным видом магии.

Уголки губ Мартина дрогнули. Подобие улыбки, непривычной для его лица, казалось чужим. Он примерил маску человека, умеющего смеяться, и она ему подошла.

— Я бы не рисковал. Вдруг твоя удача решит, что ведьма скучна, и по пути встретим дракона, который тоже хочет снять проклятие.

Путник рассмеялся. Живой звук, заглушивший дождь. На миг создал вокруг них пузырь безопасности. Знали: лопнет, как только переступят порог.

— Драконы не носят проклятий, — сказал он, накидывая капюшон. — Они сами по себе проклятие. Ставки одинаковы.

Вышли наружу. Дождь сразу вцепился, проверяя серьёзность их намерений. Барабанил по плащам холодными пальцами, забивался за ворот. Напоминал, что мир не стал добрее. Но теперь их было двое. Пошли к конюшне. Конь Мартина, обычно нервный, стоял спокойно. Позволил путнику погладить шею. Маленькое чудо. Мартин решил не замечать. Боялся: если обратит внимание, чудо исчезнет, как сон без видений.

Мартин перевёл взгляд на лошадь путника. Исхудавшая пепельно-серая кобыла. В крупных тёмных глазах отражалась вся усталость, что она скопила за всю жизнь.

— Красивая, — удивился Мартин.

— Не моя. Удача подкинула, — ответил путник с такой простотой, словно речь шла о найденной на дороге монете.

— Да ну...

— Не веришь? — путник легко вскинулся в седло. Движение плавное, не для новичка. — Эта лошадь едва ли не подо мной выросла и погнала, не спрашивая моего мнения. Будто знала, куда нужно идти лучше, чем я сам.

— Кажется, ты и впрямь в нянькины сказки веришь, — усмехнулся Мартин. Усталое принятие абсурда.

Выехали на тракт. Тропа Отчаявшихся. Впереди только серая мгла. Топи, башня и судьба. Теперь их двое. Мартин смотрел на спину путника. Думал: возможно, он прав. Чудеса бывают. Даже гнилые. Лучше умереть в болоте, пытаясь найти спасение, чем в спальне, ожидая удара кинжала.

Пришпорил коня, догнал попутчика. Исчезли в дожде, оставив позади «Последний Привал». Последний свет обитаемых земель, последний шанс вернуться назад. Дорога за спиной размывалась, превращалась в жижу. Земля стирала следы, будто хотела забыть, что они шли туда, где не было ничего, кроме тумана и надежды. Надежды, опаснее любого проклятия.