Когда желания - плут

Шестой осколок упал в душу бродяги,
Который желал лишь одного – желать.
«Я хочу», - говорил он,
Но мир отвечал ему наоборот,
Ибо желания его стали компасом, что всегда врет.

Его дар – идти туда, куда не надо.

Ветер на большаке всегда пах одинаково: пылью, конским потом и старой кровью, въевшейся в глубокие колеи. Дождь поднимал её со дна, заставляя пахнуть железом и ржавчиной, напоминая каждому, кто ступал по этой земле, что здесь никто не остаётся навсегда. Кроме воронов да костей. Белых, вымытых до блеска, словно предупреждение тем, кто ещё верил, что может обмануть рок. Земля переваривала людей медленно, оставляя лишь то, что не гниёт.

Кэс сидела на перевёрнутом ящике из-под вина на пригорке, наблюдая за дорогой. Рядом, словно выросли из тумана, материализовались Грег и Борода. Кэс очень хотела сделать это в одиночку. Чистое зло требует уединения, как молитва, чтобы никто не видел твоей слабости перед падением. Но Грег лишь ухмыльнулся, крутя в пальцах парный кинжал, а Борода тяжело сопел, поправляя ремень топора. Они знали: куда бы она ни пошла, они последуют.

«Весёлые мертвецы» не бросают своих. Даже когда те задумывают глупости. Кэс считала название идиотским, вслух не говорила. Скажешь — завтра переименуются в «Кровавых Волков», и тогда их точно всех повесят. А ей не хотелось быть повешенной. Поэтому молчала, сжимая зубы так, что желваки ходили ходуном.

Дождь моросил мелкий, противный, забивался за воротник. Идеальная погода для засады. Внизу показалась телега, запряжённая парой кляч. Вокруг шагали шестеро стражников в королевских цветах. В клетке сидел человек в цепях. Кэс улыбнулась. Улыбка вышла кривой, хищной. Она очень хотела пустить кровь. Настоящую, горячую, которая брызнет из артерии, когда она перережет горло первому встречному. Особенно тому, в клетке. Выглядит важным. Важные любят кричать, когда умирают. Простое, чистое желание. Без подтекста, без стратегии, без надежды на выгоду. Просто кровь, крик и тишина после.

Она спустилась с холма тихо, как тень. Не желая быть замеченной. А значит, её заметили сразу.

— Стоять! — стражник выхватил меч.

Кэс метнула кинжал. Целилась в горло. Хотела видеть, как захлебнётся. Клинок сорвался с руки странно, словно кто-то толкнул её локоть изнутри. Вонзился в ногу лошади. Животное взбилось, дёрнуло телегу. Стражник, попытавшийся удержать поводья, споткнулся о корень. Упал и сам насадился на своё копьё. Захлебнулся кровью быстро, без мучений.

— Чёрт, — выругалась Кэс, выхватывая второй кинжал. Она хотела мучить, а не дарить быструю смерть через несчастный случай. Это бесило её больше, чем пугал риск быть пойманной.

В бой вступили Грег и Борода. Они не знали таких проблем. Не страдали от рока. Их насилие было прямым, честным, эффективным. Лишённым всякой издёвки высших сил. Борода рубил направо и налево. Топор звучал как мясницкий инструмент, разрубающий кости с влажным хрустом. Грег мелькал между врагами, добивая тех, кто ещё дышал. Кэс стояла посреди бойни, чувствуя себя бесполезной. Очень хотела убить пленника, чтобы не стал свидетелем. Вместо этого нога скользнула на мокрой траве, и она пнула рычаг клетки, освобождая ему ноги, вместо того чтобы ударить в спину. Это было так типично для неё, что хотелось выть от бессилия.

Бросила кинжал в замок. Хотела заклинить механизм, чтобы никто не открыл. Тогда пленник останется в ловушке и сгниёт в клетке. Клинок ударил в пружину. Замок щёлкнул, дверца отворилась со скрипом. Человек внутри поднял голову. Посмотрел на неё глазами, полными боли и шума. Поморщился, будто от удара в висок. Кэс видела: внутри его черепа что-то работало, перегруженное, как кузнечный мех.

— Ты… — заговорил он.

— Заткнись.

Хотела ударить его. Прямо сейчас. Врезать кулаком в это бледное, умное лицо. Нога снова скользнула. Вместо удара она пнула рычаг, освобождая руки. Сердито прошипела:

— Беги, идиот.

Стражники бросились на неё. Кэс хотела проиграть. Хотела, чтобы её поймали и казнили вместе с ним. Это было бы справедливо. Но двигалась как смерч. Клинки мелькали, находя щели в доспехах. Не хотела попадать — попадала. Не хотела убивать — убивала. Через несколько минут всё закончилось. На дороге лежали шесть тел. Телега горела, потому что Кэс хотела потушить огонь, но опрокинула фонарь.

— Кто ты? — впопыхах осведомился Грег, вытирая лезвие о плащ стражника.

Пленный взглянул на него. Потом на Кэс. Снова на Грега. В его взгляде не было страха. Только растерянность, словно он был узником не клетки, а собственного черепа.

— Не важно, — ответил он тихо.

— Как любезно. А ещё ряженый камзол, — фыркнул Грег.

— Не имеет значения, кто ты, когда вокруг столько оружия, которое хотели использовать против тебя, — беззлобно указала Кэс. Укол не убедил Грега перестать паясничать.

— Господин «Не важно», вы изволите остаться здесь и отведать стали, которую для вас приготовили стражники, или проедете с нами?

К этому вопросу пленный оказался учтивее. Видимо, для него это было важно. Они двинулись через лес, чтобы к ночи убраться подальше. Оставляли за спиной запах гари и сырой земли. Кэс ехала в хвосте отряда, на гнедой кобыле, которая постоянно спотыкалась. Она не любила эту лошадь, очень хотела её продать. Поэтому кобыла была лучшей в отряде: выносливой, быстрой и здоровой. Словно насмехаясь над её желаниями. Рок обладал специфическим чувством юмора, его любимая шутка: давать Кэс именно то, чего она не хочет, упакованным в красивую обёртку.

Впереди гарцевал Грег. Лидер шайки. Мужчина с амбициями короля и сообразительностью бревна. Крикнул, не оборачиваясь:

— Эй, Кэс! Хватит киснуть! Через неделю будем в городе. Сегодня пропьём всё до последней медяшки!

Кэс поморщилась. Не хотела пить. От вина болела голова. Значит, вечером её ждёт лучшее вино в таверне, и голова будет болеть так, будто внутрь засунули ежа. Огрызнулась:

— Я не кисну. Я думаю.

— О чём тут думать? — хохотнул Борода. Смех прогремел, как камнепад. — Деньги будут. Бабы будут. Жизнь хороша!

Кэс вздохнула. Жизнь была хороша. В этом и заключалась проблема. Последний месяц выдался на редкость удачным. Ограбили купеческий караван, потому что очень не хотела грабить купцов, боялась охраны. Нашли схрон с золотишком, потому что не хотела искать сокровища, считала сказками. Ели мясо каждый день, спали под крышей, мылись и даже стирали одежду. Изобилие давило на неё тяжелее, чем голод.

Решили устроить привал. Разбили костёр. Кэс очень хотела тепла. Дрова были сухие, но огонь только дымил, не желая делиться жаром. Грег и Борода сидели рядом, жевали мясо, снятое с припасов телеги, смеялись над тем, как стражники сами себя перебили. Кэс сидела чуть в стороне, держа кусок хлеба. Жевала медленно, механически, не чувствуя вкуса. Мысли были заняты произошедшим. Пленник, сидевший на обрубке рядом, нарушил тишину:

— Ты спасла меня. — Голос тихий, но в нём звенела сталь.

— Я хотела тебя убить. Понимаешь? Убить, — огрызнулась Кэс, с нескрываемой злобой воткнув нож в бревно, на котором сидела. — Но что-то пошло не так.

— Я слышу тебя, — сказал он вдруг. В его взгляде была такая усталость, словно он нёс на плечах весь мир. — Твои мысли. Они… громкие. Ты хотела меня убить, но ты меня спасла.

Кэс рассмеялась. Зло, нервно. Грег поднял бровь:

— Ты о чём это, шептун? Мысли слышишь? Может, ты колдун?

— Я Лиам Вейл, советник… был советником в Гранитхолде, — поправил пленный, протирая запястья, где остались синяки от кандалов. — Я слышал слишком много. Король решил, что мёртвый советник надёжнее живого.

— Колдун, — фыркнул Борода, отрывая кусок мяса от кости. — Слышь, Грег, а может, он нас на ведьму выведет? Говорят, в Топях одна живёт. Снимает порчу за душу.

— Ага, — поддержал Грег, скаля зубы. — Может, и тебя вылечит, Кэс. А то ты тоже вечно ноешь, что тебя прокляли. Может, это просто женское?

Кэс замерла. Воздух вокруг неё словно стал плотнее, холоднее. Она медленно повернула голову к Грегу. В её глазах было столько льда, что огонь костра казался рядом с ней холодным.

— Если ты ещё раз откроешь рот обо мне, — сказала она тихо. Голос был мягким, как бархат, скрывающий лезвие. — Я забуду, что ты мой боевой товарищ. И тебе придётся на себе прочувствовать, каково это, когда режут медленно.

Грег поднял руки, улыбка сползла с его лица:

— Ладно, ладно. Я просто пошутил.

— Не трепитесь обо мне первому встречному, — отрезала Кэс, убирая нож. — Мои проблемы — это мои проблемы.

Лиам смотрел на неё. В его голове шум стоял нестерпимый. Мысли Кэс были самыми громкими. Они были как спорящие голоса: один кричал о ненависти, другой диктовал движения рук.

— Я иду в Топи. Не за исцелением. За тишиной. Там есть кто-то, кто может забрать голоса, — поделился Лиам.

— Ведьма, — фыркнула Кэс. — Конечно. Все идут к ведьме. Как мотыльки на огонь. Только ведьма эта, говорят, питается душами.

— Лучше ведьма, чем этот шум, — Лиам прижал ладони к ушам. — Ты даже не представляешь, что такое слышать мысли каждого встречного. Знать, что друг планирует предательство. Что король боится тебя. Что жена любит другого.

— А я не знаю, что я чувствую, — тихо сказала Кэс. В этот раз в её голосе не было злости. Только пустота. — Потому что мои чувства всегда врут. Думаю, что люблю — ненавижу. Думаю, что боюсь — хочу. Я пустая оболочка, которую ветер гонит в противоположную сторону.

— Может, там, в Топях, мы оба найдём тишину, — сказал Лиам.

— Или смерть, — добавила Кэс. Она очень хотела жить. Значит, смерть была близка.

Когда еда закончилась, Грег достал грязную колоду карт. Борода начал чистить свой топор. В этом привычном шуме лагеря Кэс нашла момент для ритуала, который ни разу не пропускала за годы своего скитания. Единственное, что связывало её с той жизнью, где она была тем, кем хотела.

Достала из внутреннего кармана плаща маленький свёрток ткани, аккуратно развернула. При свете костра блеснула тонкая деревянная палочка с узорами на конце. Зубочистка, вырезанная мастером, который давно умер. Как и вся её семья. Принялась методично чистить зубы. Чувствовала, как Грег усмехается, но молчит. Они знали: это её способ сказать себе, что она ещё человек, а не просто инструмент для убийства.

— Опять за своё, леди Кассия? — хохотнул Борода наконец. В его голосе не было насмешки, только усталое принятие её странности.

— Так положено, — буднично отозвалась Кэс, не отвлекаясь от процесса. Контролировала скользящее дерево между зубами. Простой акт чистоты, как избавление от остатков пищи, ценился ею больше, чем все деньги, которыми им удавалось разжиться.

— Кем положено? — поинтересовался Лиам.

Кэс закончила. Сплюнула в огонь, где слюна сгорела с тихим шипением. Только потом подняла глаза, встретилась с его взглядом.

— В хороших домах, — неохотно отозвалась она. В этом ответе было всё, что она могла рассказать о себе, не произнося ни слова лжи. — Девочки из хороших семей всегда чистят зубы после еды. Это признак воспитания.

Борода фыркнул, наполняя рот дымом курительной смеси.

— Мы теперь в хорошем доме? Среди вороньих-то гнёзд?

— Где бы мы ни были, — Кэс убрала свёрток обратно. Прятала глубоко, словно сокровище. — Я знаю, кем я была, пока не пришлось стать той, кем не хотелось.

— Вы леди Кассия Миллфилд? — Лиам осторожно заговорил, словно ступал по тонкому льду. — Дочь графа Уильяма? Я слышал о вас… ещё десять лет назад вас рассматривали как выгодную партию для наследного принца. До того… до того, как всё случилось…

Воздух вокруг костра словно исчез. Кэс почувствовала, как кровь отливает от лица, оставляя его холодным и мёртвым. Боль вспыхнула внутри. Острее любого ножа. Память о том, кем могла стать, если не проклятье, смерть родных, не этот мир.

Кэс вскочила на ноги. В движении было столько ярости, что Грег инстинктивно отшатнулся. Лиам замер, осознавая, что перешёл черту.

— Заткнись! — угрожающе гаркнула она, готовая перейти к действиям. — Не лезь не в своё дело. Если тебе так хочется покопаться в чьей-то родословной, мы можем оставить тебя у ближайшего скриптория. Пусть монахи расскажут тебе сказки о мёртвых графах.

Лиам опустил глаза. Кэс не сжалилась. Воспоминания жгли изнутри, заставляя хотеть убежать, скрыться, исчезнуть. А значит она осталась стоять на месте. Сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони.

— И знай, что в их рассказах о графе Уильяме Миллфилд будет очень мало правды, — повторила она уже тише, но от этого не менее опасно. — Если ты ещё раз назовёшь меня леди, мне даже забывать о тебе не придётся. Я без тени сомнения покажу, насколько холодна моя сталь, когда клинок войдёт в твою глотку. Чего расселись, девочки?! — с большим нажимом продолжила. — Я как раз чувствую, что мы могли бы заночевать здесь. Поэтому нам пора в путь.

Двинулись дальше. Уже в ночи дорога привела их к трактиру «Зуб Ворона», стоявшему на перекрёстке, как паук в центре паутины. Кэс очень хотела тишины, хотела пройти мимо. Хотела спать. Поэтому когда они вошли внутрь, их встретил грохот, пьяные песни, звон кружек и такой шум, что заложило уши. Грег сразу влился в толпу, обнимаясь с торговцами. Борода уже требовал бочку эля. Кэс устроилась в углу, сжимая голову руками. Её желание покоя исполнилось наоборот, превращая ночь в адский шабаш. Лиам сел напротив, морщась от каждого звука. Для него это был не просто шум. Поток чужих желаний, грязных и липких.

Пили лучшее вино, как и предсказывал рок. На утро голова Кэс болела так, будто внутрь засунули ежа, а затем заставили скакать галопом от Пограничных Земель до Артании без остановок. Во рту остался вкус чего-то сдохшего. Кэс нехотя открыла глаза. Долго глядела в потолок, который казался слишком низким, слишком давящим. Пока невнятный шелест не привлёк внимание, вынуждая повернуть раскалывающуюся голову.

Лиам уже стоял у двери, собрав свои лохмотья. Кэс поняла, что он уходит. В её голове мелькнула предательская мысль: «Он мог стать четвёртым. Он полезен, слышит опасность. Должен остаться с нами». Как только эта мысль оформилась, как только желание утвердиться в сознании, она поняла: всё кончено. Если она хочет, чтобы он остался, рок заставит его уйти. Чтобы соблюсти баланс. Чтобы наказать её за привязанность. Попыталась распрямиться, дать знак, что застала его сборы. И испортила его план, если он намеревался уйти без прощания.

— Ты уходишь, — с трудом выдавила из себя Кэс. Голос прозвучал как ржавые петли. Пришлось откашляться, нарушить тишину.

Лиам обернулся. В его глазах не было удивления, только понимание законов этого мира.

— Ты этого хочешь? — вдруг спросил он.

— Я хочу, чтобы ты сдох, — соврала Кэс. Единственная ложь, которая могла сработать как правда в её мире. — Чтобы тебя никогда не было. Чтобы я тебя не видела.

— Я знаю, — Лиам улыбнулся. — Ты думаешь обратное. Я слышу.

— Тогда ты знаешь, если останешься, ты умрёшь, — Кэс встала, шатаясь, подошла к нему. — Потому что я захочу тебя сохранить. А всё, что я хочу сохранить, сгорает.

Лиам кивнул. На его губах тёплая улыбка обрела тень грусти.

— Тогда я уйду. Чтобы ты осталась невиновной.

— Иди к своей ведьме, — Кэс отвернулась, чтобы он не видел её глаз. — И постарайся не попасться снова. В следующий раз я не промахнусь.

— Я знаю, — Лиам открыл дверь. — Спасибо, Кэс. За всё.

Дверь закрылась. Она осталась одна в мирно спящей таверне, где Грег ещё храпел на столе, а Борода сразу после пробуждения взялся доесть чужой завтрак.

— Ушёл, сволочь, — ругался Борода. — А мы его от смерти спасли.

— Нам-то что? — усмехнулся Грег. Но в его глазах была пустота. — Мертвецам всё равно, кто рядом.

— Не всё равно, — Кэс повернулась к ним. Пытаясь пристыдить взглядом. Но её внешний облик гувернантки подпортила небрежность в волосах, делая похожей на ворону, потерявшую гнездо. — Мертвецы помнят, кто был жив вместе с ними.

Кэс достала свёрток, проверила зубочистки. Поняла, что теперь она снова единственная проклятая в их шайке. Состав «Весёлых мертвецов» остался неизменным. Это было именно то, чего она хотела вчера. Сегодня это было худшим наказанием, которое мог придумать рок.

Воспоминания о поместье Миллфилд вызывали у Кэс физическую боль. Ныло в груди каждый раз, когда запах дождя на одежде смешивался с чем-то сладким, похожим на цветущую липу. На мгновение мир становился простым и понятным. Безопасным. Как хорошо сшитое платье, что не жмёт в плечах и не тянет в подоле.

Это было на самом юге Вольных Земель. Там солнце не просто светило, а ласкало кожу, как живой организм, заинтересованный в благополучии тех, кто ходил по этой земле. Торговые пути пересекались, как артерии огромного тела, принося в дом Миллфилдов золото, пряности и ткани таких оттенков, какие на севере считались сказкой. Их дом не был крепостью с холодными стенами и узкими бойницами, через которые смотрят на мир с подозрением. Их дом был просторным поместьем из светлого камня, увитым плющом. Он менял цвет от изумрудного весной до багряного осенью. Вокруг него раскинулся сад. Кэс любила его больше, чем себя. В саду всё росло так, как должно было расти. Семена становились цветами, цветы плодами. В этом был порядок. Которого теперь не хватало в её жизни.

Отец, граф Уильям Миллфилд, был человеком, чья сила заключалась не в громком голосе или тяжёлом мече. Его сила была в спокойной уверенности того, кто знает цену своему слову. «Прибыль можно вернуть, — учил он. — Имя нельзя». Мать, графиня Роуз, пахла лавандой и тёплым тестом. Верила, что зло можно выкорчевать, как сорняк, если просто вовремя полоть грядки. Они жили далеко от шахматной партии герцогов и королей. Могли позволять себе роскошь быть просто людьми. Собирались за ужином при свечах, обсуждали погоду, цены на ткани, сорта новых роз в нижней аллее. Кассия была счастлива. Насколько может быть счастлив человек, не знающий, что счастье — лишь пауза между катастрофами.

Проклятье не пришло с грозой. Не оставило чёрного знака на небе. Оно проникло в её жизнь тихо. Как вор, который знает, где спрятаны ценности. Началось всё с желания, такого простого и чистого, что даже сейчас, спустя годы, Кэс не могла вспоминать о нём без тошноты.

Ей было шестнадцать лет. Старая яблоня никак не хотела плодоносить. Она рассматривала её, думая искренне, всем сердцем: «Пусть этот сад всегда живёт и ничто в нём не увядает». Желание защиты, сохранения красоты. Рок, что тогда уже слушал её с извращённым вниманием, кивнул. Решив, что жизнь можно сохранить только одним способом: забрав её у других.

В тот же год караваны начали ломаться. Попадали в полосы неудач, которые казались слишком закономерными, чтобы быть случайностью. Корабли тонули в штиль. Повозки теряли оси на ровной дороге. Партнёры находили причины разрывать контракты. Золото, текшее в дом рекой, стало утекать сквозь решето. Уильям старел не по дням, а по часам. Кэс очень хотела, чтобы он оставался сильным. И именно это желание, вероятно, отнимало у него силы быстрее, чем любая болезнь.

Она видела, как меняется его лицо, как глубокие морщины прорезают лоб. Как гаснет блеск в глазах, когда он изучал счета. Молилась: «Пусть справится, найдёт выход. Пусть не сдаётся». Каждая молитва становилась ударом кнута для его судьбы. Для неё «хорошо» означало катастрофу для тех, кого она любила.

Кэс верила в отца слепо, с той абсолютной верой, которая бывает только у детей, не знающих, что родители смертны и уязвимы. Думала: если желать его успеха достаточно сильно, рок не посмеет коснуться. Не понимала, что она и есть та жестокая судьба. Тот яд, что пустили в дом, не зная об этом.

Разорение не пришло постепенно. Обрушилось в один день, как крыша, подточенная древоточцами, которая держалась только до первого серьёзного ветра. Кредиторы, вчера бывшие друзьями, сегодня стояли у ворот с требованиями, которые невозможно было выполнить. Уильям закрылся в кабинете. Кэс очень хотела, чтобы он вышел, сказал, что всё решено, что это были временные трудности. Но дверь не открывалась. Когда её выбили, нашли графа висящим на балке. Верёвка была той самой, которую он использовал, чтобы подвязывать её розы.

Она не знала тогда, что это из-за неё. Что его отчаяние было усилено её желанием, чтобы он «справился». Мир решил, что единственный способ справиться с долгами, которые невозможно отдать — уйти из жизни, оставив долги неоплаченными. Осознание пришло к Кэс позже. Медленно, как холод, проникающий в кости зимой. Когда пришло — грызло изнутри, как червь, поедающий яблоко, оставляя кожуру целой.

Мать умерла вскоре после этого. Не от болезни, от тишины, воцарившейся в доме. Кэс очень хотела, чтобы они справились с этим горем. Поддержали друг друга. Чтобы мать не угасала. Поэтому мать угасла. Желание было законом, который всегда исполнялся наоборот. Когда она осталась одна в большом доме, который теперь принадлежал ростовщикам, поняла, что не может остаться. Если захочет, чтобы дом остался её, он должен сгореть.

Поджог не был местью. Это было актом отчаяния. Попыткой обмануть рок, загнавшую в угол. Стояла на холме, наблюдала за тем, как пламя пожирает светлый камень, плющ, сад. Хотела, чтобы огонь погас. Хотела закричать, чтобы спасли розы. Огонь разгорался сильнее. Пожирал прошлое, ставшее слишком тяжёлым, чтобы нести его дальше. В том огне сгорела леди Кассия Маргарет Энн Миллфилд. Осталась только Кэс. Девушка без дома, без имени и без права на желание.

Потом были годы скитаний. Пыталась сделать их нормальными. Обмануть проклятие, выбирая пути, которые казались безопасными. Сначала решила стать пекарем, потому что хлеб — жизнь. Он нужен всем. Очень хотела, чтобы её хлеб был лучшим в городе, чтобы люди любили её выпечку, чтобы у неё было своё дело. Пекарня сгорела через неделю после открытия. Хозяин сказал, что она принесла несчастье, выгнал, не заплатив ни медяка.

Ушла в монастырь. Там желания не имеют значения. Там молятся о чужих душах. Очень хотела найти покой в тишине молитв. Чтобы мысли перестали влиять на мир. Монастырь сгорел тоже. Не от огня. От чумы, которая пришла вслед за ней. Настоятельница обозвала дьяволом. Кэс знала: она просто девочка, которая хочет быть хорошей, но не может.

С каждым годом она осознавала всё глубже: не кредиторы убили отца. Не горе убило мать. Её любовь и забота. Её желание защитить сработало как яд. Вина стала её неотъемлемой частью. Как шрам, что не заживает. Возненавидела разговоры о Миллфилдах. В них всегда лгали: «Графне справился, на него навалилось слишком много. Времена стали лихими, серебро оскудело». Кэс знала: на него навалилась только она сама. Она была тем камнем, что утянул его на дно. Никогда не могла признаться вслух. Это было выше её сил. Кэс боялась, если скажет «это я убила его», мир воскресит его, чтобы продолжить её страдания. Ярость при упоминании родителей не сдерживала никогда. Не могла. Когда кто-то начинал рассказывать историю о разорённом графе, не выдержавшем давления, её глаза темнели, руки сжимались в кулаки.

Затем стала разбойницей, частью «Весёлых Мертвецов». Это было не выбором, а единственным возможным путём. Это было то, чего она не хотела. Абсолютно, глубоко, всем существом своим не хотела быть бандиткой, грабить и видеть кровь. Мир оставил её в покое, позволил жить в этой роли. Единственное желание, которое исполнилось правильно: она не хотела, поэтому это случилось.

Грег и Борода не спрашивали о прошлом. Видели, как она работает ножом. Видели, что удача всегда на их стороне, пока она рядом. Не знали, что эта удача куплена ценой её ненависти к самому процессу. Смеялись, пили, рассказывали грубые анекдоты. Кэс смеялась вместе с ними. Внутри была той девочкой в саду, которая хочет, чтобы яблоки созрели, хотя знает: они сгниют на ветке.

Носила вину в себе, как второй скелет. Иногда ночью, когда Грег храпел, а Борода курил у костра, доставала свой свёрток и чистила зубы. Действие было якорем, держало в реальности. Напоминало: она всё ещё человек. У неё есть рот, зубы, вкус, есть прошлое, где её учили опрятности. Где мать говорила: «открой рот, милая», в эти минуты не была проклятой, не была разбойницей, не была убийцей, она была просто Кассией. Делающей то, что положено делать девочкам из хороших семей.

Но утро наступало всегда. Солнце вставало, проклятие снова включалось. Теперь Кэс должна была желать, чтобы день был плохим, чтобы они не попали в засаду, чтобы у них была еда. Шептала про себя «пусть мы голодаем» — чтобы получить хлеб. «Пусть нас поймают» — чтобы остаться на свободе. Жизнь превратилась в бесконечный танец на лезвии ножа, где каждый шаг должен быть рассчитан наоборот.

Когда встречала людей, которые говорили о справедливости. О том, что добро вознаграждается, а зло наказывается, смеялась. Смех был злым. Знала правду, которая была хуже любой лжи: добро наказывает тех, кто его желает. Зло вознаграждает тех, кто его отвергает. Она была живым доказательством этого закона. Ходячим изгоем, которая должна была сгореть. Но не сгорала, потому что очень хотела сгореть.

В глубине души, там, где никто не мог слышать, даже чтец дум вроде Лиама, надеялась. Однажды встретит ведьму, которая сможет снять проклятие. Или убить её. Или сделать так, чтобы её желания наконец совпали с реальностью. Хоть на один день. Хотя на один час. Чтобы могла пожелать: отец жив. Он вышел из кабинета, сказал: «всё хорошо». Сад цветёт, мать печёт хлеб. Никто бы не умер.

Но пока шла по дороге. В пыли, в компании мертвецов, что были живы. Чистила зубы после еды. Ненавидела себя за каждое спасение, за каждое убийство, что она совершала. За каждое слово, что она говорила. Все они были ложью, которую диктовал ей рок. Пленница собственной воли, работавшей как неумолимый круговорот. Разрушала всё, к чему прикасалась. Оставляла нетронутым только то, что презирала.

Это было самое страшное наказание. Хуже смерти. Хуже ада. В аду ты страдаешь за грехи, а она страдала за добродетели, любовь и надежду. Знала: если действительно полюбит кого-то — убьёт его желанием защитить. Поэтому не позволяла себе любить. Не позволяла себе желать. Пустая оболочка, движущаяся по привычке. Только зубочистка в кармане напоминала: когда-то она была полной. Была целой и настоящей.

***

Кэс оглядела товарищей. Грязные, зубастые, довольные. «Могло быть хуже», — подумала она. И тут же почувствовала, что воздух вокруг стал тяжелее. Птицы замолкли. Ветер перестал шелестеть в кронах. Она совершила ошибку. Подумала, что может так жить. Для Кэс мысль «хочу, чтобы это продолжалось» была равносильна мысли «прошу прямо сейчас уронить на нас огромный камень».

— Стоять, — настороженно рявкнула она.

— Что? — Грег натянул поводья.

— Как-то странно пахнет, — Кэс втянула носом воздух, огляделась. Медь, пот и что-то сладковатое, как гниющие яблоки. Лес стал слишком тихим. Даже мухи перестали жужжать. — Давайте назад.

— Ты с ума сошла? — Борода оскалился. — Мы почти у тракта. Там добыча ходит.

— Я не хочу добычи. Хочу в свою нору. Есть сухари и пить воду.

— Вот и сидела бы в своей дыре, — фыркнул Грег. — А с нами пойдёшь за золотом.

За поворотом стояла карета. Тяжёлая, кованый ларь на осях, запряжённый четвёркой вороных. Дверца выбита. Вокруг неё уже месились люди: наёмники в стёганых куртках и стражники с герцогскими перевязями. Кто-то начал резню. Сталь звенела о сталь. Крики, хрип, топот. Кровь уже впитывалась в пыль, делая её липкой и тёмной.

Грег присвистнул.

— Чужие почистили охрану, осталось только подобрать кости. Кажется, сегодня мы станем знатью.

— Не надо! — возразила Кэс. — Это ловушка. Или проклятие, — последнее она проговорила одними губами.

— Это золото, девочка, — Грег выхватил меч. — В атаку!

Разбойники рванули с места. Кэс осталась сидеть на коне. Она не хотела крови. Значит, её будет по колено. Очень не хотела терять друзей. Значит, они умрут. Кэс не хотела оставаться одна. Рок любил выбирать наименьшее из зол. Обычно это было то зло, которого она боялась больше всего.

Она спешилась. Выхватила кинжалы. Не хотела убивать. Целилась в руки, ноги, в стремена. Крутилась между телами, стараясь не задеть никого смертельно. Но проклятье работало как закон: чем сильнее она отталкивала смерть, тем ближе та подходила. Клинок соскальзывал с рёбер, стрелы пролетали мимо, распарывая воздух в дюйме от щеки. Враги спотыкались о корни, натыкались на мечи соратников. Кэс двигалась сквозь бойню как призрак. Живая, потому что отчаянно хотела умереть. Неуязвимая, потому что не хотела побеждать.

Грег закричал. Ему разрубили плечо. Он тут же получил копьё в горло. Борода рухнул, простреленный тремя арбалетными болтами. Кровь хлестала на сухую землю, впитываясь мгновенно, жадно.

Кружилась в вальсе со смертью, чувствуя, как подступает тошнота. Она намеренно подставляла бок, шею, спину. В глубине души там, где даже её собственная воля боялась шептать, она умоляла: «Ударьте. Хоть один. Положите конец». Но клинки разили мимо. Стрелы ломались. Она была проклята выживать.

— Убейте меня! — крикнул кто-то в гуще свалки. Странник в потёртой броне появился из пыли, как вырвавшийся из ада. Лицо в шрамах, глаза безумные. Он не защищался. Подставлялся под удары, смеялся, когда лезвие рассекало кожу. Стражники и наёмники косились на него с ужасом. Этот человек не боялся смерти. Он её звал. Он врезался в бой, как ураган. Наёмников добивал, стражников калечил. Ему было всё равно, чья кровь оросит его меч. Но и ему, по злой иронии, не хотелось и капли крови Кэс.

Вскоре всё кончилось. Лесная поляна превратилась в бойню. Тела лошадей смешались с телами людей. Карета лежала на боку, колесо медленно вращалось, словно прощаясь с миром.

Кэс сидела на корточках посреди тишины. Она была одна. Из «Весёлых Мертвецов» не осталось никого. Она очень хотела, чтобы Грег встал. Грег лежал с открытыми глазами, в которых застыло удивление. Она очень хотела, чтобы это был сон. Но запах кишок и железа был слишком реален.

— Чёрт, — сказала она в пустоту. — Вот же сукины дети.

Она пошла к карете. Внутри никого не было. В этот же момент из-под обломков колёс послышался шорох. Кэс напряглась. Очень не хотела добивать выживших.

Из-под телеги выбралась девушка. Белое платье испачкано грязью и чужой кровью. Лицо бледное, спокойное. Никакого страха. Никаких слёз. Отряхнула подол, будто вышла из экипажа на бал, а не из мясорубки.

Девушка посмотрела на Кэс. В её глазах не было ничего. Ни мольбы, ни угрозы. Пустота.

Кэс почувствовала, как внутри закипает злоба. Не справедливая, не героическая. Просто тупая, человеческая злоба. «Почему ты? — подумала она. — Почему все мои сдохли, а ты, холодная рыба, вылезла из этой кучи?»

Она очень хотела убить эту девушку. Просто чтобы восстановить баланс. Чтобы кто-то заплатил за смерть друзей. Кэс сжала рукоять кинжала. Прицелилась. «Умри».

Кинжал сорвался с пальцев. Полетел точно в горло. Кэс улыбнулась. Наконец-то. Наконец-то её желание сработает. Наконец-то…

В этот момент из-за груды тел рывком поднялся странник. Весь в крови, но двигался легко. Он не увидел летящий кинжал ровно, пока тот не вошёл в его грудину. Глубоко. По самую рукоять. Цели достиг, но не той. Может, рок пнул его под зад, поэтому странник оказался на пути.

Он даже не поморщился. Взглянул на кинжал, торчащий из него, затем поднял глаза на Кэс. Губы тронула слабая улыбка, в которой, как показалось девушке, таилась издёвка. В уголках стекли два тонких ручейка.

— Точно в яблочко. Румяное, красное и бесполезное, как и вся… — он закашлялся, выпуская кровавое море. Глаза невольно закатились. Сам он обмяк и свалился на землю.

Кэс ещё какое-то время тупо смотрела на него, не до конца понимая, что чувствует из-за увиденного. Ей удалось прийти только к одному единому мнению — она не станет забирать кинжал. Без него ей явно не будет хуже, но если она заберёт его после такой «жертвы»… Такой, первой на её памяти, кто знает, как рок извратится над ней на сей раз.

Когда все соображения по поводу путника у неё иссякли, Кэс дёрнулась, судорожно оглядываясь по сторонам. Вспомнила о девушке. Её уже и след простыл. Девица воспользовалась шансом. Растворилась в лесу, не оставив ни звука, ни направления.

Кэс очень хотела провалиться сквозь землю. Земля осталась твёрдой. Посмотрела на тела друзей. На разбитую карету. На кровь, впитывающуюся в почву.

Очень хотела заплакать. Слёз не было. Глаза оставались сухими, как пустыня. Рок отбирал даже горе.

— Чёрт, — выругалась она снова. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Подошла к своей кобыле. Лошадь стояла целая и невредимая. Даже не вспотела.

— Ну конечно, — пробормотала Кэс, забираясь в седло. — Тебя-то зачем беречь?

Мертвецы помнят, кто был жив вместе с ними. Кэс вернулась к тому, с чего начала. Мертвы те, с кем она хотела быть рядом. С ней только гнетущие воспоминания о том времени, когда они были живы. Бесцельная жизнь, под ней кобыла, которую она не хотела, и путь в никуда по дороге без возврата.