Часть 17
Плотные блэкаут шторы со своей задачей справлялись идеально: в комнате Глеба по-прежнему царила глубокая, глухая ночь, хотя на часах, судя по всему, был уже глубокий полдень. В этой темноте время как будто потеряло свою плотность, превратившись в вязкий, теплый кисель.
Глеб проснулся первым. Он не открыл глаза сразу — просто лежал, прислушиваясь к ощущениям. Голова после вчерашнего вина была слегка тяжелой, в горле пересохло, но внутри было удивительно, непривычно спокойно. Настолько, что на секунду ему показалось, будто вся вчерашняя ночь с побегом, полем, гитарой и сумасшедшим рассветом ему просто приснилась.
Он осторожно повернул голову на подушке. Рядом, свернувшись калачиком и практически полностью утонув в его огромной черной футболке, спала Мелисса. Один её локоть забавно торчал из-под одеяла, а растрепанные светлые волосы разметались по подушке золотистым облаком. Она дышала ровно и тихо, изредка едва заметно вздрагивая во сне, как ребенок, которому снится что-то очень динамичное.
Глеб плавно, стараясь не издать ни звука, оперся на локоть и завис над ней, просто разглядывая в слабом полумраке. Без своего вечернего макияжа, без этих тяжелых шпилек и напыщенного платья она казалась совсем хрупкой. Смытая тушь оставила едва заметные тени под глазами, а на щеке отпечатался след от складки подушки. И для Глеба эта растрепанная, сонная девчонка сейчас выглядела в тысячу раз красивее, чем все глянцевые модели с обложек журналов, которых он видел сотнями.
Её правая рука лежала поверх одеяла. Тонкие пальцы были расслаблены. Лучик света, умудрившийся пробиться сквозь крошечную щель между шторами, упал точно на её ладонь, заставив серебряное кольцо-сердечко Pandora мягко блеснуть. Глеб протянул руку и очень аккуратно, едва касаясь подушечкой указательного пальца, обвел контур серебряного сердца. Мелисса что-то сонно пробормотала, дернула носом и зарылась лицом глубже в подушку, но руку не убрала.
Глеб тихо хмыкнул. Ему вдруг до безумия захотелось оставить ей что-то. Не что-то дорогое и безликое, что Геннадий пачками скупал на аукционах, чтобы откупаться от семьи, а вещь, в которой была история. Его собственная история.
Он аккуратно поднялся с кровати. Босые ноги коснулись прохладного паркета. Глеб подошел к комоду, где в кучу были свалены его привычные побрякушки — массивные перстни, браслеты и ключи от машины. Среди этого серебряного хлама он отыскал тяжелую, длинную цепочку крупного плетения, на которой висел кастомный медиатор. Этот медиатор когда-то вручил ему старый друг-ювелир: толстое серебро, слегка потертое по краям от постоянного соприкосновения со струнами на студии, с выгравированным сзади маленьким, едва заметным символом. Глеб крутил его в пальцах, вспоминая, как вчера именно этим медиатором он высекал аккорды «Клюквы» на капоте «Мерседеса».
Повернувшись к кровати, он тихо подошел к прикроватной тумбочке со стороны Мелиссы и аккуратно положил цепочку прямо на её сброшенный телефон. Серебро тихо звякнуло о стекло, но Мелисса даже не пошевелилась.
— Спи, бунтарка, — едва слышно шепнул Глеб, натягивая домашние серые штаны.
Оставив комнату погруженной во мрак, он тихо приоткрыл дверь и выскользнул в коридор.
Дом встретил его гробовой тишиной. Огромный, трехэтажный особняк сейчас напоминал вымерший замок. Горничных в этой части дома видно не было — они, наученные горьким опытом, после масштабных приемов Геннадия старались ходить на цыпочках и вообще не высовываться до востребования. Судя по плотно закрытым дверям в дальнем конце коридора, родители Мелиссы всё еще отсыпались после тяжелого марафона с инвесторами и министрами. Им явно было не до того, чтобы проверять соцсети или контролировать детей. Для них «дети» были идеальными декорациями, которые выполнили свою роль на празднике и теперь могли спокойно лежать в своих коробках.
Глеб спустился по широкой мраморной лестнице. Без вчерашнего шума и сотен гостей шаги его босых ног раздавались мягким эхом. На первом этаже пахло чистотой и утренней прохладой, клининг смыл все следы вчерашнего безумия.
Он зашел на огромную, хай-тековую кухню, которая больше напоминала лабораторию или ресторан премиум-класса: везде матовый хром, скрытые панели, сенсорные экраны и идеальный порядок. Глеб подошел к навороченной кофемашине, которая выглядела так, будто могла самостоятельно запустить ракету в космос, и нажал пару кнопок наугад. Машина в ответ издала грозное шипение, замигала красными огоньками и выдала на дисплее какую-то ошибку на немецком.
— Да чтоб тебя, — негромко выругался Глеб, стукнув ладонью по хромированной панели. — Где здесь нормальный олдскульный кофе?
Он открыл огромный холодильник, который подсветился приятным неоновым светом. Внутри было полно ресторанных закусок, полупустых контейнеров с кейтеринга и, слава богу, нашлась упаковка яиц, бекон и кусок сыра. Глеб достал всё это, нашел взглядом тяжелую дизайнерскую сковороду и водрузил её на индукционную плиту, которая тоже потребовала от него пары минут ментальной борьбы с сенсорами.
Через пять минут на кухне уже вовсю шкворчал бекон, наполняя стерильный воздух особняка нормальным, живым и домашним запахом еды. Глеб стоял у плиты, лениво помешивая лопаткой яйца и параллельно пытаясь победить кофемашину, которая продолжала плеваться паром.
В этот момент у входа на кухню послышался легкий шорох.
Глеб обернулся. Мелисса стояла, прислонившись плечом к косяку двери, и заспанными глазами смотрела на него. Она выглядела максимально забавно: его черная футболка свисала с одного плеча, обнажая ключицу, голые ноги слегка озябли от кухонного кафеля, а на шее — Глеб сразу это заметил — крупными звеньями поблескивала та самая серебряная цепочка. Тяжелый медиатор лежал ровно посредине её груди.
— Фараон, ты ли это? — хриплым от сна голосом протянула она, сладко потягиваясь. — Я думала, мне чудится запах гари, а это ты решил уничтожить кухню моего отчима.
— О, проснулась, — Глеб улыбнулся, откладывая лопатку в сторону. — Заметь, дом всё еще цел. А кофемашина просто расистка, она отказывается со мной сотрудничать. И вообще, как тебе мой подарок? Смотрю, уже примерила.
Мелисса опустила взгляд на медиатор, придерживая его пальцами, и её щеки слегка порозовели. Она подошла ближе, шлепая босыми ногами по полу, и остановилась в шаге от него.
— Он тяжелый. И пахнет твоей студией. И... спасибо, Глеб. Это лучшее, что мне дарили за все восемнадцать лет. Реально.
— Носи и не снимай, — он протянул руку, притягивая её к себе за талию. Мелисса послушно уткнулась носом в его грудь, вдыхая уже знакомый запах его кожи. — Так, ладно, бунтарка. Ты вовремя. Принимай командование, потому что я в этой космической кухне сейчас либо устрою пожар, либо останусь голодным.
Мелисса со смехом отстранилась и заглянула в сковородку.
— Так, Фараон, отойди от плиты, пока ты не превратил бекон в уголь. Твоё дело — красиво сидеть, ворчать и, так и быть, караулить тосты. С кофемашиной я сама разберусь, я знаю её секретный код.
Она ловко отодвинула его бедром, перехватила лопатку и убавила мощность плиты. Глеб послушно отступил, запрыгнул прямо на высокий кухонный остров и устроился там, свесив ноги. Ему безумно нравилось наблюдать за ней. Мелисса, которая на официальных приемах не знала, куда деть руки от волнения, здесь, наедине с ним, двигалась уверенно и легко. Она на ходу завязала волосы в небрежный пучок, по-хозяйски нарезала сыр и точным движением запустила кофемашину, которая тут же послушно заурчала, наполняя чашки густым ароматом эспрессо.
— Слушай, — Мелисса повернулась к нему, держа в руке тарелку с дышащей паром яичницей и тостами. — А родители? Ты их не видел?
— Спят как убитые, — Глеб взял у неё тарелку, ставя её между ними на мраморную столешницу острова. — Твой отчим вчера высадил столько шампанского с чиновниками, что его сейчас даже танковый дивизион не поднимет. Им вообще пофиг, что вокруг происходит. Мы для них — пройденный этап вчерашнего вечера.
— И слава богу, — вздохнула Мелисса, забираясь на остров рядом с ним и поджимая под себя ноги.
Они принялись есть прямо из одной тарелки, без всяких манер, воруя друг у друга кусочки бекона и хрустящие тосты. Мелисса то и дело тихо хихикала, вспоминая, как Глеб вчера ночью на поляне пытался изображать знатока созвездий, а Глеб в ответ пародировал манерный голос её мамы, которая полночи искала «идеальный ракурс для прессы».
Этот смех был сочным, домашним, полностью смывающим остатки вчерашнего официоза.
Когда с завтраком было покончено, Мелисса лениво отодвинула пустую тарелку и сделала глоток кофе, обхватив чашку обеими руками. Тяжелый серебряный медиатор на её шее качнулся и тихо звякнул о фарфор. Она опустила взгляд на подарок, аккуратно покрутила его в пальцах, а потом перевела глаза на Глеба.
— Слушай, Фара... — на её губах появилась хитрая улыбка. — Раз уж ты подарил мне медиатор, это как бы обязывает. Тебе не кажется, что ты просто обязан научить меня играть ту самую мелодию? Ну, чтобы инструмент не пропадал зря.
Глеб удивленно приподнял бровь, отставляя свою чашку в сторону.
— Ты хочешь освоить акустику прямо сейчас? На голодный желудок и с хмельной головой? Мел, это суровый труд, твои нежные пальцы к такому не готовы.
— Ой, не надо вот этого пафоса, Голубин! — Мелисса шутливо пихнула его ступней в бок. — Я, между прочим, в детстве целых два года ходила на музыкалку по классу фортепиано, пока мама не решила, что это немодно. Так что базу я знаю. Тащи гитару!
Глеб коротко рассмеялся, качая головой, но спорить не стал. Он спрыгнул с кухонного острова и быстрыми шагами направился в прихожую, где оставил инструмент после их ночного возвращения. Через полминуты он вернулся, держа в руках гитару из темного дерева.
— Ладно, музыкальная школа, держи, — Глеб аккуратно перекинул ремень через её плечо и вложил гриф в её левую руку.
Гитара в руках Мелиссы, которая сидела в его огромной оверсайз-футболке, смотрелась громоздко и до безумия мило. Инструмент практически полностью закрывал её хрупкое тело. Она попыталась обхватить гриф, как видела ночью, но пальцы предательски соскальзывали, а струны при первом же неуверенном ударе выдали глухой, дребезжащий звук.
— Боже, это ужасно, — Мелисса забавно сморщила нос, заливаясь смехом. — Почему у тебя это выглядело так просто, будто они сами поют?
— Потому что у меня руки больше, и я практикуюсь последние лет десять, — Глеб с теплой улыбкой подошел к ней со спины.
Он сел на кухонный остров вплотную к ней, практически обнимая её сзади и заключая в кольцо своих рук. Его грудь плотно прижалась к её спине, и Мелисса инстинктивно расслабилась, чувствуя себя под защитой этой мощной, родной стены. Глеб накрыл её маленькие ладони своими большими, татуированными руками. Его пальцы, украшенные тяжелыми серебряными перстнями, были теплыми и уверенными.
— Так, смотри, — его низкий, бархатистый голос прозвучал прямо над её ухом, отчего по коже Мелиссы тут же побежали мелкие мурашки. — Расслабь кисть. Левую руку ставь вот сюда. Первый аккорд — самый простой. Указательный палец на вторую струну, средний — на четвертую... Да, вот так. Зажимай сильнее, Мел. Должно быть немного больно, иначе звука не будет.
Мелисса послушно прижала струны, чувствуя, как металл врезается в подушечки пальцев. Глеб своей правой рукой мягко перехватил её пальцы, в которых она зажала подаренный медиатор, и плавно провел ими сверху вниз по струнам.
Бум-м-м-м...
На этот раз аккорд прозвучал чисто, глубоко и тягуче, заполняя пустое пространство стерильной хай-тековской кухни Геннадия живым, объемным звуком. Мелисса восторженно выдохнула, оборачиваясь к нему. Их лица оказались так близко, что она видела крошечные золотистые крапинки в его серых глазах.
— Вау... Получилось! — прошептала она, сияя от радости, как ребенок.
— Отлично. А теперь переходим на второй аккорд, здесь сложнее, — Глеб улыбнулся, осторожно передвигал её пальцы по грифу, помогая перестроить аккорд. — Пальцы вот сюда... И теперь снова вниз.
Они дурачились еще минут пятнадцать. Мелисса путала струны, Глеб шутливо ворчал, называя её «самой безнадежной ученицей в истории альтернативной музыки», а она в ответ нарочно задевала медиатором не те лады, вызывая жуткий скрежет и заходясь от звонкого, искреннего смеха. Глеб щекотал её за бока, заставляя бросать гитару, и они чуть не свалились с этого кухонного острова, цепляясь друг за друга и сонная пьяность окончательно сменилась абсолютным, чистым счастьем.
Постепенно их возня утихла. Глеб аккуратно забрал у неё гитару и отставил её в сторону, облокотив о край столешницы. Он снова притянул Мелиссу к себе, обнимая со спины и утыкаясь подбородком в её плечо. Его руки сошлись на её талии, поверх его же черной футболки.
Смех окончательно стих, уступая место той самой особенной, глубокой тишине, которая накрывала их каждый раз после бури эмоций. Мелисса лениво перебирала пальцами звенья цепочки на своей шее, глядя на то, как за панорамным окном кухни лениво колышутся верхушки сосен.
— Глеб... — тихо нарушила тишину она, и её голос стал непривычно серьезным.
— Что, маленькая? — он слегка повернул голову, касаясь губами её виска.
— Ты ведь понимаешь, да? Что когда они... когда Геннадий и мама проснутся, и когда всё это вчерашнее безумие уляжется... всё станет по-другому.
Глеб на секунду замер, его руки на её талии сжались чуть крепче. Он прекрасно понимал, о чем она говорит. Мир снаружи их закрытой кухни никуда не делся. Там, за стенами особняка, по-прежнему существовали жесткие контракты, безумный график его туров, грязные сплетни в СМИ и, самое главное, амбиции Геннадия, который спал и видел, как превратить жизнь Мелиссы в часть своего идеального бизнес-плана. Их вчерашний побег, их поцелуй на поляне и даже та дурацкая, искренняя история в инстаграме со вспышкой — всё это неизбежно спровоцирует мощный взрыв, как только глянец столкнется с их реальностью.
— Понимаю, Мел, — тихо ответил Глеб, и в его голосе прорезались те самые жесткие, взрослые нотки, которые появлялись, когда ему приходилось решать серьезные проблемы.
— Начнется ад. Твой отчим попытается сделать вид, что ничего не произошло, или наоборот — закрутит гайки так, что тебе дышать не дадут. Мои менеджеры будут орать, что это рушит мой образ «одинокого волка». Будет много шума, сплетен и грязи.
Мелисса вздохнула, опуская голову на его плечо. Страх перед будущим, перед грядущим скандалом, который раньше парализовал бы её, теперь почему-то казался не таким уж и страшным. Потому что внутри нее, прямо под серебряным медиатором, теперь горел мощный, непробиваемый стержень.
— Мне плевать на шум, — она развернулась в его объятиях, садясь к нему лицом и заглядывая прямо в глаза. Её голос звучал удивительно твердо. — Пусть говорят, что хотят. Пусть Геннадий устраивает свои показательные порки, пусть мама пьет валерьянку. Главное... чтобы ты не исчез. Чтобы всё то, что было ночью в поле, не оказалось просто хмельным бредом.
Глеб посмотрел на неё — серьезную, решительную, ссадившую пальцы о гитарные струны, но готовую идти до конца. В его груди разлилось такое мощное чувство гордости и нежности к этой девчонке, что у него на секунду перехватило дыхание. Он протянул руку, мягко обхватил её за затылок и притянул к себе, утыкаясь своим лбом в её лоб.
— Слушай меня сюда, Мелисса, — очень тихо, но с абсолютной, железобетонной уверенностью произнес он. — Я никуда не исчезну. Пусть этот мир катится к чертям со своими правилами. Они могут строить свои графики, контракты и биллборды, но они не имеют никакого контроля над тем, что происходит здесь. С этого момента — мы официально вместе против всего этого дерьма. Понимаешь меня? Ты и я. Одно целое. И если мой отец решит объявить войну нашей реальности, он очень сильно пожалеет, потому что воевать я умею лучше, чем писать треки.
Мелисса почувствовала, как по телу разлилась финальная, самая важная волна тепла. Этот короткий разговор, эти слова, сказанные на пустой кухне среди запаха остывающего кофе, укрепили их связь прочнее любого официального брака или контракта. Они заключили свой собственный, негласный союз, который теперь не смог бы разрушить ни один грядущий скандал.
— Понимаю, — прошептала она, чувствуя, как на губах сама собой расцветает счастливая улыбка. — Вместе против всего мира. Мне нравится этот план, Глеб.
Глеб ухмыльнулся своей привычной, дерзкой улыбкой, но глаза его оставались невероятно теплыми. Он подался вперед и медленно, со всей накопившейся нежностью, поцеловал её, закрепляя их уговор. Этот поцелуй уже не был робким, как первый в поле — он был уверенным, глубоким и спокойным. В нем было обещание, что теперь они со всем справятся вместе.