Часть 16
Звезды были огромными, яркими, не такими, как в городе через пелену смога и фонарей. Они казались настолько близкими, что, казалось, протяни руку — и пальцы обожжет ледяным космическим светом.
— Смотри, — Мелисса подняла руку, указывая пальцем куда-то вверх. — Вот то яркое созвездие... Это же Большая Медведица? Или я окончательно забыла школьную программу?
Глеб повернул голову к ней, усмехаясь. Его плечо плотно прижималось к её плечу, даря невероятное ощущение тепла и безопасности.
— Мел, если честно, я в созвездиях разбираюсь примерно так же, как Геннадий в искренней благотворительности. Для меня они все одинаковые. Просто куча светящихся точек, которые напоминают мне о том, какие мы на самом деле мелкие.
— Ну ты и романтик, конечно, — притворно вздохнула она, толкнув его локтем в бок. — Нет бы сказать что-то красивое. Например, что одна из этих звезд горит в честь меня.
— Обойдешься, — фыркнул Глеб, но тут же поймал её ладонь в свою, крепко переплетая пальцы. — Зачем тебе звезда, которая находится за миллионы световых лет и даже не греет? У тебя есть целая вселенная в виде меня, которая сидит тут в шлепках и мерзнет ради тебя. Это гораздо практичнее.
Мелисса звонко рассмеялась, и этот искренний, чистый смех разорвал ночную тишину поляны. Ей было так хорошо, как никогда. Они лежали, глядя на этот бесконечный купол, и их разговор сам собой перетек на какие-то глубокие, личные темы. Они говорили о жизни, но без того пафоса, который обычно нагоняют люди, пытаясь казаться умнее. Они снова начали шутить, пытаясь сбить эту внезапную, пронзительную серьезность, от которой у обоих сладко сжималось сердце.
— Смотри, падающая звезда! — Мелисса резко указала на небо, где на долю секунды прочертился яркий серебряный след. — Загадывай скорее!
— Уже, — ответил Глеб, не сводя с неё глаз.
— Так быстро? И что ты загадал?
— Не скажу, а то не сбудется, — ухмыльнулся он, притягивая её к себе за талию ближе. — Но подсказка: это связано с одной очень вредной девчонкой в моих кроссовках.
Они смеялись, уткнувшись друг в друга, чувствуя, как ночная прохлада уступает место первому предрассветному теплу. Весь мир вокруг них замер, фиксируя этот идеальный, чистый момент их абсолютного счастья.
Воздух стал прохладным, но после вина и искреннего смеха внутри было жарко. Мелисса в огромных кроссовках Глеба и своем вечернем платье выглядела как героиня какого-то странного артхаусного кино, а Глеб, закинув руки за голову, казался совершенно умиротворенным.
— Глеб, а ты помнишь свою первую татуировку? — Мелисса повернула голову, рассматривая его профиль в лунном свете. — Только честно, ты тогда тоже пытался выглядеть супер-крутым и пафосным?
Глеб фыркнул, и этот звук в тишине прозвучал удивительно по-доброму.
— О-о, это была катастрофа, Мел. Мне казалось, что как только на мне появится хоть капля чернил, я сразу стану голосом поколения. Я пришел в какой-то подвальный салон, трясся как осиновый лист, но делал лицо, будто я как минимум пережил три войны. А когда машинка коснулась кожи, я едва не спросил у мастера, нельзя ли сначала выпить литр валерьянки.
— Да ладно! — Мелисса звонко рассмеялась, представляя юного, испуганного Глеба. — Ты? Боялся боли?
— Я боялся, что если я вскрикну, моя карьера рэпера закончится, не начавшись, — он улыбнулся, и его глаза блеснули. — А ты? Ты же в детстве наверняка была идеальным ребенком. Платьица, бантики, «Мелиссочка, сыграй гостям на пианино».
— Если бы! — Мелисса вздохнула, прикрыв глаза. — Однажды я решила, что мне срочно нужно подстричься под каре. Самой. Одного раза не хватило! Кухонными ножницами. Одного раза не хватило! Мама чуть в обморок не упала, когда увидела меня перед важным приемом. В итоге меня побрили почти налысо, и всем говорила, что это «европейский стиль» и «манифест индивидуальности». А я просто хотела быть похожей на крутую девчонку из мультика.
— Значит, бунтарка в тебе спала долго, но проснулась громко, — Глеб придвинулся чуть ближе, так что их плечи соприкоснулись. — Знаешь, что самое смешное? Мы сейчас лежим здесь, пьем вино за бешеные деньги из стаканов, и мне это нравится больше, чем любой мой тур.
Смех постепенно стих, сменяясь той самой уютной тишиной, которая бывает только между очень близкими людьми.
— Глеб... — Мелисса замялась, перебирая пальцами травинки. — Тебе бывает страшно? Ну, по-настоящему. Не из-за охвата или хейтеров. А из-за того, что ты можешь проснуться и понять, что всё это — просто шум?
Глеб долго молчал, глядя на Млечный Путь.
— Каждый день, Мел. Каждый чертов день. Страшно стать карикатурой на самого себя. Знаешь, когда ты выходишь на сцену и кричишь о боли, а сам думаешь о том, не забыл ли ты выключить утюг или какую машину купить следующей. Это убивает. Но сегодня... когда я пел «Одним целым» и видел тебя в толпе... я впервые за долгое время почувствовал, что я не вру. Ни себе, ни людям. Ты как будто... заземляешь меня. Не даешь улететь в этот искусственный космос, где всё из пластика.
Мелисса почувствовала, как в груди разливается тепло, гораздо более сильное, чем от алкоголя.
— А я всегда думала, что я для тебя просто... ну, случайная девчонка, которая удачно вписалась в твою жизнь.
Глеб резко повернулся на бок, опираясь на локоть и нависая над ней. Его взгляд стал пронзительным, почти осязаемым.
— Случайные девчонки не заставляют меня уезжать в поля в резиновых тапках, Мелисса. И ради случайных девчонок я не краду у отца коллекционное вино. Ты — не шум. Ты — та самая мелодия, которую я пытался услышать всю жизнь, но постоянно сбивался на басы.
Они снова начали шутить, пытаясь разрядить внезапно возникшее напряжение.
— Слушай, — Мелисса ткнула его пальцем в бок, — а если завтра Геннадий узнает, он же нас обоих в монастырь сошлет. Или, что хуже, заставит нас сниматься в рекламе семейных ценностей.
— О, я уже вижу этот биллборд, — подхватил Глеб, искренне хохоча. — «Семья Голубиных: мы пьем вино в полях и не жалеем ни о чем». Он лопнет от злости, Мел. Его идеальная картинка рассыпалась сегодня в тот момент, когда ты сняла каблуки.
Они смеялись, глядя друг другу в глаза, и в какой-то момент этот смех стал тише, переходя в глубокие, прерывистые вздохи. Лицо Глеба было совсем рядом. Мелисса видела каждую черточку, каждую тень от ресниц.
— Мел... — тихо позвал он.
— Да?
— Твои восемнадцать лет начинаются слишком правильно. Давай это исправим.
Он медленно, давая ей возможность отстраниться, склонился ниже. Мелисса замерла, боясь спугнуть этот момент. И когда его губы коснулись её — сначала осторожно, почти невесомо — мир вокруг окончательно перестал существовать.
Это был её первый поцелуй. Он не был похож на сцены из фильмов с идеальным светом и музыкой. Он пах ночным полем, терпким виноградом и Глебом. Это было столкновение двух стихий: её нежности и его скрытой силы. Мелисса ответила, обхватывая его шею руками, запуская пальцы в его волосы. В этом поцелуе было всё: их ночные переписки, его защитная грубость, её страх перед будущим и их общая тайна.
Когда они наконец отстранились друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, небо на востоке уже начало светлеть, становясь нежно-серым.
— Вау, — только и смогла выдохнуть Мелисса, чувствуя, как горят губы.
— Согласен, — Глеб улыбнулся, но на этот раз без капли иронии. — Кажется, я только что проиграл этот бой. Ты официально забрала моё сердце, и, кажется, возвращать не собираешься.
— Даже не надейся, — она притянулась к нему снова, утыкаясь носом в его плечо.
Они лежали так, пока рассветные лучи не начали пробиваться сквозь туман. Впереди был сложный разговор с родителями, скандалы и, возможно, самое трудное лето в их жизни. Но сейчас, держась за руки на этой поляне, они знали: они — одно целое. И это было единственным, что имело значение.
Дорога обратно казалась совсем другой. Ночной драйв и адреналин побега сменились мягкой, тягучей меланхолией, какую приносит только правильный рассвет после безумной ночи. «Мерседес» Глеба плавно скользил по пустому загородному шоссе. Солнце еще не встало, но небо на востоке уже окрасилось в невероятные, акварельные оттенки — от нежно-розового до глубокого черничного. Плотный утренний туман полосами лежал на низинах полей, из-за чего казалось, будто машина не едет по асфальту, а плывет по облакам.
Они были пьяны. Не той тяжелой, мутной пьяностью, от которой раскалывается голова, а легкой, искрящейся. Это был хмель от коллекционного вина Геннадия, от пережитых эмоций, от холодной росы и, самое главное, от того самого первого поцелуя, который до сих пор горел на губах Мелиссы покалывающим теплом.
Глеб вел машину одной рукой, расслабленно откинувшись на кожаное сиденье. Его правая рука лежала на коробке передач, и Мелисса крепко сжимала его ладонь своей. Ее пальцы казались совсем крошечными в его большой, теплой руке, украшенной тяжелыми серебряными перстнями. Время от времени он слегка сжимал её ладонь, будто проверяя, здесь ли она, не приснилась ли ему эта сумасшедшая ночь на поляне.
— Слушай, — Мелисса тихо рассмеялась, глядя на свои ноги. На ней всё еще красовались его огромные белые кроссовки, которые забавно контрастили с подолом измятого вечернего платья. — Если нас сейчас остановит патруль, это будет финал моей светской карьеры, так и знай. Скажут: «Падчерица известного бизнесмена в нетрезвом виде угнала Глеба Фараона вместе с его обувью».
Глеб коротко хмыкнул, не отрывая взгляда от пустой дороги. В утреннем полумраке его лицо выглядело мягче, исчезла та привычная маска безразличия, которую он надевал ради отца и фанатов.
— Патруль скорее попросит автограф, Мел. И вообще, я скажу, что ты взяла меня в заложники. Угрожала мне своими шпильками и заставила петь под гитару. Против такого алиби ни один суд не устоит.
— Эй! — Мелисса шутливо пихнула его плечом. — Я была самой мирной заложницей в истории! И вообще, это ты украл вино. Я просто... ассистировала при побеге.
— Ага, ассистировала она, — Глеб поднес её ладонь к своим губам и коротко поцеловал тыльную сторону, прямо над кольцом Pandora. — Ты была главным организатором. Ты посмотрела на меня у бара так, будто у тебя там внутри личный апокалипсис случился. Я просто не мог не нажать на газ.
Мелисса улыбнулась и отвернулась к окну, подставляя лицо прохладному утреннему ветру, который врывался в салон сквозь приоткрытое стекло. Внутри нее разливалось такое абсолютное, звенящее счастье, какого она не чувствовала за все свои восемнадцать лет. Ей хотелось запомнить каждую деталь: этот запах кожаного салона, перемешанный с ароматом полевых трав, тепло руки Глеба, розовую полоску рассвета на горизонте и то, как тихо урчал мотор «Мерседеса».
Они продолжали болтать обо всем на свете, перескакивая с темы на тему. Обсуждали, как глупо выглядит светская жизнь, шутили над Артемом, который, наверное, с ног сбился, разыскивая их по особняку, и искренне, тихо смеялись. Этот смех уже не был громким, как на поляне — он был сонный, интимный, принадлежащий только им двоим в этой пустой, просыпающейся вселенной.
Когда машина свернула на знакомую подъездную дорожку к особняку, Мелисса инстинктивно сжалась, ожидая увидеть толпу охраны или разгневанных родителей. Но поместье встретило их гробовой тишиной.
Глеб выключил фары еще при подъезде к главным воротам и катился по гравию практически на холостых оборотах, чтобы не шуметь. Двор, который еще несколько часов назад напоминал бурлящий улей, теперь выглядел как декорации к фильму, съемки которого внезапно отменили.
Гостей не было. Все эти напыщенные мужчины в смокингах и женщины в бриллиантах разъехались по своим закрытым поселкам и пятизвездочным отелям. Клининговая служба уже успела проделать колоссальную работу: на территории не осталось ни одного пустого бокала, ни одной грязной тарелки. Огромную сцену, на которой Глеб еще вечером взрывал сознание гостей своим треком, полностью разобрали. Мелисса увидела лишь пустой металлический каркас, который в утреннем тумане смотрелся немного сиротливо.
Единственное, что напоминало о грандиозном празднике — это декорации. Огромные, дорогие флористические композиции из белых лилий, пионов и роз всё еще стояли вдоль аллей. Тяжелый, приторный запах увядающих цветов смешивался с чистой утренней прохладой, создавая странную, почти гипнотическую атмосферу. Пышные арки и фотозоны с золотым тиснением «Melissa 18» выглядели в утренних сумерках как памятники прошедшему тщеславию.
Глеб аккуратно припарковал машину в самой тени раскидистых деревьев, подальше от окон спальни Геннадия. Какое-то время они просто сидели в салоне, не разжимая рук.
— Ну что, принцесса, добро пожаловать обратно в замок, — тихо сказал Глеб, поворачиваясь к ней. — Готова к десантированию?
— Главное — не упасть в твоих кроссовках, — шепнула Мелисса, чувствуя, как от усталости и выпитого вина ноги становятся совсем ватными. — Они тяжелые, как гири.
— Если что, я тебя понесу, — Глеб улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Мелиссы перехватывало дыхание. — Погнали. Только тихо.
Они синхронно и очень мягко захлопнули двери машины. Мелисса переступила с ноги на ногу — кроссовки Глеба смешно шлепали по гравию, потому что были ей велики на несколько размеров. Ей приходилось забавно шаркать, чтобы они не слетели. Глеб шел рядом в своих старых резиновых тапках, выглядя максимально нелепо для парня, чьи треки штурмуют топ-чарты, но ему было абсолютно плевать.
Они подошли к боковой стеклянной двери, которая вела прямиком в малую гостиную. Обычно её закрывали на ночь, но Глеб заранее, еще до их побега, позаботился о том, чтобы оставить замок приоткрытым.
Замок тихо щелкнул. Глеб потянул ручку на себя, и дверь поддалась без единого скрипа. Они скользнули внутрь, в прохладный полумрак огромного дома. Внутри пахло чистотой, дорогим паркетом и воском — горничные уже успели навести идеальный порядок после приема.
Как только дверь за ними закрылась, Мелиссу накрыла новая волна пьяного веселья. Ей казалось невероятно смешным то, как они, два взрослых человека, крадутся по собственному дому, словно подростки, сбежавшие с уроков.
Они подошли к подножию главной мраморной лестницы. Она вела на второй этаж, где располагались спальни — их комнаты и, в самом конце коридора, огромные аппартаменты Геннадия и мамы.
— Так, — Глеб повернулся к ней, прижав указательный палец к губам. Глаза его смеялись. — Начиная с этого момента — режим полной тишины. Ступай только по ковровой дорожке, мрамор сурово скрипит под твоими «лыжами».
Мелисса прикрыла рот ладонью, чтобы не рассмеяться в голос. Шаг за шагом, держась за руки, они начали подниматься по широким ступеням. Тяжелый подол её черного платья шуршал по ковру, и этот звук в абсолютной тишине дома казался оглушительным.
— Эй-й-й, тишееее, — шепотом протянула Мелисса, не выдержав и прыснув со смеху прямо ему в плечо. Её качнуло в сторону, и Глеб тут же крепко обнял её за талию, прижимая к себе, чтобы она не потеряла равновесие. — Щас разбудим родителей... Геннадий выйдет в своем шелковом халате и устроит нам презентацию на тему «Как правильно возвращаться домой в восемнадцать лет».
— Тихо ты, бунтарка, — Глеб сам едва сдерживал смех, его плечи подрагивали. Он уткнулся носом в её взлохмаченные волосы, вдыхая их запах. — Если отец проснется, он сначала не поверит, что это мы. Решит, что в дом пробрались два очень странных грабителя. Один в бальном платье и ластах, другой в тапках.
— Ну правда, Глеб, тише! — Мелисса продолжала хихикать, чувствуя, как алкоголь приятно туманит мозг. — Представь лицо мамы. Она полночи выбирала мне идеальный образ, а я возвращаюсь с размазанной тушью, босиком внутри твоих кроссовок и пахну лесом.
— Твоя мама сейчас спит одиннадцатым сном, поверь мне, — шепнул Глеб, когда они наконец преодолели последний пролет лестницы и оказались в длинном, темном коридоре второго этажа. — Они с отцом высадили столько шампанского с министрами, что их сейчас даже танковый дивизион не поднимет. Они на сто процентов уверены, что мы давно спим в своих комнатах, как приличные дети.
Они двинулись по коридору, стараясь обходить участки, где паркет мог предательски заскрипеть. Лунный свет, пробивающийся сквозь огромные панорамные окна коридора, ложился на стены длинными, бледными полосами. Мелисса посмотрела на их переплетенные пальцы. Кольцо Pandora поймало слабый блик света и мягко отозвалось серебряным сиянием.
Каждый шаг давался с трудом — не от страха, а от того, как сильно их размаривало утреннее тепло дома после уличной прохлады. Но это чувство совместного «преступления», эта маленькая тайна, которую они пронесли мимо спящих родителей, связывала их еще сильнее.
Они подошли к двери комнаты Глеба. Он осторожно нажал на ручку, открывая дверь в свое личное убежище, и потянул Мелиссу за собой, окончательно скрывая их от всего остального мира.