Часть 9.
Тэсса.
После того вечера у Зака всё изменилось, но не сразу.
Скорее, мы с Итаном какое-то время делали вид, что ничего особенного не произошло. Очень удобная ложь, особенно для двух людей, которые целовались у моего подъезда так, будто случайно открыли дверь туда, куда давно боялись заглянуть. Он не спросил, что это значило. И за это я была ему благодарна сильнее, чем могла признать. Итан не стал ловить меня на собственном порыве, не пытался превратить тот поцелуй в признание и не смотрел так, будто теперь получил право на все мои слабые места. Он просто стал мне ближе. С осторожностью, спокойно, почти незаметно, словно понимал: ещё одно резкое движение — и я снова спрячусь за шуткой, гордостью или чем-нибудь достаточно острым, чтобы никто не заметил, как сильно мне хочется остаться. По утрам он звонил, чтобы убедиться, что я проснулась. Первый раз я решила, что случилось что-то серьёзное. Всё-таки люди вроде Итана не звонят в семь утра просто так, если только не собираются сообщить о пожаре, конце света или внезапном желании стать нормальным человеком.
— Ты проснулась? — спросил он.
Я лежала лицом в подушку и пыталась договориться с реальностью, чтобы она началась хотя бы на полчаса позже.
— Это философский вопрос.
На другом конце он усмехнулся.
— У тебя лекция через сорок минут.
— Тогда ответ — нет.
— Тэсс.
— Итан, ты сейчас звучишь слишком ответственно для человека, который мне нравится. Будь осторожен, я могу разочароваться.
Он помолчал секунду, и я почувствовала его улыбку.
— Мне стоит исправиться?
— Немедленно.
— Тогда кофе?
Я открыла один глаз.
— Ладно. Реабилитация начата успешно.
С тех пор звонки стали чем-то вроде нашей странной привычки. Я всё ещё делала вид, что это возмутительное вторжение в мою личную драму под названием "утро", но каждый раз, когда на экране появлялось его имя, день становился чуть менее чужим.
И это было прекрасно.
Не потому, что Итан делал что-то неправильно. Наоборот. Он был слишком правильным именно там, где я ждала ошибки. Не давил, не торопил, не требовал от меня больше, чем я могла отдать. Он запоминал мелочи, которые я сама привыкла считать никому не нужными: какой кофе я беру, когда не хочу признаваться, что устала; как морщу нос, если пытаюсь не рассмеяться; или быстро отвожу взгляд, когда разговор заходит в неправильное русло.
После встреч он провожал меня до двери и оставался снаружи на несколько секунд дольше, чем требовалось.
Я могла бы сказать, что умею сама дойти до квартиры и добавить что-нибудь про его драматичную привычку стоять у подъезда, будто без этого город потеряет равновесие.
Но не говорила. Потому что мне нравилось, что он остаётся.
Я только оборачивалась у двери и поднимала бровь.
— Ты каждый раз собираешься проверять, что подъезд меня поглотил?
— Пока статистика на твоей стороне.
— Удивительно, как ты умеешь быть заботливым и невыносимым одновременно.
— Это талант.
— Скромность тоже где-то в списке?
— Я над ней работаю.
Я улыбалась, хотя старалась делать это так, будто просто терплю его из гуманности. Итан, конечно, видел. Он вообще слишком многое замечал, что было совершенно нечестно с его стороны.
С ним я всё чаще ловила себя на мысли, что устала быть человеком, который заранее готовится к потере. Устала держать ладонь у двери на случай побега и превращать каждое хорошее чувство в допрос: в чем подвох, когда закончится, что за это попросят взамен.
Итан ничего не просил, он просто был рядом.
Сэм не появлялся.
Это должно было бы считаться хорошей новостью. Но в моей — поводом насторожиться. Его отсутствие ощущалось не как конец, а как пауза, слишком продуманная, чтобы быть случайной. Иногда я замечала, что ищу его взглядом в толпе, и тут же злилась на себя за эту привычку. Не, потому что хотела его увидеть. Мне нужно было первой понять, откуда снова придёт удар.
Итан замечал и это.
Однажды, когда я слишком резко обернулась на чужие шаги за спиной, он не стал задавать вопросов. Просто коснулся моей руки — оставляя мне возможность отстраниться, если не понравится.
Я не отстранилась.
— Всё нормально, — сказала я по привычке.
Он посмотрел на меня внимательнее.
— Я знаю.
— Правда?
— Нет.
Я хмыкнула, неожиданно благодарная ему за честность.
— Тогда зачем сказал?
— Дал тебе возможность первой соврать.
— Великодушно.
— Тебе не угодишь.
И это было хуже всего. С ним можно было иногда не врать.
А вот с мамой обманывать себя получалось хуже всего.
Я не говорила с ней с тех пор, как она уехала. Сначала не понимала, со временем злилась сильнее на неё. Потом устала от собственной злости и начала проверять телефон чаще, чем могла себе признаться. Каждое уведомление заставляло меня вздрагивать. Я боялась увидеть сообщение от мамы, пропущенный звонок от Джона или новость, после которой уже нельзя будет делать вид, что всё ещё можно исправить.
Я говорила себе, что мне всё равно, будто упрямство могло заменить мне спокойствие.
Проблема была только в том, что перед сном я всё равно думала о Джоне. О его смешном "Пэса", о серьёзном лице, когда он пытался выглядеть взрослым, о липких от печенья пальцах и угрозах побить меня, если я снова "буду лежать как мёртвая селёдка".
Я скучала по нему так сильно, что иногда злость на маму становилась единственным способом не испугаться окончательно.
В тот вечер я сидела на кровати с раскрытой книгой на коленях и уже несколько минут смотрела в одну и ту же страницу. Буквы были на месте, но смысл — где-то далеко. Я провела пальцем по краю листа, заставляя себя вернуться к тексту, когда телефон завибрировал.
Незнакомый номер.
Я посмотрела на экран и сразу насторожилась.
Телефон звонил, а я просто держала его в руке и почему-то боялась ответить. За эти несколько секунд я успела представить всё: больницу, полицию, Сэма, Брюса, Джона, который плачет и просит меня приехать.
Потом я нажала кнопку.
— Да?
На другом конце молчали.
— Алло?
И тогда я услышала её голос.
— Тэсса...
Всего одно слово, и вся моя злость, которую я так старательно держала перед собой, исчезла.
Я закрыла глаза.
— Мама?
Голос у меня показался безразличнее, по сравнению с тем, что происходило внутри.
— Прости, что звоню с другого номера, — сказала она. — Мой телефон... я не могла раньше.
Конечно.
У мамы всегда находилось объяснение для того, что можно было назвать простым выбором. Не позвонить, остаться, снова поверить человеку, рядом с которым нам всем становилось страшно.
Я сжала телефон крепче.
— Ты в порядке? — спросила я.
Она всхлипнула на вдохе.
— Да.
— Отлично. Очень содержательный отчёт за несколько недель.
— Тэсса...
— Нет, правда. Могла бы ещё открытку прислать: "Привет, дочь, я не умерла. Надеюсь, ты не слишком переживала".
Слова выскользнули быстрее, чем я успела остановить себя.
И сразу стало не по себе.
Не только мне, думаю и ей тоже. Потому что колкость всегда появлялась там, где я боялась показать, как сильно ждала.
Мама не ответила. И от этого стало хуже.
— Где ты? — спросила я уже иначе.
Пауза.
— В Мичигане.
Я села ровнее.
— У Брюса?
Она снова промолчала и этого было достаточно.
Я провела рукой по лицу и сдерживала себя, чтобы не сорваться сразу. Сначала нужно было понять, что с Джоном.
— Он с тобой?
— Да.
— Дай ему трубку.
— Он спит.
Я посмотрела на время.
— Сейчас, в такое время?
— Он устал.
Слово «устал» повисло, между нами. Джон не должен был «держаться». Он должен быть ребёнком: злиться из-за мультиков, просить второе печенье и засыпать, не прислушиваясь к каждому шагу за дверью.
— Он в порядке? — спросила я.
Мама ответила не сразу.
В этой паузе я поняла всё, чего она боялась сказать.
— Он скучает по тебе.
— Я спросила не это.
— Он держится.
Я чувствовала, что она не договаривает.
— Что происходит?
Мама заплакала.
Я закрыла глаза, потому что её слезы всегда, вытаскивали из-под панциря ту часть меня, которая всё ещё хотела, чтобы мама однажды стала мамой по-настоящему.
— Брюс не изменился, — сказала она.
Вот и всё. Столько надежд, оправданий, возвращений, обещаний начать заново — и снова одна фраза, которую я знала с самого начала.
Я хотела сказать: "Я предупреждала".
Очень хотела.
Иногда правда кажется единственным оружием, когда тебе плохо. Но за моей правотой стоял Джон. И мама, которая снова оказалась там, где ей страшно. И я, которая устала ненавидеть её за слабость, потому что от этого она не становилась сильнее.
— Он тебя снова бил? — спросила я.
— Нет.
— Мама.
— Не так, как раньше.
Меня будто облили ледяной водой.
— Что значит "не так"?
— Он злится, пьёт, кричит. Может схватить за руку. Но пока...
Она оборвала себя.
Я поднялась с кровати, потому что сидеть стало невозможно.
— Слушай меня внимательно. Ты собираешь вещи, свои и Джона. Самое нужное: документы, лекарства, зарядку. Я найду деньги на билеты.
— Тэсса, нет.
— Да.
— У меня нет карты. И если он узнает...
— Он сейчас дома?
— Нет.
— Когда вернётся?
— Не знаю. Сказал, поздно.
Я посмотрела на раскрытую книгу, на свои заметки, на чашку с остывшим кофе — на всё, что ещё минуту назад казалось частью обычного вечера.
— Тогда у тебя есть время.
— Я боюсь.
Я замолчала, вот она. Самая честная мамина фраза за все годы. Она всегда боялась. Одиночества, бедности, его злости, моей ненависти, своей слабости. Её страх стал для неё почти привычным состоянием.
— Я тоже, — сказала я.
Она перестала плакать на секунду.
— Но Джон не должен платить за то, что мне страшно.
Мама снова всхлипнула, но теперь я не позволила себе размякнуть окончательно.
— Адрес.
— Тэсса...
— Мам. Адрес.
Она продиктовала.
Я записала всё в заметки, заставила её повторить номер дома, улицу.
— Я что-нибудь придумаю, — сказала я. — Только будь готова.
— Я люблю тебя.
Я закрыла глаза.
Мамино "люблю" всегда звучало вовремя, когда я уже почти успевала убедить себя, что больше не жду от неё ничего.
И я ей верила. Наверное, в этом и была моя самая большая слабость. Только сейчас мне нужны были не слова от неё, а решения — настоящие, осознанные.
— Я знаю, — ответила я.
И положила трубку. Я опустила телефон и какое-то время смотрела на заметку с адресом, пытаясь заставить себя думать по порядку.
Мичиган был слишком далеко. Брюс — слишком близко к ним. А Джон маленький, чтобы снова ждать, пока взрослые наконец решатся поступить правильно.
Я открыла банковское приложение, посмотрела на остаток и у меня началась паника. Денег было недостаточно для быстрых решений, а медлить в такой ситуации я не могла. Моих денег не хватало даже на билеты. Нужен был другой выход, но в голове крутились обрывки решений, которые не складывались в план, а каждый возможный звонок казался признанием, что я втягиваю в свои проблемы.
Кроме одного.
Итан.
Я откинула эту идею, но почему то, именно она казалась слишком правильной.
Позвонить ему означало признать: я не справляюсь.
А я справлялась всю жизнь. Пусть не всегда результативно, с истериками в ванной и бессонными ночами, но справлялась. Я научилась быть сильной, что иногда не понимала, как выглядит просьба о помощи. Я нашла его номер, но палец завис над экраном.
Не делай из него спасателя, сказала привычная часть меня. Позвони, сказала другая.
Та часть, которая помнила, как он стоял у моего подъезда после поцелуя и не торопил. Когда предоставлял мне выбор и смотрел так, будто моё доверие было не подарком, а ответственностью.
Я нажала вызов.
Он ответил почти сразу.
— Тэсс?
Одного его голоса оказалось достаточно, чтобы то, что я держала внутри, вырвалось на ружу.
— Ты можешь приехать?
Вроде не большая пауза, но Итан услышал больше, чем я успела сказать.
— Ты дома?
— Да.
— Я еду.
— Итан...
— Я еду, Тэсс.
Я хотела извинится, что напрягаю его, но не смогла.
— Ладно, — сказала я.
— Закрой дверь. Не открывай никому, кроме меня.
— Ты сейчас говоришь как человек из плохого криминального фильма.
— Очень хорошо. Значит, слушайся.
— Хорошо, жду.
Итан сбросил звонок, а я села на край кровати и вдруг поняла, что очень устала и одна уже не справлюсь. Я сорвалась, как человек, который слишком долго говорил себе: «терпи».
Злость, на которой я держалась весь разговор, начала оседать, и осталось то, от чего уже невозможно было отвернуться: мама снова была у Брюса, Джон — вместе с ней, а я понятия не имела, как вытащить их оттуда.
Хотелось стать человеком, у которого есть возможность, деньги, нужные связи, уверенность, что всё можно исправить, но я была бессильна. И это было больнее всего.
Я закрыла лицо руками, пытаясь удержаться хотя бы ещё несколько секунд, но слёзы всё равно текли. Впервые за всю свою жалкую жизнь, я позвала кого-то не тогда, когда уже всё решила сама, а в тот момент, когда поняла: одной мне не справится.
Итан приехал быстрее, чем я успела успокоиться. Я услышала стук в дверь и сначала даже не двинулась, сидела на полу рядом с кроватью, прижимая телефон к коленям. Снова стук.
— Тэсс, это я.
Я быстро поднялась и побежала открывать дверь. Итан стоял на пороге в расстёгнутой куртке, с растрёпанными волосами и таким лицом, что вся моя самоуверенность куда-то испарилась.
— Привет, — сказала я.
Итан задержался на пороге всего на секунду. Этого хватило, чтобы он увидел всё: мои красные глаза, мокрые щёки, рукав, которым я вытирала слёзы, и остатки упрямства, за которые всё ещё держалась.
Его взгляд стал мягче, он будто понял, сколько сил мне стоило позвонить ему.
— Можно? — спросил он.
Я отступила.
— Раз уж ты драматично примчался через весь город, было бы невежливо держать тебя в коридоре.
— Я ценю твоё гостеприимство.
Он вошёл, закрыл дверь и осторожно коснулся моей руки, оставляя мне право самой решить, хочу ли я сейчас быть ближе к нему.
И я, не удержавшись, сама шагнула к нему.
Потому что рядом с ним мне больше не нужно было притворяться. Итан прижал меня к себе. Крепко, но в то же время оставляя мне пространство дышать. Я уткнулась лицом ему в грудь и почувствовала, как стало легче.
— Я здесь, — сказал он.
Всего два слова. Без обещаний спасти всех, наказать виноватых и изменить мою жизнь за один вечер.
Меня снова накрыло. Я вцепилась в его рубашку пальцами и заплакала так, что не могла остановиться. Он прижимал меня к себе, медленно проводил ладонью по моим волосам и не требуя от меня ничего, просто ждал.
Когда плакать уже не было сил, я отстранилась первой. Выглядела, скорее всего, ужасно. Глаза чесались, нос заложен, волосы прилипли к щекам, и вообще я представляла собой человека, который подвергся эмоциональному краху.
— Не смотри так, — пробормотала я.
— Как?
— Будто я сейчас жалкая, а ты пытаешься понять, с какой стороны подойти, чтобы я это не почувствовала.
Он чуть наклонил голову.
— А с какой?
Я всхлипнула и неожиданно для себя почти рассмеялась.
— Ты невозможный.
— Ты уже говорила.
— И, видимо, буду повторять. Для профилактики.
Он осторожно убрал прядь с моего лица.
— Расскажешь?
Я кивнула, хотя внутри всё сопротивлялось. Я начала с маминого звонка, потом рассказала про Мичиган, Брюса и то самое «пока», которое до сих пор звучало у меня в голове хуже прямого признания.
Когда речь зашла о Джоне, голос всё-таки сорвался. Я пыталась объяснить спокойно, что он «держится», но сама ненавидела это слово: ребёнок не должен находиться рядом со взрослым, которого боится.
Итан всё это время слушал молча. Когда я закончила и опустила голову, он взял меня за подбородок и повернул к себе.
— У тебя записан адрес? — спросил он.
— Да.
— Покажешь?
Я протянула телефон.
Он внимательно посмотрел на экран, потом вернул мне.
— Мы вытащим их оттуда.
Я резко подняла голову.
— Мы?
— Да.
— Итан, ты сейчас не обязан превращаться в героя. Я просто искала моральной поддержки. У тебя есть учёба, жизнь и нормальная психика, которую ещё можно спасти.
— Поздно.
— Нет, Итан.
— Тэсса, я не прошу разрешения.
Он сказал это так спокойно, будто эта ситуация касалась его лично.
— Я поеду, — произнёс он. — Сам или с кем-то, заберу их. Куплю билеты и найду безопасное место, если нужно. Мы разберёмся во всём.
Я смотрела на него и молчала. В коротком «мы» оказалось слишком много для человека, привыкшего жить на одном упрямстве: возможность хотя бы на минуту перестать быть единственной взрослой в собственной жизни, отдать часть сложностей в чужие руки и не получать их обратно, как лишний груз.
Итан уже знал про маму, Джона, Брюса, про все мои семейные проблемы — и всё равно сидел рядом. Спокойный, уверенный. Без желания отступать.
Но другая часть меня, всё ещё оказывала сопротивление.
— Ты понимаешь, во что лезешь? — спросила я.
— Не совсем.
— Очень вдохновляюще.
— Зато честно.
Я отвела взгляд.
— Это не красивая проблема, Итан. Здесь нет благородной трагедии и музыкального сопровождения. Есть моя мать, которая годами делает один и тот же выбор, а потом плачет, когда он снова оказывается неправильным. Мой брат, который боится взрослого мужчину. Есть я, у которой денег меньше, чем гордости, хотя гордость тоже уже в довольно жалком состоянии.
— Тэсс.
— И есть ты, который смотришь на меня так, будто всё это не повод бежать.
— Потому что это не повод.
Я сглотнула.
— Почему?
Он молчал несколько секунд, подбирая слова. И я была благодарна ему за эту паузу. Слишком быстрый ответ показался бы заготовленным.
— Потому что ты позвонила мне, — сказал он наконец. — А я знаю, чего тебе это стоило.
Я отвернулась, но он уже видел.
— Я не хочу быть твоей проблемой, — сказала я.
— Ты не проблема.
— Это прозвучало очень мило, но мы оба знаем, что это неправда.
— Тэсс, — сказал он. — Посмотри на меня.
Я не сразу подняла глаза.
— Ты называешь себя проблемой, потому что так легче держать дистанцию. Но всё, что происходит сейчас, началось не с тебя: Брюс опасен, твоя мама напугана, а Джона нужно как можно быстрее увезти туда, где ему больше не придётся бояться.
Он говорил спокойно.
— Ты слишком долго тащила это одна, — добавил Итан. — Я не хочу стоять рядом и делать вид, что не вижу этого.
Я закрыла глаза, потому что спорить с ним было труднее, чем молчать.
— Нечестный приём.
— Какой?
— Говорить правильно, когда я не готова спорить.
— Можешь спорить. Я подожду.
Я посмотрела на него сквозь слёзы, которые снова пытались подступить.
— Ты ужасно терпеливый и это подозрительно.
— Я работаю над тем, чтобы раздражать тебя качественно.
— У тебя получается слишком хорошо.
Он улыбнулся едва заметно, но взгляд остался серьёзным.
— Мы вместе, Тэсс. Я не считаю тебя слабой. Я просто хочу быть частью твоей жизни — быть рядом с тобой, Джоном и тем, что будет дальше.
Я опустила голову ему на плечо.
— Я не знаю, что делать, — призналась я.
Это было самое страшное признание за весь вечер.
Итан переплёл наши пальцы.
— Тогда начнём с самого срочного, — сказал Итан. — Им нужно добраться сюда.
— Домой?
— Если ты этого хочешь.
Я посмотрела на него.
— Конечно хочу. Вопрос в другом, как?
— Сначала билеты. Потом время, когда Брюса не будет дома. Документы, вещи, всё, что твоя мама сможет взять быстро. Подключим Зака — он быстрее нас разберётся с маршрутом.
— Ты уже мысленно втянул Зака в семейную катастрофу?
— Он хорошо работает в хаосе.
Я слабо усмехнулась.
— Ужасно, но это правда.
Итан провёл большим пальцем по моей ладони нежно.
— Ты не перестаёшь меня удивлять.
— Мне остановиться?
— Поздно. Я уже почти впечатлена.
— Почти?
— Не порть момент.
Он слабо улыбнулся, а я почувствовала спокойствие.
Я подняла глаза на Итана.
— Спасибо, что приехал.
— Тебе спасибо.
— За то, что позвонила?
— Я так предсказуем?
Я хотела ответить, но поняла, что не хочу с ним спорить.
— Тогда останься, пока — сказала я.
Итан посмотрел на меня так, будто я дала ему больше, чем он попросил.
— Останусь.
Мы сидели рядом, и я постепенно расслаблялась. Рядом с Итаном паника уже не казалась единственным возможным состоянием.
Я смотрела на наши руки и думала о том, как странно устроена жизнь. Недавно я боялась, что, если подпущу Итана ближе, он увидит мою ужасную жизнь и отступит. А теперь он сидит рядом после того, как увидел одну из самых уязвимых частей моей реальности, и не выглядел человеком, который ищет повод уйти. Наоборот.
— Можно я спрошу? — сказала я.
— Конечно.
— Почему ты не испугался?
— Я испугался.
Я повернулась к нему.
— Правда?
— Да.
Ответ был таким простым, что я не сразу нашла, за что зацепиться.
— Но ты всё равно приехал.
— Одно другому не мешает.
Я усмехнулась уголком губ.
— Ненавижу, когда ты логичен.
— Я постараюсь использовать это реже.
— Не обещай невозможного.
Он посмотрел на меня, той самой таинственной загадочностью, от которой я переставала себя контролировать.
— Я многое могу обещать, Тэсс. Помни одно: я не уйду, когда тебе станет тяжело.
Я отвела глаза первой.
— Ты говоришь так, будто есть то, что ты пережил и мало кто знает об этом.
Фраза вырвалась не как вызов. Скорее, как осторожное прикосновение к двери, за которой он сам прятал своё прошлое
Итан понял.
Я почувствовала это по тому, как изменилась его рука в моей. Пальцы не отстранились, но стали неподвижными.
— Есть, — сказал он.
Я подняла на него взгляд.
— Расскажешь?
Он долго смотрел на наши переплетённые пальцы.
— Про маму?
— Про всё, чем готов поделится.
Я не хотела просить у него больше, чем он готов отдать. Сегодня я слишком хорошо поняла цену доверия. Оно не открывает человека сразу. Скорее даёт ему шанс самому решить, какую дверь приоткрыть первой.
Итан выдохнул медленно.
— Моя мама умерла, когда мне было десять.
Раньше я знала только отдельные куски этой истории: болезнь, смерть. Сейчас передо мной был не факт из прошлого, а Итан, которому приходилось произносить это вслух.
— Рак. Всё произошло быстро. Сначала мне говорили, что она справится. Потом взрослые начали подбирать слова, а через какое-то время просто замолкали, когда я входил в комнату, будто так можно было уберечь меня от правды.
Он усмехнулся без радости.
— Очень странная логика. Но взрослые любят делать вид, что молчание что-то спасает.
Я сжала его руку.
— Ты помнишь её?
— Отрывками, — ответил он сразу.
И по тому, как быстро прозвучал ответ, я поняла: это была не память, которую он иногда доставал из прошлого. Она всё ещё была с ним — в мелочах, в привычках, в обрывках, которые пережили всё остальное.
— Лицо помню смутно, — сказал Итан. — А детали — да. Она поправляла мне воротник перед школой. Злилась, если я читал за столом и забывал есть. Помню, как пахли её волосы после душа. У неё были холодные руки, но, когда она касалась моего лица, мне почему-то становилось теплее.
Он замолчал.
Я не торопила.
— Она была доброй, — сказал он после паузы. — Могла сердиться, спорить, обижаться. Но в ней было много настоящего. Она умела любить так, что рядом с ней не нужно было заслуживать место.
Я отвернулась на секунду, потому что эта фраза была мне так знакома.
«Не нужно было заслуживать место».
Я знала, каково это — пытаться заслужить место.
— А отец? — спросила я осторожно.
Лицо Итана стало жёстче.
— Отец сломался.
Это было не оправдание, скорее диагноз, который он поставил отцу.
— Когда мама болела, он был рядом. Делал всё. Врачи, лекарства, ночи в больнице, разговоры с ней, со мной. Я тогда думал, что он самый сильный человек на свете. А потом она умерла, и оказалось, что вся его сила была привязана к ней.
Он посмотрел в сторону.
— Он не ушёл из дома, — сказал Итан. — Просто стал существовать рядом со мной. Сидел напротив за ужином, подписывал бумаги для школы, покупал нужные вещи, отвечал на вопросы. Со стороны, наверное, всё выглядело нормально. Только я с каждым днём видел в нём человека, который остался, но стал совершенно чужим.
Он снова замолчал.
Я кивнула, потому что понимала это слишком хорошо: иногда человек никуда не уходит, а ты всё равно остаёшься один.
— А через год он привёл Эмили, — сказал Итан. — Поставив меня перед фактом, что она будет жить с нами. Что мне нужно дать ей шанс и мама хотела бы, чтобы мы были счастливы.
Его голос стал агрессивнее.
— Я тогда впервые понял, что можно ненавидеть человека за одну фразу.
Я сжала его руки сильнее.
— Мне не нужна была новая мама, Тэсс.
После этих слов он замолчал. Лицо почти не изменилось, но я заметила, как напряглась линия его челюсти, как он отвёл взгляд на секунду дольше обычного.
Я осторожно коснулась его щеки.
Итан прикрыл глаза, а я увидела в нём больше усталости, чем слабости.
— И ты возненавидел его, — сказала я.
— Да.
— За то, что он продолжил жить?
Он открыл глаза.
— За то, что сделал вид, будто её можно просто заменить кем-то другим.
— А если он не заменял?
Итан напрягся.
Я осторожно убрала руку, но не отстранилась.
— Я не оправдываю его, — сказала я. — Правда. Я бы, наверное, тоже ненавидела.
Он посмотрел на меня, его глаза, излучали тепло.
— Ты бы справилась.
— Ещё бы. Ненависть — один из немногих видов спорта, где у меня хорошие результаты.
— Тэсс.
— Я серьёзно. Просто... — Иногда люди делают ужасные вещи не потому, что забыли. А потому что не знают, как жить дальше.
Он молчал. Я не знала, имею ли право говорить это. Особенно сегодня, после маминого звонка. Но, может быть, это поможет ему увидеть ситуацию со стороны.
— Я много лет ненавидела маму за то, что она делала выбор между мной и своими отношениями, — сказала я. — Возвращалась к Брюсу. Терпела, плакала, обещала, а потом снова шла туда же. Мне казалось, если я буду злиться достаточно сильно, мне проще будет пережить её предательство по отношению ко мне.
— А сейчас?
Я выдохнула.
— Даже сейчас, всё ещё злюсь. Но я начала понимать, что эта злость не даёт мне двигаться дальше.
Итан посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом.
— Ты мудрее, чем думаешь.
Я фыркнула.
— Нет. Я просто очень устала.
Он едва заметно улыбнулся, но в глазах — всё та же боль.
— Я не знаю, как простить его, — сказал он.
— Может, пока и не надо.
Он посмотрел на меня с удивлением.
— Ты только что почти произнесла речь о прощении.
— Я? Никогда. У меня аллергия на правильные речи.
— Точно.
— Я не говорю, что ты должен простить его, Итан. Просто... может быть, однажды тебе захочется понять, что именно ты несёшь все эти годы. Память о маме или наказание для отца.
Эта фраза повисла, между нами.
Я испугалась, что сказала слишком прямо всё. Не мне учить, когда я сама погрязла в злости. Но Итан не убрал руку, наоборот, его пальцы осторожно сжали мои.
— С тобой опасно разговаривать, — сказал он.
— Почему?
— Ты задаёшь вопросы, после которых сложно вернуться к удобной версии себя.
Я усмехнулась.
— Добро пожаловать в мой кошмар. Рядом с тобой у меня та же проблема.
Он посмотрел на меня так, будто мои шутки казались нелепыми.
— А твой отец? — спросил он. — Ты его помнишь?
Я не сразу ответила.
— Плохо, — сказала я. — Он ушёл, когда мне было пять.
Итан слушал внимательно.
— Я не помню его лица вообще. Иногда думаю, что помню, но, наверное, это уже фантазия. Зато помню руки — большие и тёплые. Запах табака с одеколоном. Странно, да? Человек ушёл из твоей жизни, а память оставила не образ, а запах.
— Это нормально.
— Не защищай мои странности. Они начнут требовать прав.
— Я готов обсудить условия.
Я улыбнулась.
— Иногда на улице я чувствую похожий запах и оборачиваюсь, до сих пор. Хотя понимаю, что это не он. И даже если бы был он... — я пожала плечами. — Что бы я сказала? "Привет, спасибо, что пропустил всё самое интересное"?
— Ты хотела бы его найти?
— Нет.
Выпалила я.
Итан заметил, но не стал ловить меня на этом.
— Почему?
Я посмотрела на свои колени.
— Потому что он сам сделал выбор. Я не хочу искать человека, который однажды решил, что без меня ему лучше.
— А если бы он захотел вернуться?
Я грустно усмехнулась.
— Поздно. Я уже выросла.
— Это не значит, что тебе тогда не было больно.
Я закрыла глаза. Вот это в нём и сердило меня больше всего. Он говорил одну фразу, и все мои попытки спрятаться за словами становились бесполезны.
— Ты сегодня решил окончательно добить меня внимательностью?
— Есть такой план.
— Негодяй.
— Но заботливый, не отрицай.
— К счастью.
Я улыбнулась. Мы оба были собраны из потерь, о которых редко говорили вслух.
И всё же в этот вечер рядом с Итаном я подумала, что, может быть, сломанные люди не обязательно должны резать друг друга обострёнными чувствами. Иногда они могут просто сидеть рядом, держаться за руки и не требовать невозможного.
— Мы с тобой, кажется, правда два сапога пара, — сказала я.
Итан повернул ко мне голову.
— Почему?
— Оба брошенные, упрямые. Мы делаем вид, что прекрасно справляемся, хотя иногда нам бы выдали медаль за убедительность и сразу отправили в отпуск от самих себя.
Он усмехнулся.
— Звучит почти романтично.
— Не обольщайся. Я просто фиксирую ущерб.
— Серьёзный?
Я посмотрела на него. Усталость в его глазах и нежность, которую он больше не пытался спрятать.
— Пока терпимый.
— Уже что-то.
Мы оба улыбнулись.
— Что нам делать? — спросила я.
Итан провёл большим пальцем по моей ладони.
— Я рядом, — сказал он. — Но только если ты сама этого хочешь.
Я посмотрела на него.
— Хочу.
Он кивнул, и обнял меня.
— Тогда начнём с того, что надо поспать, хотя бы пару часов. Потом я позвоню Заку, узнаем, какие есть варианты с билетами. Если понадобится, поеду сам.
— Итан...
— Я знаю. Без геройства.
— Не уверена, что ты знаешь значение этих слов.
— Узнаю. С твоей помощью.
— О, прекрасно. Теперь я ещё и твой моральный навигатор.
— Ты справишься.
— У меня уже много обязанностей.
— Я добавлю кофе.
— Продолжай, ты близок к успешным переговорам.
Он улыбнулся, а я поняла, что не хочу отпускать его руку.
За окном давно стемнело. Вся моя жизнь на ближайшие часы сжалась до телефона разговора, адреса, маминого дрожащего голоса, лицо Джона в памяти и Итана рядом.
Он не обещал, что всё будет просто, и я была благодарна ему за это.
— Останешься? — спросила я.
Вопрос прозвучал почти честно.
— А ты этого хочешь?
Я кивнула и прислонилась к нему плечом. За пределами комнаты ничего не изменилось. Мама была далеко, рядом с Брюсом. Джона ещё только предстояло забрать. Сэм оставался где-то в этой паузе, слишком спокойной, чтобы ей верить. И прошлое Итана, как и моё, не исчезло за один вечер, теперь мы оба знали о нём чуть больше.
Наше «вместе» начиналось именно так: не с красивых признаний и обещаний, а с двух уставших людей, которые всё ещё боялись, но почему-то держались друг за друга так, будто именно это и было первым правильным шагом.
