«Из чего сделаны наши души»

Итан 

В ту ночь я так и не смог уснуть. Я лежал в своей комнате и смотрел на дверь - мне так хотелось собраться и поехать к ней. Перед глазами стояла картина: Сэм прижимает Тэссу к стене, она испугана, а он ехидно улыбается, и мои кулаки сжимались до хруста, стоило только представить эту сцену. Я встал, прошёлся по комнате, остановился у окна. За стеклом ветер гнал по асфальту сухие листья, фонарь на углу мигал, и в его прерывистом свете всё казалось ненастоящим - декорацией к дурному сну. Я упёрся лбом в холодное стекло и стоял так, пока не начали затекать плечи. Надо что-то делать, но что?

Я сел за стол и открыл тетрадь, но слова будто путались в голове. Мысли разбегались, едва я касался бумаги, строчки ломались на полуфразе, рифмы ускользали, и я вырывал страницу за страницей, комкал их и швырял на пол, пока вокруг не выросла гора скомканной бумаги. Потом просто сидел и смотрел на белый лист, а перед глазами снова стояла она - прижатая к стене, испуганная, одна. И я ничем не мог ей помочь - вот что сводило с ума больше всего.

Утром я написал ей:

Доброе утро, как ты?

Она ответила сразу:

Доброе утро, нормально. А ты?

Злой.

Не злись, я в порядке

Я приеду?

Не надо. У меня лекции, вечером увидимся.

Я вздохнул. Она была права, но как же трудно сидеть и ничего не делать. Я пошёл на пары - зашёл в аудиторию, сел на задний ряд и открыл ноутбук. Профессор говорил о структуре сонета, о рифме и размере, но слова доносились до меня будто сквозь вату, и я смотрел в одну точку, видя перед собой не доску с формулами стихосложения, а вчерашний коридор, жёлтый прямоугольник двери и её белое лицо. После лекции ко мне подошёл какой-то парень с курса, спросил что-то про семинар, я ответил, сам не понимая что говорю, и он ушёл, оглянувшись через плечо.

Весь день я ходил как в тумане, ничего не замечая. Только и думал что о ней - и о Сэме, который стоял, засунув руки в карманы, и улыбался, его слова "мы ещё увидимся" не были пустой угрозой. Сэм не бросался словами просто так, он был расчётлив и знал, что делал, и от этого становилось только хуже.

Около пяти часов я не выдержал и написал Заку:

Тэсса у тебя?

Пока нет, но будет через час. Я позвал её на ужин.

Я приеду.

Само собой.

Ближе к семи Зак позвонил и сообщил, что Тэсса у него и что Сэма видели около кампуса. Я рванул так, что покрышки взвизгнули.

По дороге я прокручивал в голове сценарии - один страшнее другого: он подходит к ней, пока меня нет, и уже не ограничивается словами, а вдруг я опоздаю в следующий раз. Я вцепился в руль так, что побелели костяшки, и прибавил скорость. У дверей Зака я остановился на секунду, переводя дыхание, - не хотел, чтобы она видела меня таким: загнанным, испуганным или злым.

Она сидела на кухне, пила чай. Увидев меня - улыбнулась, но глаза были уставшие, и под ними появились тёмные круги, которых не было ещё вчера.
- Я же сказала, всё нормально.
- Я знаю, Тэсса, я просто хотел быть рядом.

Зак вышел, оставив нас одних, но у двери задержался на секунду, бросил на меня короткий взгляд, который ясно давал понять: "держи себя в руках", - и прикрыл за собой дверь.

Я сел рядом и, взяв её руку, переплёл её пальцы со своими. Она была такой спокойной, и от этого внутри немного отпустило.
- Тэсса.
- Что?
- Я не могу так, не знаю, что мне делать, как вести себя, когда он смотрит на тебя и говорит тебе такие вещи. Я всю ночь не спал, пытался отвлечься, но так и не смог. Лекции, кампус, дорога домой - всё как в тумане.
- А что ты можешь сделать?
- Не знаю... от этого мне ещё хуже становится.
- Итан, не надо, не лезь в драку и не становись таким же, как он.
- Тэсса, но ты связываешь мне руки этим.
- Знаю, но если ты его ударишь - ты будешь не лучше него, а он только этого и ждёт, хочет, чтобы ты сорвался и дал ему повод.

Я молчал, потому что она была права. Я действительно хотел найти его и как следует проучить, и плевать на последствия, но она смотрела на меня - и я понимал, что не имею права подвести её.
- Что же делать?
- Отпустить ситуацию, он успокоится.
- А если нет?
- Тогда будем думать вместе.
- Вместе, - повторил я.

Это слово звучало иначе, когда его произносила она, - не как абстракция или пустое обещание, а как что-то настоящее, имеющее вес и тепло, что-то, что можно удержать в ладони, как её руку в моей сейчас.

Я посмотрел в её глаза - в них была сила, которой у меня не было. Или, может, была, просто я не знал, где искать.
- Ты невероятная, - сказал я.
- Почему?
- Потому что боишься, но не бежишь, думаешь, а не паникуешь.

Она так мило улыбнулась уголками губ, что мне хотелось прижать её крепко к себе, но я сдержался.
- Ты тоже невероятный.
- Тем, что сижу и бездействую? — устало ответил я.
- Тем, что примчался, что злишься за меня, но всё равно сидишь сейчас здесь и держишь меня за руку.

Я поднёс её руку к губам и поцеловал в запястье, где под тонкой кожей бился пульс.
- Я всегда буду рядом.
- Обещаешь?
- Клянусь, - ответил я.

Мы сидели, держась за руки, и молча смотрели друг на друга.

Позже пришёл Зак, поставил на стол три кружки и сказал, что Сэма видели у главного корпуса, но он ушёл, как только заметил охрану. Мы обсуждали, что делать: я сказал, что поговорю с деканом, Зак предложил проводить Тэссу до дома по очереди - он утром, я вечером, и она сначала отнекивалась, но потом согласилась.

Когда мы расходились, Зак снова задержал меня в дверях.
- Ты как?
- Жить буду.
- Это я вижу, я про другое. Ты всю ночь не спал, целый день не ел, несёшься через город на красный свет - я за тебя волнуюсь, Итан.
- Со мной всё в порядке.
- Врёшь, но я понимаю. Просто помни: если с тобой что-то случится, ей от этого лучше не станет.

Я кивнул, он хлопнул меня по плечу и ушёл.

Мы с Тэссой снова шли через вечерний город - теперь уже знакомым маршрутом, мимо тех же витрин и фонарей. Я держал её за руку и думал о том, что ещё вчера не знал, что можно так бояться за другого человека - будто его боль становится твоей, а её страх пробирается тебе под кожу и становится твоим собственным.

У дверей её квартиры она повернулась ко мне:
- Спасибо, что приехал.
- Ты от меня не отделаешься.
- Я знаю - и очень этому рада.

Она потянулась и поцеловала меня в щёку - непринуждённо и легко. Её поцелуй остался со мной на всю дорогу домой.

Дома глухая тишина, только свет горел в коридоре - Эмили всегда оставляла его включённым, будто я маленький ребёнок, который не сможет без него подняться в комнату. Меня это злило, но в то же время я удивлялся её заботе обо мне. Поднявшись к себе, я сел за стол и снова открыл тетрадь, но на этот раз слова были сформулированы и готовы к записи.

Тэсса.

Прошла неделя.

Сэм не появлялся.

Первые дни я всё равно вздрагивала от каждого шага за спиной, от любого движения в коридоре, от чужого силуэта у выхода из библиотеки. Мне мерещилось, что он вот-вот возникнет из-за угла со своей наглой улыбкой, с этим взглядом, после которого хотелось отступить и закрыться в себе так глубоко, чтобы никто не смог достать. Дни шли, а Сэм будто исчез.

Может, правда понял, что это ни к чему не приведёт? Может, его злость перегорела так же быстро, как вспыхнула? Или я слишком рано назначила его опасностью только потому, что слишком хорошо знала мужчин, которые сначала улыбаются, а потом ломают всё вокруг себя?

Я пыталась убедить себя в этом.

Не каждый мужчина был Брюсом. Чужой взгляд не обязан был становиться угрозой, а молчание - обещанием боли.

Наверное, я просто слишком привыкла ждать плохого.

Эта привычка жила во мне как второй пульс. Даже в спокойные дни я не умела расслабляться до конца. Во мне будто оставалась привычка оглядываться изнутри: замечать, кто стоит рядом, как звучит чужой голос, куда можно уйти, если вдруг станет небезопасно. Я слишком рано поняла: задетая гордость редко исчезает сама по себе. Иногда человек отступает, улыбается, делает вид, что потерял интерес, а потом возвращается именно тогда, когда ты почти поверила, что всё закончилось.

Я гнала эти мысли прочь, потому что рядом был Итан.

И с ним каждый день становился другим.

Иногда мне казалось, что утро начиналось не с будильника, а с его сообщения.

- Доброе утро, самая красивая девушка на планете. Ты уже проснулась?

Я закатывала глаза, уткнувшись лицом в подушку, и делала вид, что меня это совсем не трогает. Хотя трогало, очень. До тепла под рёбрами, которое расползалось медленно и упрямо, как если бы кто-то осторожно возвращал мне способность радоваться.

Я отвечала не сразу, будто эти несколько минут могли спасти мою гордость и скрыть, как сильно я улыбалась его сообщениям. Но Итан, кажется, всё равно всё понимал. Он умел замечать во мне то, что я прятала даже от самой себя.

Мы всё чаще оказывались рядом - после лекций, за обедом, в библиотеке, где часы незаметно растворялись между книгами и конспектами. Иногда Итан приходил первым, занимал наш стол у окна и раскладывал мои учебники рядом со своими. Он оставлял мне именно то место, где мне было удобнее, будто давно заметил эту мелочь и старался все предусмотреть..

И именно это трогало сильнее всего: не слова, не обещания, а его привычка беречь меня в мелочах, будто он давно решил, что я важна.

Я тоже успела выучить его привычки, что после шести он не пьёт кофе, иначе потом полночи ворочается и включает аудиокнигу, чтобы чужой голос вытянул его из мыслей. Что у него есть любимая кружка - старая, с трещинкой у края и отбитой ручкой, которую Зак давно грозился выбросить, но Итан каждый раз забирал её обратно, как спасённую реликвию.

- У неё характер, - сказал он однажды, заметив мой взгляд.

- У кружки?

- Конечно.

- И в чём же её характер?

Итан поднял глаза от книги, и уголок его губ чуть дрогнул.

- Она пережила больше, чем половина людей в этом кампусе.

- И ты поэтому её любишь?

Он посмотрел на меня так, будто я сама подвела его к ответу, которого боялась.

- Я вообще люблю всё, что не сдалось после трещин.

Я спрятала взгляд в раскрытой книге, хотя давно уже не видела ни одной строки.

Потому что он говорил о кружке, а я почему-то слышала в этом себя.

С Итаном многое происходило без слов. На выходе из библиотеки, у лестницы, по дороге через кампус он находил мою ладонь своей так уверенно, будто давно запомнил, где она должна быть. Не сжимал слишком сильно, не тянул за собой, не пытался показать меня миру как свою победу.

Иногда его палец касался кожи у запястья, и я сбивалась на полуслове. Злилась на себя за эту реакцию, за то, что простая нежность обезоруживала меня сильнее любых признаний.

Он оставлял мне возможность уйти - и всё равно держал так, словно мой уход был бы для него настоящей потерей.

А я всё чаще ловила себя на мысли: мне нравилось быть важной не в обещаниях и в красивых словах, а вот так - в чьей-то ладони.

За книгами Итан становился другим: не исчезал в сюжете, а будто вступал с ним в спор. Лоб чуть напрягался, пальцы задерживались на полях, и по этим почти незаметным движениям я начинала понимать, где фраза его задела. Он мог вернуться к одной строке дважды, а потом закрыть книгу ладонью и несколько секунд смотреть в сторону, удерживая внутри то, что не хотел показывать. Я замечала это раньше, чем успевала себя остановить, и от этой внимательности становилось неуютно: Итан постепенно собирался во мне из мелочей - из пауз, жестов, резких вдохов. Мне казалось опасным запоминать человека так подробно, но остановиться уже не получалось.

Зак тоже почти всегда был рядом.

Он появлялся в самые неожиданные моменты: в столовой с круассаном в руке, у библиотеки - с видом человека, который "случайно проходил мимо", хотя мы все понимали, что он просто проверяет, всё ли у нас в порядке. Он шутил, подкалывал Итана, называл нас "трагической книжной парочкой" и утверждал, что однажды напишет о нас пьесу.

- Назову её "Двое и один невероятно уставший лучший друг", - объявил он за обедом.

- Ты умрёшь в первом акте, - ответил Итан, не поднимая глаз от конспекта.

- От любви к вам?

- От того, что не умеешь вовремя закрыть рот.

- Жестоко, Ривз. Я дарю вам своё общество, а вы меня хороните.

- Мы почтили бы память пиццей.

- Вот теперь обидно. Я заслужил минимум лазанью.

- После твоей последней лазаньи? Нет.

Зак прижал руку к груди.

- Удар ниже пояса. Я творил.

- Ты поджёг сыр.

- Искусство требует жертв.

Я рассмеялась, и Зак мгновенно расправил плечи, довольный тем, что снова добился своего.

За эту неделю он тоже успел стать частью моего нового, странного распорядка. Итан однажды с почти преступной радостью сообщил, что Зак храпит так, будто во сне спорит с мебелью. Зак, когда узнал, даже не смутился. Сказал, что это не храп, а "акустическая защита от тревожных мыслей", и потребовал относиться к его таланту с уважением.

Ещё у него была коллекция нелепых носков, к которой он относился серьёзнее, чем некоторые профессора к своим лекциям. В понедельник на нём красовались акулы в солнцезащитных очках, в среду - динозавры, а однажды он пришёл в носках с маленькими авокадо и объявил, что это его официальный образ для эмоциональной поддержки.

С кофе всё было сложнее.

Зак готовил его так, будто мстил зёрнам за что-то личное. Напиток получался горьким, пережжённым, с таким привкусом, после которого хотелось проверить, не попала ли в чашку часть кофеварки. Но он ставил перед нами кружки с такой гордостью, что мы с Итаном молча брали их, переглядывались и делали вид, что это не проверка нашей дружбы на прочность.

- Ну как? - спрашивал он.

- Незабываемо, - отвечал Итан.

- Это комплимент?

- Это факт.

- Тэсса? - Зак поворачивался ко мне. - Скажи честно. Я справился?

Я смотрела на его довольное лицо, потом на чашку, потом снова на него.

- У тебя получилось создать напиток, который невозможно спутать ни с чем другим.

Зак сиял.

- Слышал? Уникальность, вот что важно.

- Приговор тоже бывает уникальным, - сказал Итан.

- Зависть тебя разрушит.

В какой-то момент я поймала себя на том, что уже жду их рядом. Не только Итана - с его привычкой наклоняться ближе, когда я говорю, будто каждое моё слово имеет значение. И не только Зака, который занимал собой половину комнаты, спорил с фильмами, книгами, едой, собственной кофеваркой и всё равно первым замечал, если я замолкала.

Я привыкала не к отдельным мелочам, а к ощущению, что рядом с ними мне не нужно всё время держать оборону. Можно было смеяться, спорить, устало молчать, брать последний кусок пиццы и не ждать, что за это потом придётся расплачиваться. И меня это пугало сильнее всего. Не их присутствие, а то, как быстро оно становилось для меня необходимым.

Но я слишком хорошо помнила, чем иногда заканчивается тепло.

Рядом с Итаном и Заком во мне всё чаще появлялось чувство, к которому я никак не могла привыкнуть. В их жизни будто уже нашлось место для меня - настоящее, тёплое, без условий и объяснений. Они не говорили об этом вслух, зато показывали в мелочах: оставляли стул за столом, спрашивали, куда я ушла в себе, спорили при мне о какой-нибудь ерунде так свободно, словно я давно принадлежала их маленькому беспорядочному миру.

Одиночество было мне знакомо. Пустая кухня, телефон без сообщений, привычка самой справляться с тем, что давит изнутри. Оно ничего не обещало, поэтому не могло обмануть.

Счастье откликалось во мне иначе. В руке Итана, в нелепых шутках Зака, в их отношении ко мне.

Мамино счастье я тоже помнила. Оно появлялось в ней внезапно - после пары ласковых слов, нового платья, взгляда в зеркало, где она снова видела женщину, которой хотелось верить. В такие дни она становилась почти девочкой: смеялась легче, дольше выбирала помаду, говорила о будущем так, будто оно наконец перестало быть наказанием.

А потом всё снова возвращалось. В доме хлопала дверь, на полу блестели осколки, и я снова видела перед собой не женщину, которая ещё утром верила в счастье, а маму, уставшую от собственных надежд. После этого приходилось собирать её заново - разговорами, чаем, осторожными прикосновениями, хотя я сама тогда ещё нуждалась в ком-то взрослом рядом.

Может, поэтому любое хорошее чувство казалось мне долгом, который однажды предъявят к оплате. Я слишком рано усвоила: сначала человек верит, улыбается, строит планы, а потом сидит на кухне с потухшими глазами и делает вид, что всё выдержит.
Но рядом с Итаном и Заком моя осторожность постепенно теряла силу.

Однажды вечером мы снова сидели у Зака.

Комната выглядела так, будто в ней прошёл маленький студенческий ураган: конспекты на полу, коробки из-под пиццы у стены, толстовка на спинке стула, которую Зак искал уже полчаса, не замечая, что она всё это время была перед ним. На кухне пахло сыром, попкорном и чем-то сладким - Зак решил испечь печенье, но, судя по запаху, печенье выбрало трагическую смерть.

- Я всё контролирую! - крикнул он с кухни.

Итан даже не повернул головы.

- Ты говорил это перед лазаньей.

- Лазанья была экспериментом.

- Она была углём.

- Ты слишком узко мыслишь. Может, это была концепция.

- Концепция пищевого отравления?

- У тебя нет уважения к творческому процессу.

Я сидела на диване, поджав под себя ноги, и пыталась не смеяться слишком заметно. Итан устроился рядом, обнимал меня одной рукой, второй лениво ел попкорн из большой миски. Иногда он подносил кусочек к моим губам, даже не глядя, будто это уже стало привычкой. Я принимала его, касаясь губами его пальцев, и каждый раз чувствовала, как он замирает на долю секунды.

Такой уверенный со всеми и такой открытый в мелочах рядом со мной.

На экране шёл какой-то фильм про ограбление, который мы почти не смотрели. Зак вернулся из кухни с тарелкой печенья, подозрительно тёмного по краям, плюхнулся в кресло и тут же начал комментировать каждую сцену.

- Вот этот точно предатель, - заявил он, указывая на экран.

- Ты так сказал уже про троих, - заметила я.

- Значит, заговор шире, чем мы думали.

- Зак, это комедия.

- Именно. В комедиях самые опасные люди - те, кто слишком много улыбается.

Итан фыркнул.

- Ты сам постоянно улыбаешься.

- Потому что я отвлекающий манёвр.

- От чего?

- От своей трагической глубины.

- Её никто не заметил.

- Потому что манёвр работает.

Я рассмеялась и покачала головой.

Мне стало так хорошо, что захотелось замереть и просто запомнить этот момент. Итан рядом, его пальцы лежат на моём плече. Зак спорит с телевизором, будто герои фильма могут его услышать. И это было прекрасное ощущение.

- Знаете, - сказала я вдруг.

Итан сразу повернулся ко мне а Зак застыл с печеньем в руке.

- Что? - спросил он, глядя так серьёзно, будто я собиралась объявить конец света.

Я пожалела об этом почти сразу. Мысль, которая минуту назад казалась простой, вдруг стала слишком личной, почти беззащитной. Произнести её - значит признаться, как много они уже для меня значат, а к таким признаниям я всё ещё не была готова.

Пальцы сами нашли край рукава. Я потерла ткань, собирая остатки смелости, и только потом посмотрела на них.

- Я вам благодарна.

Зак моргнул.

- За печенье? Потому что, если честно, я тоже собой горжусь.

- Нет, - я улыбнулась, но голос выдал меня. - Не за печенье.

Итан убрал миску с попкорном на стол и сел чуть ближе. Его взгляд стал внимательным, бережным. Таким, от которого хотелось спрятаться и одновременно рассказать всё.

- Тогда за что? - спросил Зак уже без шутки.

Я посмотрела на них обоих.

На Зака - с его растрёпанными волосами, нелепой футболкой и глазами человека, который прячет заботу за болтовнёй. На Итана - с тёмными прядями, падающими на лоб, с пальцами касающимися моей руки и тревогой на лице, которую он пытался скрыть, но я уже научилась видеть.

- За то, что вы есть, - сказала я. - Вы приняли меня, - сказала я, подбирая слова осторожно. - Сначала я думала, что для вас останусь просто девушкой Итана. Или чужой болью, с которой надо обращаться аккуратнее. А просто потому, что вы увидели во мне человека, которому тоже можно оставить место рядом.

- За то, что рядом с вами я не чувствую себя лишней.

В комнате наступило молчание.

Зак отвёл взгляд первым, потёр переносицу, будто пытался выиграть пару секунд и не выдать себя.

- Ну ты чего, пробормотал он. - Нельзя так внезапно, я же эмоционально не подготовлен.

Я улыбнулась, стараясь не показать, как сильно меня тронуло его смущение.

Итан коснулся губами моего виска, неспешно, почти невесомо.

- Глупая, - сказал он. - Это мы тебе благодарны.

Я повернулась к нему.

- За что?

Итан смотрел на меня так, будто уже знал все мои способы защищаться: резкие слова, упрямо поднятый подбородок, привычку отступать в самый важный момент. Он видел во мне не красивую историю для спасения, а живого человека - сложного, испуганного. И почему-то всё равно выбирал остаться рядом.

- За то, что ты появилась, - ответил он. - И всё изменила.

Я попыталась улыбнуться, но губы задрожали.

- Я ничего не меняла.

- Меняла.

Он взял мою руку и переплёл наши пальцы.

- Раньше мне было всё равно, куда идти после лекций, - сказал он. - Дом, кампус, чужие вечеринки - всё казалось одинаковым. А потом появилась ты, и я впервые поймал себя на мысли, что хочу куда-то возвращаться. Не к месту, Тэсс а к тебе.

Зак поднял руку.

- Простите, я всё ещё в комнате, на всякий случай напоминаю.

- Мы помним, - сказал Итан, не отводя от меня взгляда.

- Мне кажется, нет. Я начинаю чувствовать себя частью мебели.

- Самой разговорчивой.

- И самой ценной.

- Это спорно.

- Тэсса, скажи ему.

Я посмотрела на Зака и почувствовала, как напряжение отпускает меня..

- Ты самая ценная часть мебели, Зак.

Он расплылся в довольной улыбке.

- Вот. Женщина с вкусом. Учись, Ривз.

Итан бросил в него подушку.

- Ты вообще молчи, дар небес.

Зак поймал подушку, прижал её к груди и замер.

- Повтори.

- Нет.

- Нет, повторяй. Мне нужно запомнить интонацию.

- Забудь.

- Поздно, завтра закажу себе кружку с надписью "Дар небес".

- Я разобью её в первый же день.

- Значит, куплю две.

Мы рассмеялись, и Итан притянул меня ближе. Я положила голову ему на плечо, чувствуя запах его рубашки - едва уловимый, знакомый, почти родной. Рядом с ним тревога ещё держалась внутри, но уже не управляла мной, и это пугало почти так же сильно, как радовало.

Зак снова уставился в экран, но теперь уже больше делал вид, что следит за сюжетом. Время от времени он поглядывал на нас с той самой улыбкой, в которой всегда прятал больше нежности, чем был готов признать. И мне нравилось, что рядом с нами ему тоже было место. Мы с Итаном не закрывались в своём маленьком мире, не оставляли Зака за его пределами; он сам держал этот круг, смешной, немного хаотичный, но почему-то очень настоящий.

Я смотрела на них и думала, что у каждого из нас был свой способ просить: остаться. Зак делал это шутками, Итан - ладонью на моей руке, а я, наверное, тем, что впервые за долгое время перестала искать повод уйти первой.

И именно в этот момент, когда мне почти удалось поверить, что всё может быть просто хорошо, перед глазами вдруг всплыл Джон.

Я скучала по нему так сильно, что на несколько секунд потеряла нить разговора. Фильм, смех, рука Итана рядом - всё отошло на второй план, а радость сменилась тревогой. Спит ли он сейчас? Ел ли нормально? Кто поправляет на нём одеяло, если он раскрывается? Помнит ли, что я обещала всегда его любить?

Итан почувствовал это сразу, я даже не шевельнулась, но он будто уловил, как что-то изменилось во мне. Его рука на моём плече стала крепче.

- Что с тобой? - спросил он.

Я открыла глаза.

- Все хорошо.

- Нет. - Он чуть наклонил голову, заглядывая мне в лицо. - Ты о чем-то задумалась.

Я снова хотела отмахнутся, сказав что просто устала, задумалась, отвлеклась на фильм - любую привычную отговорку, за которой можно спрятаться и не объяснять, почему радость вдруг сменилась тревогой. Раньше я так и делала: улыбалась, отшучивалась, уходила от ответа.

Но с Итаном это не работало, он смотрел не давя, без требования, и именно поэтому врать становилось почти невозможно.

- О Джоне , - призналась я.

Зак сразу убавил звук и устроился в кресле ровнее. Не задавая вопросов ждал, давая мне возможность договорить тогда, когда я сама смогу.

Я опустила взгляд на свои руки.

- Иногда мне стыдно, что мне хорошо. Будто я не имею права сидеть здесь, смеяться, есть ваш ужасный попкорн...

- Попкорн прекрасен, - вставил Зак.

Я благодарно улыбнулась, но продолжила:

- ...когда он там, с мамой и Брюсом, а я здесь, рядом с вами, - сказала я, с трудом подбирая слова. - И что самое ужасное, мне кажется, что я оставила его одного и позволила себе жить дальше.

Итан ответил не сразу, сначала взял мою руку, накрыл её обеими ладонями и поднёс к губам. Он целовал мои пальцы медленно, бережно, будто словами сейчас можно было только всё испортить.

- Ты не предаёшь его тем, что дышишь, Тэсс.

- Мне всё равно так кажется.

- Понимаю, - сказал он. - Но это не правда.

- Ты не можешь этого знать.

- Могу, потому что ты любишь его даже сейчас, когда сидишь здесь и стоит тебе на секунду улыбнуться, и ты уже наказываешь себя за это. Предательство так не выглядит.

Я опустила взгляд.

- Я не знаю

Итан провёл большим пальцем по моим пальцам.

- Ты слишком живая, Тэсс. В тебе столько чувства, что ты переживаешь за Джона, всё ещё болеешь за мать и даже тех, кто давно потерял право на твою доброту.

Зак отложил печенье и сел напротив.

- Слушай, я не мастер серьёзных речей, обычно у меня всё заканчивается шуткой или пожарной тревогой, но... - он почесал затылок. - Ты имеешь право быть счастливой, даже если кому-то, кого ты любишь, сейчас плохо. Ты не становишься хуже от того, что тебя кто-то держит за руку.

- Спасибо, Зак.

- Только не плачь, пожалуйста, а то я тоже начну, и Итан потом будет всем рассказывать, что я рыдал над попкорном.

- Я и так расскажу, - сказал Итан.

- Вот видишь? Никакого уважения к моей тонкой душевной организации.

Я улыбнулась, а Зак тут же подмигнул мне и ткнул Итана локтем в бок.

- Смотри, я же говорил: перед моими шутками невозможно устоять.

- Перед твоими шутками невозможно спрятаться, - сухо ответил Итан.

- Это почти одно и то же.

Зак снова повернулся к экрану, хотя фильм уже явно проиграл его собственным комментариям. Он ворчал про нелепые повороты сюжета, спорил с героями и время от времени бросал на нас довольный взгляд, будто лично отвечал за то, чтобы этот вечер не стал слишком серьёзным.

Итан сидел рядом, его пальцы всё ещё касались моей ладони, и я вдруг поймала себя на мысли, что хочу - остаться, и не думать ни о чем.

Фильм закончился, Зак почти задремал в кресле, уронив голову на спинку, и всё равно продолжал бормотать, что концовка "логически несостоятельна". Итан улыбался, слушая его, а я смотрела на них обоих и вдруг поняла, мне впервые за долгое время было хорошо.

Я понятия не имела, что принесёт завтра: вернётся ли Сэм, выдержит ли это хрупкое счастье, хватит ли мне самой смелости принять его без оглядки. Жизнь уже показывала, как быстро рушится то, что вчера казалось надёжным.

Этим вечером рядом с Итаном и Заком я впервые позволила себе назвать это своим: людей, место, тепло между нами, которое появилось без обещаний и всё равно стало важнее, чем я была готова признать. Мне всё ещё было страшно, только страх больше не гнал меня к двери. Он уступал простому желанию остаться - и это желание вдруг перестало казаться слабостью. Оно стало моим выбором.