Пролог
Из чего сделаны наши души?
Я часто задаю себе этот вопрос по ночам, когда в квартире становится так вязко и пусто, что это ощущение можно резать ножом. Когда холодильник перестаёт гудеть и становится слышно, как на кухне капает вода из крана, отсчитывая секунды до рассвета, которого я почему-то боюсь.
Говорят, душа - это то, что остаётся, когда отнимаешь тело.
Ложь.
Если отнять у меня тело, останется только страх. И воспоминания, которые я пыталась забыть, но они въелись в меня, как сырость в старую проводку нашей квартиры.
Мне девятнадцать, и я уже знаю, что любовь - это синоним разрушения. Так было у мамы. Так, наверное, будет и у меня, если я позволю себе эту роскошь - влюбиться.
Поэтому я не позволяю.
Я держу спину прямо, сжимаю челюсть и иду вперёд, потому что если остановлюсь - упаду. А падать мне нельзя. Кто тогда поднимет Джона? Кто скажет ему, что мир не всегда будет к нему жесток? Кто научит его, что любовь бывает другой - не той, что оставляет синяки на запястьях и пустые стаканы на тумбочке?
Никто.
Я сама этого не знаю.
В Гарварде всё ощущается иначе. Старые книги, дорогое дерево, бесконечные возможности - всё это стало моей бронёй. Я вдыхаю этот знакомый аромат и представляю, что я другая. Что я не девочка из бедного района, где фонари разбивают чаще, чем чинят. Что я не дочь женщины, которая раз за разом выбирает не тех мужчин. Что я не сестра мальчика, который в свои четыре года уже научился прятаться в шкаф, когда в доме кричат.
Я - студентка Гарварда. Я - чистый лист.
Но чистых листов не бывает. На каждом - водяные знаки прошлого, и они проступают, стоит поднести бумагу к свету.
В тот вечер я сидела в библиотеке Уайденер и читала "Грозовой перевал". Я перечитывала её в пятый раз, потому что только в этой книге находила ответы, которых мне никто не давал в жизни.
Кэтрин и Хитклиф.
Их дикая, невозможная любовь, разрушавшая всё на своём пути.
Я ненавидела их и завидовала им одновременно. Потому что они хотя бы чувствовали. По-настоящему. Без оглядки. Без страха.
А я - нет.
Повышенные голоса заставляли меня вздрагивать. Резкие движения - напрягаться. Мужчины, которые смотрели слишком пристально, вызывали желание перейти на другую сторону улицы. А женщины, обещавшие остаться навсегда, почему-то всегда исчезали.
Больше всего я боялась однажды проснуться и понять, что стала своей матерью. Что тоже выбираю тех, кто делает больно. Что не умею любить иначе.
Пальцы скользили по строчкам, а за окном медленно темнело. Я даже не заметила, как осталась одна в огромном зале, где потолки терялись в полумраке, а стены будто хранили чужие истории.
Вокруг было настолько спокойно, что я слышала собственное сердце.
А потом - шаги.
Медленные. Уверенные. Приближающиеся.
Я подняла глаза - и увидела его.
Он стоял в проёме между стеллажами, и свет настольной лампы падал на его лицо, оставляя половину в тени. Высокий. Тёмные волосы. Глаза цвета тёмного янтаря - или почти чёрные, в полумраке не разберёшь.
Он смотрел на меня так, будто знал что-то, чего не знала я. Будто прочитал последнюю страницу нашей общей истории, пока я ещё даже не открыла первую главу.
- Привет, Тэсса.
Моё имя прозвучало в его голосе как обещание.
Или как угроза.
Я до сих пор не знаю.
Я могла уйти. Должна была.
Каждая клеточка моего тела кричала: «Беги, Тэсса. Беги, пока не поздно. Он опасен».
Но я не сдвинулась с места.
Потому что какая-то часть меня - та самая, что годами пряталась от боли и разочарований, - вдруг проснулась.
И прошептала:
«Останься».
Это было началом.
Началом бури, которая сметёт всё, что я строила годами. Началом любви, не похожей на мамину, но такой же опасной - только по-другому. Потому что он разрушал не меня.
Он разрушал стены, которые я возвела вокруг себя.
Я ещё не знала, что через несколько недель он поцелует меня под дождём. Что его друг Зак станет мне почти братом. Что мама позвонит среди ночи с мольбой о помощи, и мы поедем в Мичиган спасать её от очередного чудовища. Что Хэйзел влюбится в Зака и подарит ему носки с сердечками.
Что однажды я буду плакать на плече у человека, которого боялась.
И смеяться над историями, которые тогда ещё не случились.
Я ничего этого не знала.
Знала только одно:
в нас было одно и то же разрушение.
И я ещё не понимала - благословение это или проклятие.
- Привет, Итан, - ответила я.
И впервые за долгое время мне захотелось не убегать.
Бостон, октябрь.
Год, когда всё изменилось.