2.
2021 год, Хабаровск
Руслану исполнилось одиннадцать, и мир резко сменил масштаб. Домашнее обучение осталось в прошлом. Теперь были ранние подъемы, школьная форма, немного пахнущая нафталином, гулкие коридоры, звонки на урок и с урока, первые домашние задания в тетрадках в линейку и клетку. Были одноклассники
шумные, чужие, со своими сложившимися тусовками и интересами. Была необходимость втискиваться в этот новый ритм, учиться быть как все, когда внутри все еще жил мальчик, для которого нормой было тихое рисование в казенном кабинете под взглядом чужих больных детей.
Он вспоминал Даню. Часто. Сидя на уроке математики и глядя в окно, он думал: «А что сейчас Даня? Рисует? Считает плитки?» Он чувствовал острую, колющую грусть, особенно по вечерам, когда делал уроки. Ему не хватало этих безумных, скачущих диалогов, этого ощущения, что ты нужен, что ты якорь для чьего-то бурного моря. Он пару раз просил маму взять его с собой на работу, но она качала головой, гладила его по каштановым волосам.
м-ты теперь школьник, Рус. У тебя свои дела. И тебе нельзя там все время торчать, это… неправильно для тебя.
И Руслан смирялся. Он звонил маме иногда днем, спрашивал мимоходом: «Как там Даня?» Мама отвечала уклончиво: «Ничего, держится». И он верил, потому что хотел верить. Потому что в его новой, насыщенной школьными событиями жизни, больница и рыжий мальчик с птицей в голове стали постепенно отодвигаться в угол памяти, как очень дорогая, но немного потускневшая открытка. Он не забыл. Он просто… отложил. Взрослел.
Для Дани исчезновение Руслана было не отложенной открыткой. Это была ампутация. Исчезновение солнца.
Сначала был гнев. Яростный, неконтролируемый. Он кричал медсестрам, что Руслан придет, что они врут, что его друг его не бросит. Он рвал рисунки, которые они делали вместе, а потом ночью, под одеялом, плакал, пытаясь склеить клочки скотчем, украденным из процедурной. Птица в его голове, та самая, огненная и шумная, забилась в истерике. Она кричала, что его предали. Что он никому не нужен. Что он просто больной мальчик в палате №7, которого все рано или поздно бросают.
Гнев сменился тоской. Той самой, каменной, тяжелой, которая придавливала ко дну. Он стал меньше спать, но сон был беспокойным, прерывистым, по 2-3 часа в сутки, после которых он просыпался еще более разбитым. Он перестал есть. Еда казалась безвкусной, пресной, как бумага. Он давился кашей, его тошнило от запаха больничного супа. Он стремительно худел, его щеки впали, веснушки на бледной, почти прозрачной коже стали казаться темными точками, как на карте неизвестной, враждебной страны.
Он стал замкнутым, отстраненным. Сидел в своем углу на терапии, но не смотрел в окно, а смотрел в пустоту перед собой. Карандаши не брал в руки. На вопросы отвечал односложно или не отвечал вовсе. Мир сузился до размеров его палаты, до биения собственного сердца, которое казалось ему слишком громким и одиноким.
А потом пришла новая волна. Не оживление, а какая-то лихорадочная, искаженная активность. Птица нашла новый способ стучать по черепу. Это была странная, смутная, пугающая его самого тяга. Он ловил себя на том, что пристально, слишком пристально рассматривает тела других подростков в душевой, что его мысли, всегда такие стремительные, теперь иногда цеплялись за непривычные, стыдные образы.
Он чувствовал жар, когда к нему прикасался молодой санитар, поправляя простыни. Эти ощущения пугали его своей интенсивностью и неуместностью. Они были не про нежность, не про дружбу, как с Русланом. Они были острые, колючие, болезненные. Еще один вид шума, который он не мог контролировать. Еще один признак того, что с ним «не так», что он сбит с курса и несется куда-то в темноту без своего единственного якоря.
Он не знал слова «гипомания», не понимал, что его болезнь, лишенная внешнего стабилизатора в лице спокойного, принимающего друга, ищет новые выходы. Он просто чувствовал себя потерянным, брошенным и очень, очень грязным. Иногда, в редкие ясные моменты, он брал тот самый, склеенный скотчем, рисунок их с Русланом — дракон и птица — и прижимал его к груди. Он уже не верил, что Руслан помнит. Он верил, что тот, нормальный, счастливый, школьный, просто вычеркнул его. Стер, как ластиком.
А Руслан в это время решал задачки, спорил с одноклассником на перемене про футбол и, засыпая, ловил себя на мысли, что завтра надо будет подготовить доклад. Грусть по Дане была тихой, фоновой, как мелодия из давно увиденного мультика. Он еще не понимал, что его отсутствие не просто пустота. Это активная разрушительная сила. Что в корпусе, пахнущем капустой и лекарствами, его друг не просто скучает. Он медленно гаснет, заполняя внутреннюю пустоту новыми, опасными и пугающими огнями.
Их миры, которые два года назад так чудесно пересеклись в углу терапевтической комнаты, теперь разделяла не просто дверь. Их разделяла целая жизнь. И если для Руслана эта жизнь была новой главой, то для Дани она становилась бесконечно тягучим, мучительным эпилогом дружбы, которой, как ему казалось, больше не существовало.
______
ладно завтра будет
800