Глава 15 || «Соната»
Утро понедельника началось с того, что будильник прозвенел трижды, прежде чем я соизволила выползти из-под одеяла. За окном было ещё темно — ноябрь, короткий день, и фонари всё ещё горели, отбрасывая жёлтые пятна на мокрый асфальт. Я посидела на кровати минуту, собираясь с мыслями, потом встала и побрела в душ.
Горячая вода помогла проснуться. Я стояла, закрыв глаза, и чувствовала, как усталость после выходных постепенно отпускает. Мысли были ещё вязкими, сонными, но я старалась не думать ни о чём важном. О субботней ночи — тем более. Те обрывки воспоминаний, что остались, я упорно запихивала в дальний угол сознания. Кто это был? Почему я не помню лица? И зачем эта записка — «Прости»?
Я выключила воду, вытерлась, замотала волосы в полотенце. На кухне уже слышались голоса — Герман кого-то подкалывал, Артур сонно мычал в ответ. Аня, видимо, ещё не пришла — она часто забегала по утрам, когда ночевала у ребят.
Я оделась быстро: чёрные джинсы, мягкий свитер песочного цвета, кеды. Волосы решила не сушить — просто собрала влажные в низкий пучок, оставив пару прядей у лица. Макияж — минимальный, чтобы не думать об этом.
Спустилась вниз. На кухне пахло кофе и тостами. Герман стоял у плиты, переворачивая что-то на сковороде. Артур сидел за столом с кружкой и смотрел в одну точку, явно ещё не проснувшись.
— Доброе утро, — сказала я, наливая себе чай.
— Доброе, — ответил Герман, не оборачиваясь. — Выспалась?
— Более-менее.
— А выглядишь так, будто не очень, — заметил он, бросив на меня быстрый взгляд.
— Спасибо, — буркнула я. — Тоже мне, модельер.
Артур хмыкнул, сделал глоток кофе и снова уставился в стену.
Через десять минут пришла Аня — взъерошенная, с красными от холода щеками, в пальто, накинутом на плечи.
— Валь, ты готова? — спросила она с порога.
— Почти, — я допила чай. — А что?
— Я хочу кофе перед парой. Нормальный кофе. Не из автомата.
Я посмотрела на часы. Времени было достаточно.
— Ладно, — сказала я. — Пошли. Герман, ты с нами?
— Нет, у меня первая пара в другом корпусе, — он покачал головой. — Артур, подбросишь?
— Угу, — кивнул тот, наконец проявляя признаки жизни.
Мы вышли на улицу. Дышать было свежо — небо по-прежнему серое, но дождя не было. Мы с Аней свернули к «Арабике» — работать я сегодня начинала позже, а вот кофе выпить не мешало.
В кофейне было тихо. Несколько посетителей сидели с ноутбуками, кто-то читал книгу у окна. За стойкой стоял Макс— высокий, с короткой стрижкой, энергичный.
— Привет, — сказала я. — Мне раф с солёной карамелью. И Ане — капучино.
— Сейчас сделаем, — он улыбнулся.
Я отошла к столику у окна. Села, смотря на улицу. Аня пристроилась напротив.
— Ты сегодня какая-то напряжённая, — заметила она.
— Понедельник, — повторила я свою утреннюю мантру.
— Дело не в понедельнике, — Аня наклонилась ближе. — Ты после субботы сама не своя.
— Я в порядке, — я пожала плечами. — Правда.
— Врёшь, — сказала она спокойно.
Я не ответила.
Макс принес кофе. Я взяла свою чашку, сжала её ладонями, чувствуя тепло. Сделала глоток — вкусно. На пенке — сердечко. Почти идеальное.
— Красиво, — заметила Аня. — Не хуже твоих.
— Мои лучше, — ответила я, и это была почти правда.
Мы выпили кофе в тишине. Я смотрела на витрину, на прохожих, на редкие машины. Думала о предстоящем дне. О парах. О том, что сегодня будет совмещённая пара по литературе. О том, что Гаврилина учится в параллельной группе.
— Пойдём? — позвала Аня, когда чашки опустели.
— Пойдём, — кивнула я.
Мы вышли на улицу. Кофейня осталась позади, университет приближался.
В холле было шумно — студенты спешили на первые пары, кто-то стоял у расписания, кто-то пил кофе на ходу. Мы с Аней поднялись на третий этаж и зашли в аудиторию.
Я села на своё привычное место — задний ряд, у окна. Аня — рядом.
Аудитория постепенно заполнялась. Я не поднимала головы, пока не услышала знакомые шаги.
Гаврилина.
Она вошла в сопровождении Сони и Аслана, но села отдельно — через проход от меня, чуть ближе к окну. На ней был чёрный свитер с высоким воротом, волосы собраны в аккуратный пучок, без макияжа. Пластыря на носу уже не было.
Она не смотрела на меня. Или делала вид.
Преподавательница вошла через минуту — женщина лет пятидесяти, с острым взглядом и идеальной прической. В руках — стопка книг и какой-то лист, который она положила на край стола.
— Здравствуйте, — сказала она. — Сегодня у нас семинар по повести Льва Толстого «Крейцерова соната». Произведение о ревности, о любви, о том, как непонимание между мужчиной и женщиной может привести к трагедии.
Она сделала паузу, обвела взглядом аудиторию.
— Кто хочет высказаться?
Руку поднял парень с первого ряда. Что-то сказал про то, что Позднышев — патологический ревнивец, что он собственник, и поэтому всё случилось. Я не слушала. Смотрела в окно, на серое небо, на голые ветки.
Потом слово дали Гаврилиной.
— Я думаю, проблема не в ревности, — сказала Юля, и её голос был ровным, почти спокойным. — Позднышев и его жена никогда не были честны друг с другом. Он женился, потому что так было надо. Она вышла замуж, потому что пора. Они играли роли, а не жили настоящими чувствами. Поэтому трагедия была неизбежна.
— Интересная мысль, — преподавательница кивнула. — Карнаухова, что вы думаете?
Я повернулась вполоборота, посмотрела на Юлю. Она наконец встретила мой взгляд — прямо, без вызова.
— Я согласна, — сказала я. — Но не совсем. Позднышев не умел любить. Его научили, что любовь — это обладание. Он не знал другого языка. А жена — она хотела быть понятой, но не знала, как сказать. Они оба немые. И это страшнее любой ревности.
— А если бы они попытались понять друг друга? — спросила преподавательница.
— Поздно, — сказала я. — Обиды накопились, страхи застыли. Иногда бывает слишком поздно.
Юля посмотрела на меня долго, пристально.
— А если не поздно? — спросила она.
— Тогда нужно говорить, — ответила я. — Прямо. Без обид. Без претензий.
— Легко сказать, — усмехнулась Юля.
— А ты попробуй, — сказала я.
Она замолчала. Отвернулась к окну.
— Позднышев мог бы избежать убийства, если бы... — начала она, но я перебила.
— Если бы не считал жену своей вещью.
— Если бы она не искала утешения на стороне, — парировала Юля.
— Она искала не утешения, — сказала я. — Она искала себя. Потому что в браке она перестала быть личностью. Стала функцией.
— А он? — Юля повернулась ко мне. — Он тоже перестал быть личностью. Он стал «мужем» и «отцом». Без права на слабость.
— Тогда они оба жертвы, — сказала я.
— И палачи, — добавила Юля.
Мы замолчали. В аудитории было тихо — все слушали.
— Толстой не даёт готовых ответов, — сказала преподавательница. — Он задаёт вопросы. Каждый читатель отвечает на них сам.
— А если нет правильного ответа? — спросила я.
— Значит, нужно искать свой, — ответила она.
Я хотела сказать что-то ещё, но в этот момент она взяла лист со стола.
— Прежде чем продолжить, у меня важное объявление, — сказала она. — Наш университет выиграл грант. Десять студентов отправятся на неделю за город, на базу отдыха в лесу. Там будут лекции, мастер-классы, дискуссии. Но главное — природа и свободная атмосфера.
Аудитория оживилась.
— Список будет объявлен сегодня вечером, — добавила преподавательница. — В поездку входят двое с нашего потока и двое с параллельной группы.
Я перевела взгляд на Юлю. Она смотрела на преподавательницу, но краем глаза — на меня.
База отдыха. Лес. Неделя.
Мы могли оказаться там вместе.
— Я хочу поехать, — сказала я тихо, не столько преподавательнице, сколько себе.
— Я тоже, — ответила Юля.
Наши взгляды встретились.
Ни вызова, ни злости. Просто — общее желание.
Неделя в лесу. Вдали от города, от сплетен, от привычных ролей.
Интересно, что из этого выйдет.
Я выдохнула и отвернулась к окну.
Серое небо, голые ветки.
Но внутри — вдруг стало немного светлее.
— Ничего себе, Валька, — ткнула меня Аня локтем, когда мы вышли в коридор после пары. — Ты реально читала?Я вообще ничего не поняла. Толстой же был тираном, не?
Я усмехнулась. Аня говорила это без злого умысла — просто привыкла упрощать сложные вещи. Ей было проще повесить ярлык, чем разбираться в противоречиях.
— Был, — сказала я, поправляя лямку рюкзака. — Но это не отменяет того, что он задавал важные вопросы.
— Какие? — Аня прищурилась. — Про то, как мужик жену зарезал?
— Про то, почему люди не умеют говорить друг с другом, — ответила я. — И про то, что любовь часто путают с собственничеством.
— Слушай, — Аня вздохнула, — ты сейчас как Гаврилина. Та тоже вечно умничает.
Я остановилась. Посмотрела на неё.
— Я не умничаю, — сказала я спокойно. — Просто пытаюсь понять.
— Понять что? — Аня скрестила руки.
— Почему люди, которые любят друг друга, делают больно. И почему иногда легче разрушить, чем попытаться сохранить.
Аня замолчала. Потом неожиданно улыбнулась.
— Ладно, философка. Пойдём лучше кофе пить, а то ты опять в депрессию уйдёшь.
Я покачала головой, но пошла за ней.
В кафетерии было шумно. Мы взяли кофе и сели у окна. Аня листала ленту, я смотрела на серое небо и думала о том, что сказала преподавательница.
База отдыха. Лес. Неделя.
— Слушай, — Аня отложила телефон. — А ты правда хочешь поехать?
— Да, — ответила я.
— Потому что там будет Гаврилина?
Я не ответила.
— Валь, — Аня наклонилась ближе. — Ты как будто сама не своя после субботы. Что случилось?
— Не помню, — честно сказала я. — И это бесит.
— Может, не надо вспоминать? — осторожно спросила Аня.
— Не знаю, — я пожала плечами. — Может, и не надо.
Мы допили кофе. Пора было идти на вторую пару.
Я встала, взяла рюкзак.
— Валь, — позвала Аня.
— М?
— Ты справишься.
Я улыбнулась ей.
— Знаю.
Мы вышли в коридор.
Внутри всё ещё гудело напряжение после спора. Но где-то глубоко — маленькая искра надежды.
Неделя в лесу. Может, это шанс.
Не для нас — для меня.
Понять, что я хочу на самом деле. И не бояться этого.
———————————-
Мы с Аней шли по коридору, обсуждая планы на оставшиеся пары, когда из-за угла вылетел Герман — так стремительно, что я едва успела отшатнуться. Он чуть не налетел на меня, но в последний момент затормозил, схватив за плечи.
— Я слышал, у вас интеллектуальный батл был с Гаврилиной? — выпалил он, сверкая глазами. — Это клёво! Я бы посмотрел на это.
Аня закатила глаза, а я усмехнулась, выскользнув из его рук.
— Не батл, а семинар, — поправила я. — Мы обсуждали «Крейцерову сонату».
— И что, вы поругались? — Герман понизил голос, но в его глазах горело неподдельное любопытство.
— Нет, — сказала я. — Спорили. Это разные вещи.
— Да какая разница! — отмахнулся он. — Главное, что ты её задела. Я слышал, она побледнела, когда ты спросила про любовь.
Я остановилась. Посмотрела на Германа внимательно.
— Откуда ты слышал?
— Соня рассказала Артуру, а Артур — мне, — он пожал плечами. — У нас маленький университет, Валь. Всё быстро разлетается.
Аня вздохнула.
— Сплетники.
— Не сплетники, а информаторы, — парировал Герман. — Кстати, вы уже знаете о поездке?
— Да, — кивнула я. — Преподавательница объявила.
— База отдыха в лесу, на неделю, — мечтательно протянул Герман. — Лес, костры, тишина. И никаких пар, представляешь?
— С лекциями, — напомнила Аня.
— Лекции в лесу — это не лекции в аудитории, — отмахнулся Герман. — Это приключение.
— Ты едешь? — спросила я.
— Если возьмут — конечно, — он улыбнулся. — А ты?
— Подам заявку, — сказала я.
— Из-за Гаврилиной? — прищурился он.
— Нет, — я покачала головой. — Из-за леса.
Аня фыркнула.
— Врёшь.
— Может быть, — я не стала спорить.
Мы пошли дальше. Герман болтал без остановки, строил планы на поездку, перечислял, что нужно взять с собой. Аня подкалывала его, но я видела — она тоже загорелась.
А я думала о другом.
Лес. Тишина. И она — где-то рядом.
Но подошел Артур ближе.
— Он собрался набрать выпивки в поездку, — прошептал Артур, наклоняясь к нам с Аней, и многозначительно подмигнул. — Целый рюкзак, я видел список.
Герман, услышавший это краем уха, резко обернулся и пихнул Артура локтем в бок.
— Ничего я не собирался, — возмутился он, но его уши предательски покраснели. — Это просто... провизия на случай дождей.
— Провизия, — фыркнула Аня. — Водка — не провизия, Глас.
— А кто говорил про водку? — прищурился Герман. — Я про чай и печенье.
Артур закатил глаза, но спорить не стал. Мы свернули в переход между корпусами — здесь было темнее и сырее, эхо шагов разносилось по стенам, а с улицы доносился приглушённый шум дождя. Где-то далеко хлопнула дверь, кто-то крикнул, но голос сразу утонул в серой тишине.
Мы гуляли и болтали — о поездке, о парах, о том, что у кого сегодня. Аня жевала печенье, которое достала из рюкзака, и периодически бросала на меня внимательные взгляды. Артур и Герман шли впереди, спорили о том, стоит ли брать палатку («Легче, чем спать в общаге» — «Ты вообще в лесу ночевал хоть раз?» — «А что там сложного?»), их голоса эхом отражались от мокрых стен, и это создавало странное ощущение камерности, будто мы были не в университетском переходе, а в каком-то другом, своём, маленьком мире.
Аня шагала рядом, и её голос перебивал шум капель за окном:
— А на следующей паре у нас физра, — сказала она, закатывая глаза. — Представляешь? В такую погоду. Идёт дождь, сквозняк, ветер, а мы будем бегать по залу или, того хуже, на улице, если препод в духе маршала Жукова.
Я вздохнула, провела пальцами по холодному стеклу, за которым серая Москва расплывалась в мелкой мороси. Капли срывались с крыш, стекали по жестяным подоконникам, разбивались о лужи и снова взлетали мелкими брызгами. Я смотрела на эту круговерть, надеясь, что физра всё-таки будет в зале.
— Пара будет не на улице, — сказала я скорее себе, чем Ане.
— Откуда знаешь? — усмехнулась она.
— Думать надо, — ответила я, и она ткнула меня локтем в бок.
Герман обернулся, подмигнул:
— Не ной, Покровская. Физра — это здоровье.
— Физра — это издевательство, — парировала Аня.
Мы прошли мимо большой аудитории, откуда доносились голоса лектора и редкий шум — чьи-то шаги, стук стульев. В углу коридора стояли забытые кем-то зонты, их ткань темнела от влаги, а на полу расползалась лужица. Я подумала, что, наверное, с утра здесь прошло много народу — и все в мокрых пальто, с каплями на ресницах.
Настроение было странным. С одной стороны — усталость от утра, от этого спора с Гаврилиной, который никак не шёл из головы. С другой — предвкушение. Поездка в лес, неделя без города, без суеты. Может, удастся отдохнуть.
— Ладно, — сказала Аня, когда мы подошли к лестнице. — Мне на физру, тебе в другую сторону.
— Увидимся вечером, — кивнула я.
Она махнула рукой и скрылась за поворотом. Артур поплёлся следом, Герман ещё замешкался, глядя на меня:
— Ты как?
— Нормально.
Он кивнул, похлопал меня по плечу и ушёл.
Я осталась одна в коридоре. Подошла к окну, прислонилась лбом к холодному стеклу.
Пара будет не на улице. Я почти не сомневалась.
А вот что будет в лесу — совсем другой вопрос.
Я вздохнула и пошла на свою пару. Дождь за окном всё не кончался, но мне было почему-то спокойно. Словно после бури наступает тишина.
— Надеюсь, ты не разобьёшь снова Гаврилиной нос? — подкалывала меня Покровская, когда мы шли в сторону спортзала. Её голос звенел иронией, а в глазах плясали чёртики.
Я закатила глаза.
— Не дождёшься.
— А что? В прошлый раз у тебя хорошо получилось, — напомнила Аня, ускоряя шаг, чтобы поравняться со мной.
— Это был несчастный случай, — проворчала я, поправляя рюкзак.
— Ага, случай, — протянула она. — Мяч прямо в лицо — и прямо Гаврилиной. Случайность? Не верю.
— Думай что хочешь, — буркнула я.
Мы свернули в раздевалку. Запахло хлоркой, мокрыми тряпками и чем-то резиновым — вечным запахом спортзалов, который ни с чем не спутать. Я быстро переоделась в форму — чёрные лосины, свободная футболка, кроссовки. Волосы собрала в хвост потуже, чтобы не лезли в лицо. Рядом Аня возилась с шнурками, что-то напевала под нос.
В спортзале было прохладно. Большие окна выходили на серое небо, и свет был тусклым, будто за окном уже вечер, хотя только начало одиннадцатого. На деревянном полу блестели разводы — кто-то забыл вытереть после прошлого раза. Преподаватель, мужик с усами и вечно усталым лицом, стоял у стены с планшетом и что-то отмечал.
— Сегодня волейбол, — объявил он, когда все собрались. — Разбиваемся на пары.
Я внутренне напряглась. Волейбол. Мяч. И она где-то рядом.
Гаврилина стояла у противоположной стены, разминая запястья. На ней была белая футболка и чёрные шорты, волосы собраны в высокий хвост. Она не смотрела в мою сторону. Или делала вид.
— Валь, — шепнула Аня. — Ты главное не целься в неё.
— Я и не целюсь, — ответила я сквозь зубы.
Игра началась.
Мы оказались в одной команде — я, Аня и ещё несколько девчонок. Гаврилина — в другой. Мяч летал туда-сюда, иногда слишком резко, иногда едва перелетая сетку. Я старалась не думать о ней, просто играть, бить, принимать.
Но в какой-то момент мяч прилетел ко мне, я подбила его на пас, и он полетел в сторону противника. Прямо в Гаврилину.
Я замерла.
Но она успела пригнуться. Мяч пролетел мимо, ударился в стену и отскочил.
— Осторожнее, Карнаухова! — крикнул кто-то с её стороны.
— Случайно, — ответила я, чувствуя, как щёки заливает краска.
Гаврилина подняла голову, посмотрела на меня. В её глазах не было злости — только усмешка.
— Ты это специально? — спросила она, подходя ближе.
— Нет, — ответила я.
— А как в прошлый раз?
— Тоже нет.
Она хмыкнула.
— Тогда играем дальше.
Игра продолжилась.
Аня смотрела на меня с округлёнными глазами, но ничего не сказала.
А я думала: почему, когда мы не ссоримся, становится только сложнее?
Игра шла своим чередом.
Мяч летал над сеткой, глухо ударялся об пол, отскакивал от стен, иногда залетал в аут, и кто-то из девчонок бежал за ним, ругаясь сквозь зубы. Мы почти не разговаривали — только короткие окрики: «моё», «принимай», «в угол». Дыхание сбивалось, кроссовки скрипели по деревянному полу, волосы выбивались из хвостов и прилипали к потным щекам.
Преподаватель — мужик с усами, в поношенном тренировочном костюме и с планшетом, который он, кажется, никогда не выпускал из рук — поглядывал в окно. Там, за мутным стеклом, моросил дождь. Серый, мелкий, бесконечный. Капли собирались на подоконнике, стекали по жестяным отливам и разбивались о лужи внизу. Небо было низким, тяжёлым, будто нависло над самым спортивным корпусом.
Препод закатил глаза.
Я заметила это движение — усталое, привычное, такое, какое бывает у человека, который уже сто раз пожалел о выборе профессии и сейчас проклинал погоду за окном. Разминку мы пропустили — он махнул рукой, сказал, что времени нет, и так «потом устанете». Беговой дорожки не было, скакалки никто не нашёл, а упражнения на растяжку делать никто не хотел. В итоге мы просто начали играть, без подготовки, без разогрева.
И вот через минут тридцать игры он вдруг крикнул, перекрывая шум мяча и наши голоса:
— Повезло вам!
Мы замерли. Аня замерла с поднятой рукой, девчонка с той стороны сетки опустила мяч.
— Но напряжение никто не отменял, — добавил он, хитро прищурившись. — Все в бассейн! Раз кросс не бежим.
Кто-то радостно выдохнул, кто-то застонал — бассейн означал, что придётся надевать шапочки, терпеть хлорку и плавать, когда на улице холодрыга.
Я вытерла пот со лба тыльной стороной ладони.
Бассейн.
Я не была там со времён деревни.
И вдруг — картинка.
Вода сверкает под солнцем, блики прыгают по поверхности, кто-то кричит, смеётся. Я гуляля по лесу ,слышу крики и смех и смотрю, как Юля разрезает воду быстрыми, ровными гребками. Её мокрые волосы прилипли к спине, она выныривает, смеётся, отплёвывается.
— Гаврилина, ты русалка! — кричит Милохин.
— Не русалка, а чемпионка! — отвечает она и ныряет снова.
А я сижу в стороне. Меня не зовут. Та компания — те, кто был с Юлей в том селе, — они словно не замечают меня. Или замечают, но делают вид, что я часть декораций. Я тогда ещё не знала, почему. Думала, просто чужая. Потом поняла — они видели, как я смотрю на Юлю. И им это не нравилось.
— Карнаухова, ты с нами? — голос преподавателя вернул меня в реальность.
— Да, — ответила я, встряхнув головой.
Аня смотрела на меня с любопытством.
— Ты чего зависла?
— Вспомнила кое-что, — сказала я.
— Страшное?
— Нет, — я покачала головой. — Просто давнее.
Мы потянулись к выходу из зала. Я шла последней, смотрела на спины девчонок, на то, как Гаврилина идёт впереди — прямая, собранная, уверенная. Её хвост покачивался в такт шагам.
В бассейне пахло хлоркой, эхо от стен было гулким, и капли на кафеле блестели под тусклым светом.
—Нравится ребят?—стебался преподаватель.
—————————————————————-
Мы переодевались в раздевалке — тесно, мокро, пахло хлоркой и старыми деревянными скамейками. Шкафчики с номерами открывались со скрипом, кто-то никак не мог найти свой размер, кто-то ругался, что купальник маловат.
Аня стояла перед зеркалом, натягивая на себя чёрный спортивный купальник, и закатила глаза.
— Блин, — сказала она с неподдельной обидой в голосе. — Я вчера только мыла голову. Шампунь, бальзам, маска — всё как полагается. А теперь хлорка, шапочка и эти вот... красоты.
Я посмеялась, стягивая футболку через голову.
— Ничего, — сказала я. — Переживёшь.
— Легко тебе говорить, — проворчала Аня, пытаясь запихнуть волосы под силиконовую шапочку. — У тебя короткие, а у меня — копна.
— Иди ты, — я усмехнулась, завязывая волосы в низкий пучок на затылке. Шапочку надевать не стала — я не собиралась нырять с головой, так, поплавать у бортика.
Гаврилина стояла в двух шкафчиках от нас. Я не смотрела на неё. Правда.
Но краем глаза заметила, как она спокойно надела шапочку, поправила лямку купальника — тёмно-синего, без рисунка, и вышла вперёд, не дожидаясь остальных. Уверенно. Как будто это была не физра, а её личный подиум.
— Не смотри, — шепнула Аня, заметив мой взгляд.
— Я и не смотрю, — ответила я.
— Смотришь, смотришь, — она шлёпнула меня мокрым полотенцем по плечу. — Идём, а то препод загоняет плавать без разминки.
В бассейне было светло и гулко. Вода в дорожках блестела, пахло озоном, на стенках отражались блики от воды. Преподаватель стоял у бортика в шлёпанцах и свистел в свисток, разбивая нас на группы.
— Кто плавает хорошо — на дальнюю дорожку, — сказал он. — Кто не очень — на ближнюю.
Я пошла на ближнюю.
Гаврилина — на дальнюю.
Аня пристроилась рядом со мной.
— Давай, Карнаухова, — шепнула она. — Покажи класс.
— Я умею только не тонуть, — ответила я.
— Это уже класс, — усмехнулась Аня.
Я шагнула в воду. Она была тёплой, почти горячей, и я на секунду замерла, привыкая. Вспомнила деревенский пруд — холодный, с ряской по краям. Вспомнила, как Юля ныряла с мостков, а я стояла на берегу, боялась, смотрела. Тогда я тоже думала, что главное — не тонуть.
Потом я поплыла. Не быстро, не красиво — но ровно, спокойно.
А Гаврилина летела по своей дорожке, как рыба. Вода расступалась перед ней, брызги сверкали.
Я старалась не смотреть.
Но всё равно видела.
Юля вынырнула у бортика, тяжело дыша. Вода стекала с её лица, с плеч, с рук, блестела на тёмно-синем купальнике. Она откинула голову, поправила съехавшую шапочку, и несколько секунд просто стояла, восстанавливая дыхание — грудь ходила ходуном, с губ срывались короткие выдохи. Вода вокруг неё колыхалась мелкими волнами, отражая свет с потолка. Она провела ладонью по лицу, смахивая воду, и уже взялась за поручень, собираясь вылезать, когда с тренерского мостика раздался голос преподавателя:
— Гаврилина, ты что расслабляешься? Две минуты отдыха — и обратно в воду, у тебя ещё двадцать метров по нормативу!
Юля замерла на секунду, потом медленно выдохнула и, даже не поворачиваясь в его сторону, ответила ровным, слегка усталым голосом:
— Дышать забыла, сейчас приду в себя.
Преподаватель хмыкнул, что-то отметил в своём планшете и отвернулся к другим студентам, выкрикивая замечания.
Юля наконец вылезла из бассейна. Вода стекала с её ног, оставляя тёмные пятна на кафельном полу. Она сняла шапочку, тряхнула головой — мокрые волосы прилипли к щекам и шее, несколько прядей упали на лицо. Она поправила лямку купальника, которая сползла с плеча, и отошла к скамейке, где лежало полотенце. Движения были медленными, но не расслабленными — скорее, она специально тянула время, давая себе передышку.
Она наклонилась, взяла полотенце, вытерла лицо, плечи, руки. Спина была напряжённой, лопатки выделялись под мокрой тканью. В этот момент с трибун, где сидели несколько парней с соседней группы, раздался свист. Короткий, нахальный.
— Гаврилина, да ты профи! — крикнул кто-то, и в голосе слышалась усмешка — и плаваешь красиво ,и врешь!
Юля выпрямилась, медленно обернулась и, не раздумывая, показала фак. Коротко, чётко, даже не меняясь в лице.
Парни заржали. Кто-то крикнул: «Обиделась!», кто-то зааплодировал, но Юля уже отвернулась, не обращая внимания. Она накинула полотенце на плечи и присела на край скамейки, спрятав лицо в махровую ткань.
Я смотрела на неё от своего бортика, держась рукой за поручень. Вода вокруг меня была тёплой, но по спине пробежал холодок.
Она была другой. Не той холодной стервой, которая могла отшить кого угодно одним взглядом. А уставшей. Раздражённой. Живой.
Аня подплыла ко мне, отфыркиваясь.
— Видала? — шепнула она, кивая в сторону Юли.
— Видала, — ответила я.
— Интересно, что с ней сегодня, — сказала Аня, откидывая мокрую чёлку со лба. — Обычно она спокойнее.
— Может, просто устала, — пожала я плечами.
— А может, после спора с тобой ещё не отошла, — прищурилась Аня.
Я промолчала.
Вода качалась вокруг, и я смотрела на Юлю через дорожку, через брызги и блики. Она сидела на скамейке, спрятав лицо, и была похожа на человека, который хочет провалиться сквозь землю. Или просто забыться.
Но она не провалилась. И не забылась.
Встала, отбросила полотенце и, не глядя по сторонам, подошла к краю бассейна. Секунда — и она снова в воде, разрезая её ровными, сильными гребками.
Я смотрела на её спину, на лопатки, на то, как вода смыкается за ней, и думала: она плывёт, будто убегает. От себя. От меня. От всего.
Аня тронула меня за руку.
— Валь, ты чего зависла?
— Ничего, — ответила я. — Поплыли.
И мы поплыли — рядом, медленно, не спеша.
До конца пары оставалось ещё минут сорок, и я почему-то была рада, что они не закончатся быстро. Что можно просто плыть. Не думать. Не спорить.
Просто быть в воде, рядом с ней — но далеко.
Хотя бы так.