Глава 1|| «Знакомы?»
Flash Back
Прошлое. Оно больное. Юля Гаврилина избалованная московская девушка, которую родители отправляют в глухое село к бабушке для «перевоспитания». Там она встречает
Валю местную девушку, которая живёт закрытой жизнью и не ждёт от мира ничего хорошего,но в тоже время несет в себе секрет и тяжелые сплетни на спине. Несмотря на разницу в характерах и статусах, между ними вспыхивает роман. Но лето заканчивается. Юля возвращается в Москву, обещая вернуться следующим годом. Клянётся. И исчезает.
Будто страшный сон.
...
Утро встретило меня серым московским небом и звуком дождя за окном. Катя ещё спала, раскинувшись на кровати как кошка, и я старалась не шуметь, собираясь на первую пару. Чёрный свитер, строгие брюки, минимум макияжа — так я выгляжу дорого без лишних усилий. Этому меня научила Москва. Или Катя.
Я выдохнула. Кто же знал что у Голышева частично говорила правду и в Москве у нее все же был дом,хоть и не ее. Пол лета мы приводили его в порядок до того как переехать. Скитались по съемным квартирам ,не спали сутками и вот мы тут. Въехали ночью.
...
На завтрак — кофе с собой и сухой батончик, который я даже не дожевала. Вкусы потерялись где-то по дороге из Кемерово.
Мы ехали в черном авто. За стеклом слегка моросило. Девушка сжимала мою руку теребя кольца ,но мой взгляд был прикован к окну по которым били прозрачные капли.
У Кати была достаточно хорошая машина ,даже слишком. Я до сих пор в шоке почему она жила в такой деревне. Занятно. Личный водитель которого родители наняли ей для университета,хотя может это база.
Московский гуманитарный институт это даже не университет, а целый комплекс из стекла и бетона. В холлах играет тихая музыка, на стенах — картины современных художников, а в столовой наверно подают кофе из Шри-Ланки и французские круассаны. Родители студентов приезжают на чёрных Mercedes и BMW X7. Здесь учатся дети олигархов, дипломатов, звёзд шоу-бизнеса. Я попала сюда по бюджету, благодаря своему уму и недогранту. Или, если честно, благодаря тому, что Катина мать помогла с документами.
Здание встретило меня привычным гулом. Стеклянные двери разъезжались перед студентами с тихим шипением, охрана в строгих костюмах кивала постоянным и цепко осматривала новичков.
Сейчас — только усталую брезгливость.
— ты чего такая дерганая? — Катя догнала меня уже на втором этаже, поправляя волосы. На ней была кожаная куртка и ботфорты. Голышева оказывается всегда умела выглядеть так, будто родилась с золотой ложкой во рту. (Ну или Москва на пару лет так повлияла)
— Всё нормально, — ответила я, пряча руки в карманы.
— Врёшь, — усмехнулась она, но настаивать не стала.
Пара должна была проходить в трёхсотой аудитории — одной из самых больших в институте. Лекционный зал на двести человек, где обычно читают лекции приглашённые профессора. Я слышала, что сюда даже приходил какой-то нобелевский лауреат, но мне было всё равно.
Мы вошли под конец перемены, когда большинство студентов уже заняли места.
Дверь была массивной, обитой кожей — наверное, чтобы никто не жаловался на сквозняки. Катя толкнула её плечом, пропуская меня вперёд. И я замерла на пороге.
Аудитория была огромной. Коричневые ступени, кресла бардового цвета, деревянные подлокотники. Каждая парта — как отдельный островок роскоши. На столах — лампы с регулируемой яркостью, розетки для ноутбуков и даже маленькие вазы с живыми цветами. Я помню, как впервые увидела это и подумала: "Люди здесь действительно учатся? Или просто прожигают деньги?"
Теперь я знала — и то, и другое.
Чёрная доска во всю стену, сенсорная. Проектор, спрятанный в потолке. Колонки для микрофона. Мечта любого преподавателя.
В аудитории было уже много народу. Студенты сидели группами в дорогих пиджаках, девушки с идеальными укладками, парни с телефоном последней модели. Кто-то пил латте из стаканчиков с логотипом дорогой кофейни, кто-то щёлкал по клавиатуре ноутбука. Разговаривали тихо, почти шёпотом — здесь это считалось признаком хорошего тона.
Директор что-то пробубнил и нас пригласили занять места,многие даже обернулись на нас.
Я медленно двинулась вверх по ступеням, сканируя взглядом свободные места. Катя шла следом, её каблуки цокали по деревянному полу.
И тут я увидела их.
Третий ряд. У окна. С правой стороны.
Блондинка с зелёными глазами .
Я остановилась.
Катя ткнула меня в спину:
— Валь?Ты чего?
Я не ответила. В голове будто что-то щёлкнуло. Переключилось. Или сломалось.
Блондинка сидела за длинной партой вместе с другой девушкой — веснушчатой, с короткой стрижкой по плечи . Они о чём-то болтали, и блондинка смеялась. Закинув голову, запрокинув лицо к потолку.
И в этом движении — в изгибе шеи, в том, как она откинула волосы назад — вдруг промелькнуло что-то знакомое. Очень далёкое. Словно картинка из старого сна, который пытаешься вспомнить на утро и не можешь.
Я стояла и смотрела на неё. Наверное, слишком долго.
Потому что она почувствовала взгляд.
Повернула голову.
Наши глаза встретились.
Зелёные. Как листва. Как то лето. Как обещания, которые никто не сдержал.
— Кать, — тихо сказала я, ни к кому конкретно не обращаясь.
— Что? — Голышева выглянула из-за моего плеча и присвистнула: — Оу. Ничего себе.
Блондинка замерла. Я видела, как её лицо сначала вытянулось от удивления, потом,как она попыталась взять себя в руки. Не получилось. Она дёрнулась, чуть не скинув с парты свой телефон. Её подруга та самая Маруся, как я потом узнала ,что-то спросила, но блондинка не ответила. Она просто смотрела на меня.
А я смотрела на неё.
И не узнавала.Наверное.
Серьёзно. На секунду мне показалось, что это какая-то ошибка. Потому что в моей памяти Юля осталась другой смешной, с вечно растрёпанными волосами и глупой улыбкой,но еще и стервой в нашу первую встречу. Та Юля которая осмотрела на меня надменно снизу вверх в нашу первую встречу. Та Юля носила брендовые вещи и красила ногти загарая на речке. Та Юля целовала меня под дождём и клялась, что вернётся.
Эта девушка выглядела... правильно. Дорого. Чужая.
— Проходите, девушки, — раздался голос преподавателя с кафедры. — Не стесняйтесь, мест много.
Я моргнула. Секунда и маска хладнокровия снова на месте. Вторую секунду я потратила на то, чтобы выкинуть из головы всё имя, лицо, воспоминания.
— Пойдём, — сказала я Кате и пошла вверх по ступеням. Подальше от третьего ряда. Подальше от зелёных глаз.
Мы сели на пятом. Я специально выбрала место, откуда не видно её лица. Только затылок.
Что-то кольнуло. Глупо. Где-то под рёбрами. Я не поняла от чего. От света, который падал на её лицо? От того, как она заправила волосы за ухо? Простое, человеческое движение, которое вдруг показалось невыносимо знакомым.
Но я продолжила идти. Вверх.
Катя плюхнулась рядом.
— Точно все хорошо ? — спросила она.
— Нормально всё, — ответила я, расстёгивая пальто. — Просто людей много.
Катя не поверила. Но промолчала.
Эх
Преподавателем оказался мужчина лет пятидесяти, с сединой на висках и французским акцентом. Он представился как профессор Дюбуа и начал лекцию о современной философии. Я не слушала. Вернее, слушала, но слова проходили сквозь меня, как вода сквозь песок.
Я смотрела на затылок блондинки с третьего ряда.
Она была — правильная. Идеальная посадка, прямая спина. Пальто висело на спинке стула чёрное, простое, но от дорогого бренда. Я знала его, потому что Катя показывала мне каталог месяц назад. Волосы блестели в свете ламп ухоженные, дорогие. Она явно пользовалась услугами салона.
Почему я думаю о ней? С какой стати?
Лекция тянулась бесконечно. Профессор Дюбуа говорил о постмодернизме, жестикулировал, сыпал цитатами из Фуко и Деррида. Студенты записывали, некоторые задавали вопросы. Один мальчик с первого ряда поднял руку и спросил что-то о копиях . Я вяло подумала, что мы все одни и те же . Копии копий. Ничего настоящего.
Блондинка третий ряд не задавала вопросов. Она просто сидела и слушала. Иногда её подруга что-то шептала ей на ухо, и тогда она чуть улыбалась, но быстро возвращала серьёзное выражение лица.
Она чувствовала мой взгляд.
Я видела, как она напрягается. Как её плечи становятся жёстче. Как перестаёт писать, хотя рука замирает над тетрадью.
На тридцатой минуте лекции она сдалась.
Медленно, будто нехотя, она повернула голову. Сначала чуть-чуть, краем глаза. Потом — полностью.
Наши взгляды встретились.
Когда прозвенел звонок, я начала собираться медленно, не спеша. Рассовала тетради в рюкзак, проверила телефон. Потянулась, делая вид, что меня совершенно не волнует, что происходит на третьем ряду.
А там происходило следующее: блондинка встала. Быстро, резко. Стул отодвинулся с неприятным скрипом, который нарушил благопристойную тишину. Несколько человек обернулись. Её подруга что-то зашептала, пытаясь удержать, но Юля уже шла в мою сторону.
По ступеням вверх. Мимо кресел. Мимо студентов, которые с любопытством провожали её взглядами.
Катя напряглась. Я положила руку ей на колено, успокаивая.
— Валь, — Юля остановилась в двух шагах.
Близко. Слишком близко. Я чувствую её запах какой-то цветочный, нежный. Совсем не тот, что раньше.
Я подняла голову. Смотрю спокойно, чуть прищурившись. Без улыбки. Без эмоций.
— Простите, — говорю я, и мой голос звучит ровно, как у секретарши в приёмной. — Мы знакомы?
Юля моргает. Один раз. Второй. Её губы приоткрываются, она явно не ожидала такого.
— Валь, это же я, — голос срывается. — Юля. Гаврилина. Ты что, не...
— А, — я киваю, будто вспоминаю что-то очень далёкое и неважное. — Точно. Привет.
Ни тени радости. Ни намёка на тепло.
Юля сглатывает. Её подруга Маруся подходит сзади, встаёт на подстраховку. Я замечаю, как она сжимает Юлину руку. Поддерживает.
— Валь, я... — Юля мнётся, трогает прядь волос — старый нервный жест. — Я не знала, что ты здесь. Честно. Я бы...
— Что бы? — перебиваю я. Голос всё ещё спокойный, но в нём появляется что-то — острая льдинка. — Предупредила? Чтобы мы могли избежать друг друга?
Юля резко выдыхает, словно от пощёчины.
— Нет. Не для того. — Она смотрит в пол, потом снова поднимает глаза. В них — решимость. Собранность. Словно она репетировала этот разговор сто раз, хотя мы встретились случайно минуту назад. — Валь, я хочу извиниться. За то лето. За то, что не приехала.
Я молчу. Не подсказываю, не помогаю, не облегчаю ей задачу.
— Это было давно, — продолжает она, и голос становится твёрже. — Два года. Я была другой. Глупой. Растерянной. И я...
Она замолкает, собираясь с духом. Я вижу, как тяжело ей даются следующие слова.
— Я осознала, что я гетеросексуальна, — говорит Юля, глядя мне прямо в глаза. — То, что случилось между нами это была ошибка. Не твоя. Моя. Я запуталась, Валь. Прости.
Тишина.
Я смотрю на неё. На её идеальные волосы, дорогое пальто, безупречный макияж. На девушку, которая когда-то сказала мне "клянусь" и исчезла.
Внутри что-то обрывается. Или замерзает окончательно.
— Ошибка, — повторяю я. Вкус слова на языке — горький, как прошлогодняя полынь. — Значит, ошибка.
— Я не хотела тебя ранить, — торопливо добавляет она. — Честно. Просто тогда... я не понимала себя. Думала, что чувствую одно, а оказалось...
— Оказалось, что я была экспериментом, — заканчиваю за неё. Улыбаюсь. Холодно. Точно. Ледяной улыбкой, которую так любят мои новые знакомые. — Понимаю. Такое случается. Не извиняйся.
Юля вздрагивает от моего тона. От того, как легко я это произношу. Словно речь идёт о погоде.
— Я не хочу, чтобы между нами была неловкость, — говорит она осторожно. — Мы же можем... ну... общаться? Как знакомые?
Катя рядом со мной тихо фыркает. Я на неё даже не смотрю.
— Юль, — я наклоняю голову, и мои волосы падают на плечо. — Мы с тобой никто. Даже не знакомые. Знакомые хотя бы помнят друг друга по имени. А я тебя, честно говоря, не помню.
Это ложь. Чудовищная, отчаянная ложь. Я помню каждую чёртову секунду того лета — до боли в зубах, до бессонницы, до слёз в подушку.
Но она не должна этого знать.
Юля бледнеет. Маруся открывает рот, явно собираясь вступиться за подругу, но я опережаю её:
— Всё нормально, правда. — Я встаю, закидывая рюкзак на плечо. — У каждого из нас своя жизнь. У тебя — гетеросексуальная, у меня — с Катей. Все счастливы.
Я беру Катю за руку — медленно, демонстративно, переплетая пальцы.
— Давай просто сделаем вид, что никогда друг друга не видели. Идёт? — Я смотрю на Юлю так, будто она — прозрачное стекло. — Тебе же будет удобнее.
Юля кусает губу. Кивает.
— Идёт, — тихо говорит она.
— Отлично, — киваю я в ответ. — Удачной учёбы, Гаврилина.
Я разворачиваюсь и ухожу, увлекая Катю за собой. Не оглядываюсь. Не сбавляю шаг. Даже когда слышу шёпот Маруси: "Юль, ты как?Кто это вообще?" и тихий, сорванный ответ: "Всё хорошо. Пойдём".
На лестнице Катя наконец выдыхает:
— Жестко ты с ней.
— Достаточно, — отвечаю я, не замедляясь.
— Она врала, — задумчиво говорит Голышева. — Про гетеро. Я видела её лицо.
Я останавливаюсь. Поворачиваюсь к Кате. Смотрю в её тёмные глаза — тёплые, живые. Домашние.
— Мне всё равно, — говорю я и сжимаю её руку. — Она — прошлое. А прошлого не вернуть.
Катя улыбается, но в её взгляде мелькает что-то — может быть, сомнение. Или жалость.
— Если ты так говоришь.-ответила она и выдохнула будто выкинув все мысли и разговор из головы.
— Так и есть, — отвечаю я.
Но внутри, в самом сердце, где-то под свинцовой коркой, что-то медленно истекает кровью.