Глава 2. Первый кошмар.
Праздничные песни и смех исчезли так внезапно, что теперь весь карьер казался чужим и мертвым. Только вой милицейской сирены, треск затухающих костров и тихий плеск воды нарушали тяжелую ночную тишину.
Кто-то из молодежи успел разойтись еще до приезда милиции. Остальные остались — кто для показаний, а кто просто поглазеть. Люди сбивались в кучки, перешептывались, крестились украдкой. И среди этих шепотов все чаще звучало одно имя. Малек.
Мария и Юлио стояли чуть поодаль. Следователь уже успел поговорить с ними обоими, но Мария почти не помнила вопросов. Она смотрела только вперед. Туда, где в свете фар и фонарей мужчины медленно вытаскивали из воды маленькое тело.
Белая сорочка прилипла к синюшному телу, а крохотные глазки все еще были приоткрыты. Мария судорожно вдохнула. Юлио тут же шагнул ближе и осторожно прижал ее голову к своей груди.
— Не смотри, — тихо прошептал он.
Но было поздно. Она уже увидела слишком много.
Мария словно перестала понимать, где находится. Голоса вокруг звучали глухо и далеко, будто под водой.
В этот момент к карьеру на полной скорости подлетела старая потрепанная «Волга».
Машина резко затормозила у толпы, и из салона почти выбежал Григорий.
— Маша!
Он быстро огляделся, заметил дочь и сразу направился к ней.
— Что случилось? — резко спросил он у Юлио.
Тот тяжело выдохнул.
— Мы купались. Маша заметила что-то в камышах… Это оказался мальчик.
Григорий замер на секунду. Будто уже понял, о ком речь, после чего осторожно приобнял дочь за плечи.
— Ты как, Машенька?
Мария только медленно качнула головой.
— Поехали домой, — тихо сказал он. — Оба.
Но в этот момент толпа вокруг вдруг оживилась. Люди зашептались еще тревожнее, начали оборачиваться в сторону дороги.
К карьеру подъехала еще одна машина.
— Димитр…
— Батюшка приехал…
— Господи…
Из машины неспешно вышел высокий мужчина в черной рясе.
Бледный. Осунувшийся. С густой темной бородой и усталыми глазами, в которых будто давно не осталось сна. Он двигался медленно, почти осторожно, словно боялся подойти слишком близко.
Мария почувствовала, как рядом напрягся отец. Димитр молча прошел вдоль толпы, без единой эмоции на лице. Только на мгновение он поднял взгляд, сначала на Григория, потом на Марию.
Священник подошел к телу мальчика, уже накрытому светлой тканью. Следователь тяжело вздохнул и осторожно положил руку ему на плечо.
— Вот и нашелся твой мальчик… Крепись, отец.
Ткань медленно опустили. Димитр шире раскрыл глаза, и словно перестал дышать. По его лицу скатилось несколько слез, но он изо всех сил сдерживал себя, не позволяя горю вырваться наружу.
Мужчина медленно опустился на колени возле тела и дрожащей рукой коснулся серебряного крестика на груди мальчика.
— Это он… — еле слышно прошептал священник. — Мой сын…
В толпе кто-то заплакал. Женщины начали креститься, отворачиваться.
А кто-то шептался совсем тихо:
— Хоть бы заплакал по-человечески…
— Сидит как каменный…
Григорий тяжело выдохнул и осторожно передал Марию обратно в объятия Юлио, после чего сам направился к старому другу.
— Дима… — тихо произнес он. — Прими мои соболезнования.
Следователь попытался помочь священнику подняться, но Димитр неожиданно резко воспротивился, крепче прижимая к себе тело сына. Будто боялся, что у него снова отнимут мальчика.
— Дима… — уже тверже повторил Григорий, осторожно взяв друга за плечо.
Но тот лишь сильнее вцепился в мокрую ткань. И только спустя несколько секунд не выдержал. Тихо и почти беззвучно. Он уткнулся лицом в плечо Григория и наконец заплакал.
— Не уберег… — хрипло прошептал он. — Господи… не уберег…
Мария смотрела на эту сцену, не в силах отвести глаз. Рядом тихо заговорил Юлио.
— Батюшка с твоим отцом с детства дружили. Мама рассказывала… Прямо как мы.
Он помолчал.
— Только потом сильно рассорились.
— Я знаю, — тихо ответила Мария.
Она не сводила взгляда с Димитра.
— Он мой крестный отец.
Когда они наконец уехали с карьера, ночь уже окончательно поглотила Покров. Старая «Волга» медленно ехала по пустой дороге мимо темных домов и редких фонарей. Некоторое время все молчали.
Потом Григорий тяжело заговорил.
— Малек почти неделю назад пропал. Ночью сбежал из дома.
Он крепче сжал руль.
— Мы отряды собирали. Обошли весь лес, искали днями и ночами.
Мария молча слушала.
— Видимо, в реку свалился… Течение там сильное.
Григорий устало потер лицо ладонью.
— А с Димкой мы… почти пять лет не разговаривали.
— Почему? — тихо спросил Юлио.
Мужчина горько усмехнулся.
— Да из-за ерунды какой-то. Сейчас уже и вспоминать стыдно.
Машина остановилась возле дома Марии. Через забор темнел соседний участок Юлио. В окнах его дома еще горел свет. Видимо мать ждала.
Григорий первым вышел из машины.
— Я в дом пойду, — тихо бросил он. — Вы попрощайтесь спокойно.
Он медленно направился к калитке, оставив ребят одних. Мария осталась стоять возле машины, обхватив себя руками. После озера и пережитого ужаса ночной воздух казался ледяным. Юлио осторожно посмотрел на нее.
— Ты как?
Мария долго молчала, кое как выдавив из себя слова.
— Не так я представляла себе возвращение домой.
Он тяжело выдохнул, и впервые за весь вечер не нашел, что сказать. Юлио просто шагнул ближе и крепко обнял ее.
— Мы все переживем, — тихо произнес он. — Что бы ни случилось. Я буду всегда рядом, если захочется поплакаться.
Мария закрыла глаза, уткнувшись лбом ему в плечо.
— Я знаю, — еле слышно ответила она.
А потом медленно пошла к дому.
***
Мария стояла посреди берега. Вокруг не было никого, только темное озеро, гладкое как черное стекло, и десятки венков, медленно качающихся на воде. Свечи в них давно потухли, оставив после себя тонкие струйки дыма.
Над лесом висела огромная луна. Ее холодный свет заливал берег, верхушки деревьев и неподвижную воду. Мария растерянно огляделась. Она не понимала, как оказалась здесь снова. Сердце тревожно стучало где-то в горле. Вдруг, она замечает движение посреди озера. Мария замерла.
Небольшое пятно едва покачивалось на поверхности. Светлые волосы расплывались по воде бледным ореолом. Малек. Все внутри закричало, ей хотелось бежать прочь от этого кошмара, но в следующую секунду над озером раздался тонкий детский голос.
— Помоги мне…
Мальчик тихо плакал.
— Пожалуйста… вытащи меня…
Мария сорвалась с места раньше, чем успела подумать. Холодная вода обожгла ноги, потом живот, грудь. Она поплыла вперед, тяжело рассекая темную гладь руками.
— Малек!
Но чем ближе она подплывала, тем дальше оказывался мальчик. Будто озеро растягивалось между ними.
— Подожди!
Детская фигура медленно отдалялась, пока наконец не скрылась под водой. Мария резко остановилась посреди озера. Паника накрыла мгновенно. Она тяжело задышала и обернулась к берегу. И увидела ЕГО.
На берегу стояла высокая темная фигура. Слишком длинная. Ненормально худая.
Серые тонкие руки свисали ниже колен, спутанные черные волосы напоминали мокрую болотную тину, а вместо глаз были огромные пустые глазницы. Нечто держало в руке старую масляную лампу. Теплый желтый свет дрожал в темноте, словно маяк среди черного озера.
Мария почувствовала, как немеет все тело. Фигура смотрела прямо на нее, а потом тихо позвала
— Мария…
Голос был хриплым. Мокрым. Будто шел со дна реки. За существом медленно проступил дом. Старый, почерневший. В окнах не было света, только луна освещала стены, увешанные костями и какими-то высохшими связками трав.
Мария в ужасе рванула прочь от берега. Она гребла изо всех сил, так отчаянно, что мышцы в руках начали гореть от боли, но течение будто тянуло ее назад. Берег не отдалялся.
Фигура продолжала стоять неподвижно, держа лампу.
— Мария…
Она зажмурилась, стараясь плыть быстрее. И вдруг прямо перед ней из воды медленно всплыло маленькое серое тело. Его пустые глаза смотрели прямо на нее. Разбитые губы дрогнули.
— Спаси меня…
Мария закричала. И проснулась.
Она резко села на кровати, задыхаясь. За окном все еще стояла глубокая ночь. Рубашка прилипла к телу от холодного пота, по щекам текли слезы, а во рту все еще стоял мерзкий вкус речной воды и тины.
Мария оглядела комнату, задыхаясь от ужаса. Шкаф. Стол. Белая тюль на окне. Это был сон. Просто сон.
Она тяжело выдохнула и медленно опустилась обратно на подушку.
Нужно уснуть. Нужно просто уснуть.
Но в этот момент где-то в комнате послышался тихий шорох.
Мария резко замерла. Сердце снова заколотилось в груди. Она медленно приподнялась на локтях. Возле старого шкафа, в темноте, что-то качнулось. Тень.
Мария не могла отвести взгляд. Дрожащая рука медленно потянулась к ночнику возле кровати. Тень вдруг шевельнулась, словно собирается наброситься.
Мария снова проснулась.
На этот раз по-настоящему. Она вскрикнула и резко села в кровати. За окном все так же стояла ночь. Комната была пуста. Никакой тени. Только ее тяжелое дыхание. Мария подтянула колени к груди и до самого рассвета больше не сомкнула глаз.
***
Рассвет в Покрове выдался серым и тихим.
Мария лежала лицом к стене, не в силах заставить себя подняться. За окном уже давно проснулась деревня — хлопали калитки, где-то лаяли собаки, скрипели ведра у колодцев. С кухни доносились привычные утренние звуки. Звон посуды, шипение чайника, кашель бабушки и тяжелые шаги отца.
Она слышала, как проснулась Нина Валентиновна. Сначала бодро ходила по кухне, еще ничего не зная. Потом приглушенный голос отца. И почти сразу вслед за этим испуганное…
— Господи помилуй…
Мария закрыла глаза.
Они говорили тихо, но в маленьком доме все равно было слышно каждое слово.
— Машка сама его нашла?
— Угу. В озере.
— Бедная девочка…
Повисла тяжелая пауза. Потом бабушка заговорила снова, уже шепотом:
— А Димитр-то как?.. Господи, сын ведь… Единственный…
Отец устало выдохнул.
— Держится. Только это хуже иногда.
Нина Валентиновна тихо охнула и начала торопливо бормотать что-то про господа, испытания и несправедливость. Мария больше не выдержала. Она медленно поднялась с кровати и вышла из комнаты. На кухне сразу стало тихо. Бабушка тут же вскочила из-за стола.
— Машенька! — она поспешила к внучке, всплеснув руками так, будто та была тяжело больна.
— Да все нормально, ба, — хрипло пробормотала Мария.
Но Нина Валентиновна уже усаживала ее за стол.
— Сиди. Сейчас чай налью. Тебя всю трясет.
Мария действительно дрожала. Только заметила это она лишь сейчас.
Отец сидел напротив, мрачный и уставший. Не выспался, наверное, совсем. На столе дымилась кружка, рядом лежала нераскуренная сигарета.
Некоторое время все молчали.
Бабушка поставила перед Марией чай с таким видом, будто горячий напиток способен был починить абсолютно все в мире.
— Попей хоть.
Мария послушно взяла кружку в ладони. Тепло немного успокаивало. Отец смотрел на нее долго и внимательно.
— Жалею, что тебе пришлось такое увидеть сразу после приезда домой, — наконец тихо сказал он.
Мария пожала плечами. Что тут ответишь?
Перед глазами снова всплыло детское лицо. Она тут же опустила взгляд в кружку.
— Такое иногда случается, Маш, — негромко продолжил Григорий. — Жизнь вообще штука… несправедливая. И страшная местами.
Он устало потер переносицу.
— Главное не зацикливайся теперь на этом. Побудь с Юлио, прогуляйся. Отвлекись хоть немного.
Мария только кивнула.
— А ты на работу? — тихо спросила она.
Отец качнул головой.
— Нет. Сегодня не поеду.
Он поднялся из-за стола и взял сигареты.
— К Димитру пойду. Похоронами надо заниматься. Да и… одному ему сейчас нельзя.
При имени священника на кухне снова повисла тяжесть.
Григорий помолчал.
— К вечеру буду.
Он подошел к дочери и осторожно коснулся ладонью ее плеча. Неловко, не умея толком утешать. Однако Марии этого хватило.
Когда за отцом закрылась дверь, Нина Валентиновна тяжело опустилась обратно на табурет.
— А ведь вся деревня шепталась… — тихо начала она. — Говорили, мальчишка сбежал от батюшки. Мол, слишком строго воспитывал. Что не выдержал ребенок.
Бабушка покачала головой.
— А оно вон как вышло… Зря только человека оклеветали.
Мария почти не слушала. Она сидела неподвижно, грея ладони о кружку. За окном светало все ярче, но ей казалось, будто ночь так и не закончилась.
Входная дверь распахнулась так резко, что Мария вздрогнула.
— Валентииновна! Ты спишь не спишь?!
На кухню буквально влетела Наталья — шумная, румяная, в наспех наброшенном халате и с платком, кое-как завязанным на голове. Она была младше Нины Валентиновны лет на пятнадцать, но общались они так, будто всю жизнь были лучшими подругами.
— Ой, Валентиновна… — всплеснула руками Наталья. — Мне че Юлька рассказал, боже мой…
Но, заметив за столом Марию, она тут же осеклась.
— Господи…
Женщина быстро подошла к девушке и осторожно взяла ее лицо в ладони.
— Милая моя… Девочка… Бедная ты моя…
Мария слабо улыбнулась, не зная, как реагировать на эту волну жалости.
— Натали, твою-то мать, хватит горлопанить с утра! — не выдержала Нина Валентиновна.
— Да как тут не горлопанить?! — возмутилась та, наконец отпуская Марию. — Ужас ведь какой!
Она плюхнулась на табурет и сразу заговорила быстрее:
— Юлька домой пришел белый как простыня. Я сначала думала — подрался где или отравился. А он мне как рассказал…
Наталья перекрестилась.
— Господи, упокой душу ребеночка…
Бабушка тут же подхватила разговор, и через минуту они уже вполголоса обсуждали случившееся, перебивая друг друга, вздыхая и пересказывая слухи, которые успели расползтись по деревне еще до рассвета.
Мария сидела молча. Слова сливались в один бесконечный шум.
— А Юлио уже проснулся? — вдруг спросила она, просто чтобы хоть как-то отвлечь разговор от себя.
Наталья махнула рукой.
— Да куда там. Дрыхнет еще. Такой стресс… Он до обеда, небось, проспит.
Мария кивнула. Ей вдруг стало тесно на кухне. Душно от разговоров, жалости и бесконечного повторения вчерашнего ужаса. Она почти залпом допила остывший чай и поднялась из-за стола.
— Ты куда это, Маришка? — сразу насторожилась бабушка.
— Хочу прогуляться немного…
Нина Валентиновна тут же обеспокоенно нахмурилась, но Мария не дала ей ничего сказать.
— Теть Наташ… приходите к нам вечером. Поужинаем все вместе. И Юлио пусть приходит.
Наталья сразу оживилась.
— И правда! — поддержала она. — Надо вместе держаться. Такие вещи страшные творятся…
— Вот именно, — закивала бабушка. — Одной сейчас нельзя оставаться.
Женщины снова заговорили между собой, а Мария тихо ушла в комнату. Через пару минут она вышла обратно уже в шортах и большой клетчатой рубашке отца, накинутой поверх майки. Рубашка пахла древесными опилками, табаком и дымом. Совсем как отец.
На улице было пасмурно. Небо затянуло тяжелыми серыми тучами, и даже воздух казался сырым, неподвижным, слишком тихим для летнего утра. Будто сама природа скорбела вместе с Покровом.
Мария медленно прошла через двор, стараясь не попадаться бабушке на глаза. Обогнула грядки, старую яблоню и спряталась за отцовским гаражом. Только там она наконец вытащила из-под рубашки пачку сигарет и коробок спичек. Пальцы дрожали. Со второй попытки спичка вспыхнула.
Мария глубоко затянулась и тут же зажмурилась от горечи в горле. Курила она редко и плохо, но сейчас ей отчаянно хотелось хоть чем-то забить мерзкий вкус озерной воды, который до сих пор чудился во рту после ночных кошмаров.
Она быстро оглянулась не видит ли кто. Тихо. Только ветер лениво качал высокую траву. Мария уже собиралась выскользнуть через заднюю калитку возле ворот для машины, как вдруг замерла.
За калиткой стоял отец. Видимо, так и не уехал.
Григорий молча смотрел на дочь, а потом медленно поднял брови, заметив сигарету у нее в пальцах.
— Вот оно как, — спокойно произнес он.
Мария побледнела.
— Пап, я…
Она тут же попыталась спрятать сигарету за спину, едва не выронив ее в мокрую траву.
— Стой, — буркнул отец.
Мария застыла. Григорий тяжело вздохнул и устало потер лицо ладонью.
— Богатая, что ли?
Она непонимающе моргнула.
— Докуривай уж. Чего добро переводить.
Мария шумно выдохнула и вдруг нервно хихикнула. Ситуация казалась настолько нелепой, что смех вырвался сам собой. Отец поймал ее с сигаретой за гаражом, будто ей снова пятнадцать. Но смех быстро сломался.
Губы задрожали, и, прежде чем Мария успела отвернуться, по щекам уже покатились слезы. Григорий молча смотрел на дочь. Потом на сигарету в ее пальцах. Не ругался, только тяжело вздохнул и полез в карман куртки.
— Хотя эту гадость лучше выкинь, — пробормотал он.
Вытащил свою пачку сигарет и протянул ей.
— На вот. Хоть нормальный табак кури.
Мария растерянно уставилась на пачку сквозь слезы.
— Я вообще не курю… — хрипло сказала она. — Бросила давно. Просто… не знаю, что делать.
Отец понимающе кивнул.
Некоторое время они стояли молча возле гаража. Над деревней тяжело висело серое небо. Где-то далеко каркали вороны.
Григорий закурил первым.
— Когда со смертью вот так сталкиваешься… особенно впервые… всегда не знаешь, что делать, — тихо сказал он. — Нет для такого правильной реакции.
Мария вытерла мокрые щеки рукавом рубашки.
— Я теперь это лицо забыть не могу…
Отец медленно кивнул.
— И не забудешь.
Она подняла на него взгляд.
Григорий смотрел куда-то мимо нее, на мокрые доски забора.
— Я твою мать тоже забыть не могу, — вдруг сказал он тихо.
Мария замерла. О матери в доме говорили редко. Отец затянулся сигаретой и хрипло выдохнул дым.
— Я ее нашел.
Слова прозвучали до жути спокойно.
— В бане… — продолжил он после паузы. — Повешенной.
Мария почувствовала, как внутри все болезненно сжалось.
Она почти не помнила мать. Только обрывки — запах духов, теплые руки, тихое пение по вечерам. Все остальное ей рассказывали другие.
— Она болела, Маш, — тихо сказал отец. — Хотя тогда у нас никто таких слов не знал. Говорили просто дурит баба. Пьет. Истерит.
Он горько усмехнулся.
— А она, видать, сама не понимала, что с ней происходит.
Мария молча слушала.
— Выпивать начала часто. Сначала понемногу. Потом больше. А потом будто совсем внутри сломалась.
Григорий потер переносицу пальцами.
— Ты маленькая была. Совсем мелкая. А я все думал - пройдет. Выкарабкается. Любовью вытяну. Дурак.
Ветер шевельнул траву возле гаража.
— Долго я ее простить не мог, — признался он вдруг. — Очень долго.
Мария медленно подняла глаза.
— За что?..
Он посмотрел на дочь уставшим взглядом.
— За то, что ушла. За то, что тебя оставила. За то, что молчала до последнего и не дала помочь себе.
Голос его впервые дрогнул.
— Злился страшно. До сих пор иногда злюсь.
Он опустил взгляд на сигарету.
— А потом думаю… она ведь просто не справилась. Испугалась собственной головы. И сдуру такую глупость сотворила.
Мария почувствовала, как к горлу снова подкатывает тяжелый ком. Отец редко говорил так открыто. Почти никогда.
— Потому и женщины другой мне не надо, — тихо добавил он. — Все говорят женись снова, живи дальше. А я не могу.
Он слабо усмехнулся.
— Свою дуру до сих пор забыть не выходит.
Мария вдруг шагнула вперед и крепко обняла отца. Григорий замер от неожиданности, а потом осторожно прижал дочь к себе, пахнущий дымом, древесиной и холодным утренним воздухом.
— Мы с тобой солдатики, Маришка, — тихо сказал отец, осторожно погладив ее по волосам. — Со всем справимся. И с этим справимся тоже.
Мария только крепче прижалась к нему.
Некоторое время они стояли молча посреди сырого двора, под тяжелым серым небом. Наконец Григорий чуть отстранился и ловко вытянул сигарету из пальцев дочери.
— Хватит пока с тебя.
Мария тихо фыркнула носом. Отец потрепал ее по плечу, сел в старую потрепанную машину и вскоре выехал со двора, направляясь к церкви. Мария дождалась, пока машина скроется за поворотом, а потом все равно достала из кармана новую сигарету.
На этот раз табак оказался крепче и мягче одновременно. Дым обжег горло, растекся по груди теплом. Через пару затяжек тело начало неприятно тяжелеть. Руки стали ватными, а ноги чужими. Голова слегка закружилась.
Мария любила это чувство. Всего несколько секунд странного забвения, когда тело будто перестает тебе принадлежать. Мир отдаляется, становится мягче и тише. А потом отпускает. И ты снова все чувствуешь слишком остро.
Она медленно выдохнула дым и пошла вдоль задних дворов.
За огородами начиналось огромное поле. Серое небо нависало низко-низко, ветер лениво перекатывал волны пшеницы. Мария остановилась, глядя на старую тропинку, уходящую в лес.
Сколько раз они бегали здесь детьми. Ноги сами понесли ее к гаражу. Через пару минут она уже выкатывала старый отцовский велосипед - тяжелый, скрипучий, с перекошенным рулем и вечно спадающей цепью.
Мария усмехнулась. Ничего в Покрове не меняется.
Она оттолкнулась ногой от земли и медленно покатила по знакомым тропам. Старый Покров встретил ее той же тишиной, что и раньше. Те же покосившиеся дома, заросшие палисадники, старые колонки у дорог. Только кое-где появились новые заборы и свежие крыши. Видимо, дачники начали скупать землю. Но в остальном деревня будто застряла во времени.
Мария выехала на главную и единственную асфальтированную дорогу. По одну сторону тянулись дома, по другую — огромное пшеничное поле. В груди вдруг стало тепло.
Подростком она обожала это место. Приходила сюда смотреть закаты, гуляла часами без цели, зимой каталась по полям на лыжах до онемевших пальцев. Тогда ей казалось, будто впереди огромная жизнь.
Сразу за плавным поворотом показался храм Покрова. Высокий, белоснежный, с ярко-синими куполами, которые даже под серым небом казались почти сияющими. Рядом с храмом дорога пересекала реку, а за ней еще несколько улиц.
Мария притормозила и слезла с велосипеда. Колеса тихо щелкнули спицами. Она оставила велосипед у обочины и вышла на середину моста.
Под ногами глухо шумела вода.
Мария осторожно подошла ближе к краю и посмотрела вниз. Река казалась совсем мелкой — мутная, бурая после дождей, с торчащими из воды камнями и корягами. Но течение было быстрым.
Она подняла с дороги пару мелких камешков и бросила вниз. Те почти сразу исчезли в темной воде. Оказалось, дна просто не видно. От этой мысли по спине пробежал холодок. Она подняла взгляд дальше по течению.
На другом берегу тянулась старая улица. Несколько покосившихся домов, заросшие дворы, полуразваленные заборы. Почти все выглядело заброшенным. И там, почти в самом конце улицы, у воды, стоял дом.
Старый деревянный сруб потемнел от времени так сильно, будто его обуглило пожаром. Крыша провалилась с одного края, окна зияли пустотой, а к реке тянулся узкий покосившийся мосток.
Мария застыла. Сердце вдруг тяжело ударило в груди. Дом был слишком похож на тот, что она видела ночью во сне. Тот же силуэт. Те же темные окна. Даже мостик у воды.
Ветер прошелся по полю, зашуршал высокой травой, а Марии вдруг стало по-настоящему не по себе. Настолько сильно, что захотелось немедленно уйти отсюда.
Но взгляд почему-то не отрывался от старого дома. Будто тот тоже смотрел на нее.
— Чушь… — пробормотала Мария, крепче сжав руль велосипеда.
Это просто дом. Просто старый дом, похожий на тот, что приснился ей ночью. Воображение после пережитого совсем разыгралось, вот и цепляется теперь за любую тень.
Она упрямо мотнула головой, словно пытаясь вытряхнуть дурные мысли, и сильнее нажала на педали. Если страшно - значит надо посмотреть поближе.
Велосипед жалобно скрипел на кочках, пока Мария мчалась по улице вдоль реки. Ветер трепал волосы, бился в расстегнутую рубашку. Сердце колотилось быстро то ли от езды, то ли от собственного упрямства.
Он стоял почти у самой реки. Старый. Перекошенный. Будто сгнивший изнутри. Сетчатый забор покосился и утонул в сухих зарослях хмеля. Черные деревянные стены потрескались от времени, а некоторые окна зияли пустыми дырами, ведь стекла давно выбило ветром или камнями. Над окнами висели коровьи черепа. Ржавые серпы. Связки высохших веников и трав.
По двору были разбросаны странные цветные камешки, похожие на круглые стеклышки. У самых ступенек валялась маленькая статуэтка Сталина, почти полностью покрытая мхом.
Мария медленно слезла с велосипеда. В животе неприятно скрутило. Дом был почти точь-в-точь как во сне. Даже луна, которой не было днем, будто все равно пряталась где-то над его крышей. Тишина вокруг стояла такая густая, что Мария слышала только собственное дыхание и далекое журчание реки.
И все же любопытство оказалось сильнее страха. Она осторожно подошла ближе к забору. Под ногой хрустнуло стеклышко. Мария вздрогнула и замерла. Ничего. Только ветер качнул сухие ветки хмеля.
Она сглотнула и посмотрела на старенькую дверь. Ей вдруг безумно захотелось заглянуть внутрь. Мария осторожно толкнула калитку. Та с протяжным металлическим скрипом качнулась… и в следующую секунду с грохотом рухнула на землю вместе с проржавевшими петлями.
— Черт!..
Мария резко обернулась, сердце тут же подпрыгнуло к горлу. Не услышал ли кто?
Но улица оставалась пустой. Ни голосов, ни шагов. Только ветер лениво гулял по пшеничному полю за дорогой.
Она нервно выдохнула и, переступив через упавшую калитку в своих ярко-оранжевых кедах, вошла во двор.
Сухая трава хрустела под ногами слишком громко. И слишком мертво для начала лета. За домом виднелся узкий деревянный мостик, уходящий к самой реке, а чуть дальше старая развалившаяся теплица с мутными выбитыми стеклами. Дом тихо затрещал, будто напрягся. Мария остановилась. Жутко, но любопытство уже не отпускало.
Что-то в этом месте тянуло ее вперед, а еще ей никак не удавалось избавиться от ощущения, что за ней наблюдают из пустых окон.
Она медленно поднялась по перекошенным ступенькам. Под подошвой кед скрипнули доски. Взгляд сам собой скользнул по маленькой статуэтке Сталина, покрытой зеленым мхом, потом к деревянной двери.
Мария уже почти подняла руку, собираясь зачем-то постучать, как вдруг замерла.
Показалось? Нет…
Будто кто-то шепнул что-то совсем тихо. Она нахмурилась и осторожно наклонилась ближе к двери.
Тишина. Только ветер.
Мария медленно приложила ухо к холодному дереву. И тогда прямо за спиной раздался мерзкий влажный шепот:
— Я тебя вижу…
Мария резко обернулась. Над ней нависла та самая фигура из сна. Высокая. Черная.
Мария закричала. Существо дернулось вперед и будто прошло сквозь нее. Мария распахнула глаза. Резко. Судорожно хватая воздух.
Она стояла посреди моста.
Все так же смотрела в сторону того дома. Ветер трепал волосы. Рядом тихо лежал велосипед. Мария не двигалась. Несколько секунд она просто пыталась понять, что происходит.
Что… это было?
Она ведь только что была там. Во дворе. Трогала калитку. Поднималась к двери. Слышала этот голос.
Но ноги все еще стояли на бетонном мосту. Она вообще не сходила с места. По спине пробежал ледяной холод.
— Нет… нет, нет…
Мария судорожно схватилась за руль велосипеда. Сердце колотилось так сильно, что начинало мутить. Это стресс. Просто стресс. После мальчика. После озера. После кошмаров. Или она уснула, прямо стоя? Но все казалось слишком настоящим.
Мария резко подняла взгляд на черный дом. Тот неподвижно стоял у реки. Она быстро отвернулась, вскочила на велосипед и почти бегом покатила к храму.
У церковных ворот Мария резко затормозила. Еще раз оглянулась в сторону моста. Даже отсюда дом был виден. Темным пятном среди деревьев.
Мария бросила велосипед прямо у ограды и поспешно вошла внутрь храма.
В храме было прохладно и тихо. После улицы, ветра и паники внутри казалось почти нереально спокойно. Воздух пах воском, старым деревом и ладаном. Где-то под куполами едва слышно потрескивали свечи.
Мария остановилась у самого входа, пытаясь отдышаться. Сердце все еще колотилось. Она осторожно оглянулась назад.
— Господи…
Мария провела дрожащей ладонью по лицу.
Внутри почти никого не было. Лишь у дальней стены какая-то старушка в темном платке шептала молитву перед иконой, да тихо поскрипывал пол под ногами.
Мария медленно пошла вперед. Высокие окна пропускали тусклый серый свет. Из-за пасмурного неба храм казался еще холоднее и больше обычного. Она сама не понимала, зачем пришла сюда. Может, просто потому что испугалась. Может, потому что рядом с церковью все еще чувствовалась какая-то безопасность.
Мария остановилась возле длинного стола со свечами за упокой. И замерла.
Среди десятков тонких огоньков стояла совсем маленькая свеча, а рядом лежал детский серебряный крестик. Тот самый.
У Марии перехватило дыхание. Она узнала его сразу. Маленький. Потемневший. С чуть кривой цепочкой. Крест Малека.
Мария невольно сделала шаг назад.
— Не бойся.
Голос прозвучал совсем рядом.
Мария вздрогнула и резко обернулась. Отец Димитр стоял в нескольких шагах от нее.
Высокий, бледный, в черной рясе. Сегодня он выглядел еще старше, чем ночью. Под глазами залегли тяжелые тени, борода была влажной после умывания, а взгляд был пустым и изможденным.
Марии вдруг стало не по себе.
— Простите… — тихо выдавила она. — Я не хотела…
Димитр медленно покачал головой.
— Это ты нашла его.
Мария сглотнула.
— Да…
Повисла тяжелая тишина. Где-то треснула свеча. Мария не знала, куда деть глаза. После ночного кошмара, после моста, после дома смотреть на отца Малека было почти страшно.
А Димитр вдруг перевел взгляд на крестик.
— Он никогда его не снимал, — тихо сказал священник. — Даже спать с ним ложился.
Мария осторожно подняла глаза, и впервые заметила, насколько уставшим выглядит этот человек. Не заплаканным, а именно уставшим.
— Гриша сказал, тебе тоже тяжело после увиденного.
Мария нервно усмехнулась.
— Наверное…
— Это нормально.
Димитр говорил очень тихо. Почти без эмоций, но именно это пугало сильнее всего.
— Первый раз смерть всегда остается внутри надолго.
Мария снова посмотрела на крестик.
— Я еще не сказала вам… — тихо произнесла она, поднимая глаза на священника. — Мои соболезнования.
Отец Димитр мягко улыбнулся. Улыбка вышла слабой, измученной, но очень теплой.
— Спасибо, Машенька.
Он осторожно коснулся ее плеча ладонью.
— Господи… А ведь я тебя совсем маленькой помню. Ты постоянно за бабушкину юбку пряталась, когда я к вам приходил. А потом обязательно просила конфеты. Такие маленькие карамельки.
— Раковые шейки…
Мария невольно улыбнулась.
— Не пряталась я.
— Еще как пряталась.
Она тихо засмеялась. И от этого смеха вдруг стало легче. Будто храм перестал давить своей тишиной.
— Я тебя крестил вообще-то, — продолжил Димитр. — А потом ты лет до десяти ходила ко мне исповедоваться за каждую украденную конфету.
Мария закрыла лицо ладонью.
— «Батюшка, я три ириски съела и бабушке не сказала», — передразнил он ее неожиданно мягким голосом.
Мария не выдержала и рассмеялась уже по-настоящему. Когда-то отец Димитр был у них дома почти каждый день. Ел с ними за одним столом. Помогал Григорию чинить крышу. Носил маленькую Машу на плечах во время деревенских праздников. Почти семья.
— Почему вы с папой перестали общаться? — осторожно спросила Мария.
Димитр тяжело выдохнул. Потом вдруг тихо хмыкнул.
— Из-за пьянки.
Мария удивленно подняла брови. Священник покачал головой с усталой усмешкой.
— Гриша тогда сильно пил еще. Запойно.
У Марии неприятно сжалось сердце. Димитр отвел взгляд куда-то в сторону и продолжил уже спокойнее.
— Я как-то вечером пришел к вам домой. А он пьяный в стельку сидит. Один, на кухне.
Мария молча слушала.
— Ну я и начал его жизни учить. Вроде как служитель церкви, правильный очень. Думал, сейчас поговорю с человеком и он сразу исправится.
Он невесело усмехнулся.
— А Гриша сидел-сидел… а потом как вскочит.
Мария уже начала улыбаться, чувствуя, к чему идет история.
— И?
— И с кулаками на меня.
— Господи…
— Мы как два идиота по полу катались посреди кухни. Я ему в нос дал, он мне табуреткой чуть плечо не сломал.
Мария тихо прыснула со смеху. И Димитр вдруг тоже рассмеялся. Впервые за весь разговор живо и по-настоящему.
— А потом в комнату заходит Нина Валентиновна.
Мария уже прикрывала рот ладонью, сдерживая смех.
— И что бабушка?
— Что-что… — Димитр покачал головой. — Сначала облила нас водой из таза. Мыльной. Она полы тогда мыла.
Мария расхохоталась.
— Нет…
— Да! А потом мокрой тряпкой нас обоих лупить начала.
Он даже глаза прикрыл, вспоминая.
— Обматерила нас. Представь здоровый мужик и батюшка по полу перекатываются, морды друг другу чистят.
Мария уже смеялась сквозь слезы. И Димитр тоже. На секунду все стало почти нормальным. Будто не было ни смерти Малека, ни этой страшной ночи. Только старые семейные воспоминания.
— А потом? — спросила Мария, все еще улыбаясь.
Улыбка на лице Димитра медленно потускнела.
— А потом Гриша успокоился… и сказал, чтобы я больше в его доме не появлялся.
Повисла тишина. Где-то тихо потрескивали свечи.
— С тех пор и не общались толком, — тихо закончил священник. — Твоя бабушка только продолжала ко мне приходить. На службы. Пирожки таскала постоянно.
Мария тепло улыбнулась. Очень в духе Нины Валентиновны.
— А папа?
Димитр слабо усмехнулся.
— А твой отец даже не здоровался со мной. Упрямый он у тебя. Всю жизнь такой был.
Мария опустила взгляд на свечи. Некоторое время они молчали. Только тихо потрескивал воск да где-то под куполом скрипело старое дерево.
— Знаете… — неуверенно начала Мария. — Я ведь давно в церковь не хожу.
Димитр спокойно посмотрел на нее. Без осуждения.
— И в Бога, наверное, веришь слабо?
Мария стыдливо усмехнулась.
— Наверное.
Она пожала плечами.
— Не знаю даже… Мне кажется, я просто еще не созрела для этого.
Священник чуть улыбнулся. Будто услышал что-то очень знакомое.
— Многие так говорят.
Мария провела пальцем по холодному металлу подсвечника.
— Бабушка, наверное, расстроилась бы, если б услышала.
— Нина Валентиновна считает, что все люди рано или поздно к Богу приходят. Просто разными дорогами.
Мария тихо хмыкнула. Очень похоже на бабушку. Димитр некоторое время молча смотрел на нее, а потом вдруг спросил.
— Тогда почему ты сейчас пришла?
Вопрос прозвучал мягко. И почему-то именно поэтому Мария не стала врать. Она тяжело выдохнула.
— Меня кошмары мучают.
Слова вырвались неожиданно легко.
— После вчерашнего… и вообще.
Она замялась. Перед глазами снова всплыло озеро. Черная вода. Фигура на берегу. Дом. Мария поежилась.
— Мне просто… страшно стало.
Димитр внимательно слушал ее, не перебивая.
— Я подумала… — Мария нервно усмехнулась. — Может, здесь спокойнее станет.
Священник вдруг очень тепло улыбнулся. Не как батюшка, а как простой человек.
— Так люди обычно и приходят к вере, Машенька.
Мария подняла на него глаза.
— Через страх?
— Через поиск покоя.
Он медленно перевел взгляд на горящие свечи.
— Когда человеку хорошо он редко задает вопросы. А вот когда больно, страшно или одиноко… тогда начинает искать, за что можно удержаться.
Мария молчала, потому что эти слова неожиданно попали куда-то глубоко внутрь.
— И это нормально, — тихо добавил Димитр. — Необязательно сразу во что-то верить правильно. Иногда достаточно просто прийти.
— Можно спросить? — осторожно произнесла Мария.
Димитр чуть поднял глаза.
— Конечно.
— Почему вы стали батюшкой?
Она немного замялась.
— Какой покой искали вы?
Священник задумался. По-настоящему задумался, будто сам давно не задавал себе этого вопроса. Где-то в глубине храма тихо скрипнула дверь, но Димитр даже не обернулся.
— Я… никогда особо не находил места среди ровесников, — наконец тихо сказал он. — Другим был.
Он слабо усмехнулся.
— Пока пацаны дрались, курили за гаражами и девчонок по вечерам провожали, я сидел с бабкой и церковные книги читал.
Мария тепло улыбнулась. Очень легко было это представить.
— Да и семья у нас верующая была. Отец в храме помогал всегда, мать пела на службах. Наверное, мой путь с детства всем очевидным казался. Кроме меня самого.
Он провел ладонью по бороде.
— Но со временем… я понял, что здесь хотя бы нужен. Что у моей жизни есть смысл.
Мария внимательно слушала. Димитр говорил спокойно, без пафоса. Не как священник с проповеди. Как обычный человек.
— А потом появился Малек.
При имени мальчика его голос едва заметно дрогнул. Совсем чуть-чуть, но Мария это заметила.
— Ты ведь помнишь Валентину Абрамович?
Мария нахмурилась, пытаясь вспомнить.
— Смутно…
— Красивая была. Очень.
На лице Димитра появилась странная улыбка. Светлая и одновременно болезненная.
— Я в молодости влюблен в нее был.
Мария удивленно подняла брови.
— Правда?
— Правда.
Он тихо усмехнулся.
— Только она другого выбрала. Витьку Абрамовича.
Улыбка быстро погасла.
— Пил он сильно после войны. Голова у него совсем плохая стала. Бил ее… страшно бил.
Мария помрачнела.
— Малек поэтому у бабушки жил почти все время. Она его подальше держать пыталась.
Димитр замолчал на пару секунд, будто собирался с мыслями.
— А потом они сгорели.
Мария почувствовала, как внутри неприятно похолодело.
— Ночью дом загорелся. Оба пьяные были. Не выбрались.
В храме снова повисла тяжелая тишина.
— Малек тогда у бабки ночевал. Так и спасся.
Мария медленно посмотрела на серебряный крестик возле свечи.
— А потом и бабушка умерла, — тихо продолжил Димитр. — Сердце.
Он тяжело выдохнул.
— Ну и остался мальчишка один.
Мария осторожно подняла глаза.
— И вы взяли его к себе?
Священник кивнул. На этот раз улыбка у него получилась совсем мягкой. Почти отцовской.
— Не родной он мне был, конечно.
Он посмотрел на свечу за упокой, и впервые за весь разговор в его глазах мелькнула настоящая боль.
— Но самый любимый.
Свеча Малека тихо дрогнула в подсвечнике. Огонек стал совсем маленьким, слабым, а потом медленно погас. Тонкая струйка дыма поднялась вверх, растворяясь под сводами храма. Димитр осторожно вытащил догоревшую свечу из песка. Некоторое время просто держал ее в пальцах.
Мария молчала рядом, не решаясь нарушить тишину. Священник задумчиво посмотрел на потемневший воск, а потом тихо произнес.
— Жизнь тяжела, Маша.
Он говорил спокойно. Как человек, который давно принял эту мысль.
— Но главное принимать ее такой, какая она есть.
Мария опустила глаза.
— И не подпускать тьму слишком близко к сердцу, — продолжил Димитр. — Много ее вокруг. Всегда было много.
Где-то за окнами глухо прогремел далекий гром. Будто само небо отзывалось на его слова. Димитр перевел взгляд на Марию. Усталый, но удивительно теплый.
— Главное честной будь.
Мария невольно замерла. Слово ударило неожиданно точно. Слишком точно. Будто он каким-то образом видел сквозь нее все - ложь отцу, страх, отчисление, растерянность.
Она нервно сглотнула.
А Димитр лишь слабо улыбнулся и осторожно коснулся ее плеча.
— Честность иногда больнее самой правды. Но жить с ней легче.
В этот момент где-то сверху глухо хлопнула дверь. Послышались тяжелые шаги по деревянной лестнице колокольни.
Мария обернулась. Из бокового прохода показался отец.
— А ты тут как? — удивленно спросил он, заметив дочь возле свечей.
Мария уже открыла рот, но Димитр ответил раньше.
— Машка проведать примчала.
И вдруг едва заметно подмигнул ей. Мария растерянно улыбнулась. Григорий перевел взгляд с друга на дочь и только хмыкнул себе под нос.
— А я думал, ты дома сидишь.
— Не сидится мне сегодня, — тихо призналась Мария.
Отец понимающе кивнул. Выглядел он уставшим. Видимо, все это время сидел на колокольне со звонарем - старым другом их компании. От рубашки пахло табаком и дождевой сыростью. Повисла короткая неловкая тишина. Та самая, которая возникает между людьми, слишком долго избегавшими друг друга. Но впервые за много лет в ней почти не чувствовалось злости. Только усталость.
— Ладно… — буркнул Григорий, поправляя ворот рубахи. — Я еще к Шурику зайду потом. Бумаги там какие-то по похоронам нужны.
Димитр молча кивнул. Мария почему-то поймала себя на мысли, что они оба сейчас выглядят почти как раньше. Просто два старых друга, которым жизнь не оставила времени на гордость.
На улице уже начинал накрапывать мелкий дождь. Мария попрощалась с отцом Димитром и забрала велосипед у церковной ограды.
Когда она выехала обратно на дорогу, небо окончательно затянуло серыми тучами. Ветер гнал по полям холодные волны пшеницы, а над рекой медленно собирался туман. Но внутри у Марии стало чуть спокойнее.
Дома ее встретил запах жареной курочки и огурцов. Нина Валентиновна тут же всплеснула руками, едва внучка переступила порог.
— Господи, мокрая вся! А ну быстро на кухню.
Мария послушно поставила велосипед у сарая и вошла в дом. На кухне было тепло и уютно. За окном шумел дождь, а старый холодильник лениво гудел в углу.
Бабушка поставила перед ней тарелку с мясом и свежими огурцами.
— Ешь давай. Худющая приехала, смотреть страшно.
Мария впервые за день почувствовала, что действительно голодна. Пока она ела, Нина Валентиновна сидела рядом и негромко болтала о всяких мелочах - о соседях, о погоде, о том, что клубника в этом году мелкая из-за холодной весны.
И Мария слушала ее почти с благодарностью. Потому что после всего произошедшего обычные разговоры вдруг казались чем-то очень важным.
Разговор прервался тяжелыми шагами в коридоре. Через секунду в дверном проеме появился Юлио. Влажные после дождя волосы прилипли ко лбу, очки слегка запотели, а на плечах висела старая олимпийка.
Нина Валентиновна тут же всплеснула руками.
— Мать вашу… У вас с мамкой без предупреждения врываться это семейное, что ли? Не дом, а проходной двор!
Юлио тихо засмеялся. Мария тоже невольно улыбнулась впервые за весь день по-настоящему легко.
— Здрасте, — пробормотал Юлио, проходя на кухню.
— И тебе не хворать. Садись давай, Юлька, поешь хоть.
Юлио едва заметно поморщился. Свое польское имя он любил слишком сильно, чтобы спокойно воспринимать очередное «Юлька». Но за столько лет уже привык и спорить перестал.
— Спасибо.
Он сел напротив Марии. Нина Валентиновна тут же начала суетиться вокруг него, подкладывая картошку и мясо.
— Ешь нормально. А то тощий как жердь. Наташка тебя вообще кормит?
— Кормит.
— Плохо значит кормит.
Юлио тихо усмехнулся и послушно взял вилку. На кухне снова стало удивительно спокойно. За окном шумел мелкий дождь. Где-то в комнате тикали старые часы. Бабушка без остановки рассказывала что-то про соседей, про похороны, про то, как «вся деревня теперь на ушах стоит».
Юлио молчал. Только иногда коротко отвечал Нине Валентиновне или кивал, а сам то и дело поднимал взгляд на Марию. Будто проверял, как она.
Мария тоже ловила себя на том, что украдкой смотрит на него. После всего произошедшего рядом с Юлио почему-то становилось легче дышать. Даже молчать рядом с ним было спокойно.
— Чего такой хмурый? — не выдержала наконец Мария.
Юлио медленно пожал плечами.
— Голова болит.
— От медовухи или от трупов?
— Машка! — тут же шикнула бабушка.
Юлио только тихо фыркнул.
— И от того, и от другого.
Повисла короткая тишина. Мария отвела взгляд в тарелку. Внутри снова неприятно шевельнулась память о вчерашней ночи. И Юлио, кажется, это заметил сразу. Он осторожно толкнул ее ногой под столом. Как в детстве. И от этого простого жеста внутри вдруг стало чуть теплее. После еды Нина Валентиновна решительно всплеснула руками.
— Так, молодежь, идите уже отсюда. Чего над душой стоите?
— Ба…
— Идите-идите. Мне еще полежать хочется перед вечером. Наташка с Гришкой придут - тогда опять сядем.
Она уже по-хозяйски собирала тарелки со стола.
— А то сидят как два воробья мокрых.
Мария закатила глаза, но спорить не стала. Они с Юлио ушли в ее комнату. Стоило двери закрыться, как Юлио тут же по-хозяйски плюхнулся прямо на кровать, раскинув длинные ноги.
Пружины жалобно скрипнули. Мария тут же прищурилась.
— Юлька, ты вообще-то не у себя дома.
Юлио тяжело вздохнул, глядя в потолок.
— Я действительно не люблю, когда меня так называют.
— Да ладно тебе.
— Это женское имя вообще-то.
Мария прыснула.
— А ты у нас благородный поляк.
Он фыркнул.
— По-моему, прикольно, ласково и по-семейному, — продолжила она, усаживаясь за стол возле окна.
Юлио медленно повернул к ней голову.
— Ты тоже не любишь, когда тебя Машкой называют.
Мария тут же нахмурилась.
— Это другое.
— Конечно-конечно.
Он вдруг сел ровнее и нарочно тонким голосом передразнил ее:
— «Меня вообще-то Мария зовут, а не Машка-а-а».
Мария возмущенно ахнула.
— Я не так говорю!
— Один в один.
— Неправда!
Мария схватила с кровати подушку и швырнула в него.
— Идиот.
Он поймал подушку и прижал к груди.
— Агрессивная какая.
Юлио ухмыльнулся. И вдруг в комнате снова стало тихо, только дождь негромко стучал по подоконнику.
Мария машинально крутила в пальцах край клетчатой отцовской рубашки, а Юлио смотрел на нее уже совсем иначе, внимательнее.
— Как ты вообще? — спросил он наконец.
Мария отвела взгляд к окну. И сразу стало понятно, что вопрос не про усталость. Не про кошмары даже, скорее про все сразу.
Мария подтянула колени к груди, задумчиво посмотрела в серое окно. Дождь все еще тихо шелестел по крыше.
— Мне кошмар снился, — наконец тихо сказала она.
Юлио перестал улыбаться. Мария начала рассказывать издалека. Про озеро. Про темную фигуру. Про мальчика в воде. Про то, как просыпалась и снова оказывалась во сне.
— Я потом вообще уснуть не смогла, — призналась она. — Лежала до утра и боялась глаза закрыть.
Юлио молча слушал. Только хмурился все сильнее.
Мария рассказала, как отец застал ее с сигаретой, как она поехала кататься на велосипеде, как оказалась возле церкви.
— Мы с Димитром поговорили… нормально даже. Я не ожидала.
Юлио кивнул.
— Он нормальный мужик вообще-то.
— Да.
Мария замолчала. На этот раз надолго.
— Что еще?
Она нервно пожевала губу.
— А как ты вообще в церкви оказалась? — осторожно спросил он.
Мария подняла глаза. И все-таки рассказала. Про мост и старый дом. Про то, как ей показалось, будто она уже была возле него. Про шепот. Про фигуру из сна. И про то, как очнулась снова на мосту, даже не понимая, двигалась ли вообще.
Когда она закончила, в комнате повисла тишина. Юлио несколько секунд просто смотрел на нее, а потом медленно покрутил пальцем у виска.
Мария тут же раздраженно пихнула его в плечо.
— Да пошел ты.
— Маш, ну это звучит…
— Как бред сумасшедшей, я поняла.
Он уже хотел отшутиться снова, но вдруг заметил ее лицо. По-настоящему испуганное. И сразу посерьезнел.
— Эй.
Юлио сел ровнее.
— Я не говорю, что ты придумываешь.
Мария молчала.
— Ты труп ребенка вчера из воды вытащила. У тебя шок. Стресс. Ты не спала. Конечно тебя будет крыть.
Он говорил спокойно и уверенно. Как будто сам очень хотел верить именно в это объяснение.
— Такое бывает, Маш.
Мария отвела взгляд. Где-то внутри сомнение все еще царапалось неприятным холодом, но Юлио говорил так уверенно, что ей отчаянно захотелось ему поверить.
— Наверное…
— Не наверное, а точно.
Он легко толкнул ее плечом.
— Ты просто впечатлительная... и немного шизанутая.
— Шизанутая?!
— Очень.
Он резко сменил тему:
— Кстати.
Мария подозрительно сощурилась.
— Что?
— Вчера ты вообще-то пыталась меня поцеловать.
Она чуть не подавилась воздухом.
— ЧЕГО?!
— Ну а что мне еще было думать? Стоит такая, губы тянет…
— Я ничего не тянула!
— Конечно.
— Это ты ко мне полез!
Юлио возмущенно ахнул.
— Наглая ложь.
Он снова плюхнулся на кровать, закинув руки за голову.
— Да ты мне вообще никогда не нравилась как девчонка. Слишком сумасшедшая.
Мария смешливо фыркнула.
— Ой, больно надо. Нужен мне такой зануда.
— Вот именно.
Они оба засмеялись. Легко, почти по-детски. Напряжение наконец начало отпускать. Мария медленно улеглась рядом с ним, осторожно положив голову ему на плечо. Юлио даже не дернулся. Только тепло приобнял ее одной рукой. Будто это было самым естественным в мире.
Мария задумчиво перебирала пальцами его светлые волосы. Мягкие после дождя. Старые часы в коридоре размеренно отсчитывали секунды, а дождь мягко шуршал по крыше.
С улицы тянуло прохладой. Серый вечер медленно заполнял комнату, делая ее мягче и темнее.
Юлио лениво прикрыл глаза.
— Если честно, — пробормотал он, — мне самому сегодня как-то не по себе.
Мария подняла взгляд.
— Из-за Малека?
— Угу.
Он помолчал немного.
— Я просто все думаю… он же совсем мелкий был.
Мария ничего не ответила. Только сильнее прижалась щекой к его плечу. Некоторое время они лежали молча, без необходимости что-то говорить, и Мария вдруг поймала себя на мысли, что впервые с прошлой ночи перестала прислушиваться к каждому шороху. Она сама не заметила, как начала проваливаться в сон. Сначала просто тяжелели веки. Потом голос Юлио стал тихим и далеким, почти слился с шумом дождя за окном.
Она еще что-то пробормотала ему в плечо, совсем невнятно. И затихла.
Юлио продолжал говорить по привычке еще несколько секунд, пока вдруг не понял, что ответа больше нет. Он опустил взгляд. Мария спала. Тихо и доверчиво прижавшись к нему, словно организм просто не выдержал всего пережитого за эти сутки.
Юлио невольно замер. Даже дышать стал осторожнее, будто боялся ее разбудить. Несколько секунд он просто смотрел на нее, не двигаясь. На россыпь веснушек на бледных щеках. На смешной чуть вздернутый нос. На приоткрытые пухлые губы.
Внутри снова неприятно сжалось то чувство, от которого он так старательно отмахивался весь вечер. Мария была права. Это не она тянулась к нему тогда в озере. Это он сам почти не выдержал. Это он смотрел на нее так, будто забыл, как дышать. И даже сейчас именно ему хотелось осторожно прижать ее к себе крепче и спрятать от всего, что пугало ее последние дни.
Юлио устало прикрыл глаза.
— Вот же беда ты моя… — едва слышно пробормотал он.
Мария во сне чуть нахмурилась. И Юлио тут же мягко коснулся пальцами ее щеки. Совсем легко. Провел по веснушкам, будто соединяя их невидимыми линиями в маленькие созвездия. Он и сам не понимал, когда именно все стало таким сложным. Когда эта вечно растрепанная девчонка, с которой они дрались палками, лазали по сараям и делили последние конфеты, вдруг стала для него… такой. Красивой до боли. Будто гадкий утенок, которого он знал всю жизнь, внезапно оказался лебедем.
Он здорово влип. Втрескался окончательно и бесповоротно. И хуже всего было то, что он отчаянно старался ничего не испортить. Потому что между ними уже была любовь. Просто не та. Мария любила его крепко, доверчиво, всем сердцем. Как самого близкого человека. Как часть своего дома. Своей жизни.
И именно поэтому Юлио становилось страшно от собственных мыслей. От того, как сильно ему хотелось иногда коснуться ее не по-дружески. Поцеловать. Притянуть ближе. От того, насколько естественной и опасной казалась их близость.
Будто стоит ему сделать всего один неправильный шаг и все изменится навсегда.
Мария проснулась от далекого раската грома.
Сначала даже не поняла, где находится. Сонно моргнула, вслушиваясь в шум дождя за окном. В комнате стало темнее. Тяжелые тучи окончательно затянули небо, а ветер гонял по стеклу первые крупные капли. И только потом Мария почувствовала чужие руки вокруг себя.
Юлио.
Он спал рядом, крепко обнимая ее одной рукой, будто даже во сне не хотел отпускать. Его светлые волосы растрепались еще сильнее, очки валялись где-то на полу возле кровати, а дыхание было ровным и теплым.
Она лежала так близко, что стоило совсем чуть-чуть податься вперед и их носы соприкоснулись бы. Мария невольно задержала взгляд на его лице.
Она осторожно пошевелилась, собираясь встать и прикрыть распахнутое окно, ведь ветер уже заносил в комнату холодные брызги дождя. Но стоило ей приподняться, как мужская рука крепче притянула ее обратно.
***
К вечеру дом снова ожил. С улицы донесся знакомый гул мотора, затем хлопнула калитка. Почти одновременно с этим в сенях раздался громкий голос Натальи.
— Да откройте вы уже кто-нибудь, у меня руки сейчас отвалятся!
Она ввалилась в дом с двумя тяжелыми пакетами, раскрасневшаяся после работы и быстрой ходьбы. Светлая челка прилипла ко лбу, а с плеча все время сползала сумка.
— Господи, жара как в аду… Валентиновна, принимай добычу!
— Натали, ты чего накупила-то опять? — всплеснула руками бабушка.
— Да ничего особенного. Колбаски взяла, огурчиков, сметаны… Ой, Машка, не стой столбом, помогай!
Мария тут же подхватила пакеты и понесла их на кухню. Следом за Натальей вошел Григорий уставший, молчаливый. Он только коротко кивнул дочери и устало провел ладонью по лицу.
Юлио, сидевший до этого в зале, сразу поднялся.
— Здрасте, дядь Гриш.
— Здорово, Юлька.
Юлио поморщился автоматически, а Григорий довольно хмыкнул.
На кухне мгновенно стало тесно и шумно. Нина Валентиновна командовала сразу всеми.
— Машка, картошку почисть!
— Натали, не лезь под руку!
— Да куда ты нож положила?!
Мария крутилась между плитой и столом, хватаясь то за тарелки, то за овощи, то за полотенце. Наталья рядом шинковала зелень и без остановки болтала обо всем сразу - о магазине, о соседях. На фоне всего этого ужаса и суеты Григорий с Юлио устроились в зале так спокойно, будто происходящее их совершенно не касалось. Оба сидели в старых креслах перед телевизором.
— Хорошо устроились, — проворчала Мария, заглянув в комнату с миской огурцов в руках.
— А чего? — невозмутимо ответил отец. — Мы морально поддерживаем.
— Очень чувствуется.
Юлио лениво развалился в кресле и даже не попытался сделать виноватый вид.
— Мужчины не должны мешать на кухне.
— Ты сейчас договоришься, и будешь чистить лук, — прищурилась Мария.
— Все, молчу.
Григорий тихо усмехнулся и покосился на парня.
Дом снова наполнился обычной жизнью. Шумом посуды. Чужими голосами. Смехом. Запахом домашней еды. И впервые после той ночи Мария почувствовала, что страх немного отступил. Хоть ненадолго.
Когда ужин наконец был готов, стол ломился от еды так, будто они собирались кормить не пятерых человек, а половину Покрова.
Нина Валентиновна наставила целые миски жареной картошки, соленых огурцов, котлет, вчерашних пирожков и салатов. Наталья притащила еще колбасу, домашнее сало и зачем-то целую банку маринованных грибов.
— Вы кого кормить собрались? — не выдержала Мария.
— Мужиков, — важно ответила Наталья. — Они жрут как комбайны.
— Особенно этот, — бабушка ткнула ложкой в сторону Григория.
— А я-то чего сразу?
— Потому что здоровый лось.
Юлио тихо прыснул в кулак, а Григорий возмущенно уставился на женщин.
За столом быстро стало шумно. Наталья с бабушкой смеялись громче всех, перебивая друг друга и перескакивая с темы на тему так быстро, будто понимали друг друга телепатически.
Григорий рассказывал старые охотничьи байки.
— И вот стоим мы с Шуриком ночью в лесу… Темень такая - хоть глаз выколи. Слышим треск в кустах.
— Опять про кабана сейчас будет, — закатил глаза Юлио.
— Не перебивай старших.
— Я эту историю раз десять слышал.
— А молодым полезно классику знать.
Мария тихо усмехнулась, ковыряя вилкой картошку.
— Ну так вот, — продолжил Григорий с важным видом, — я ружье поднимаю… уже думаю всё, кабан. Сейчас либо я его, либо он меня.
— А это Наталья за грибами пошла, — перебила бабушка.
За столом грянул хохот. Наталья чуть не подавилась чаем. Мария рассмеялась уже в голос. Даже Юлио согнулся от смеха, уткнувшись лбом в ладонь. Но сами они с Юлио почти не разговаривали. Только иногда переглядывались. Мария замечала, как Юлио украдкой смотрит на нее, когда думает, что она не видит. А потом тут же делает вид, будто очень увлечен едой или разговором Григория. И почему-то от этого внутри становилось тепло.
За окном медленно сгущались сумерки. Где-то далеко гремел гром. Ветер шуршал листвой яблонь во дворе. А здесь, за старым кухонным столом, было светло, тесно и спокойно.
