Крапива.

Последующие две недели стали для Бориса временем, которое он запомнил, кажется, на всю жизнь, но всё-таки было кое-что, что начало меняться. Лев задерживался на работе. Сначала это были полчаса, потом час, потом два. Боря не спрашивал, почему, потому что боялся показаться надоедливым, но он замечал, что Лев возвращается всё более уставшим, с тёмными кругами под глазами и с каким-то отсутствующим взглядом, который раньше был ему не свойствен. Иногда Раевский забывал выключить свет в прихожей, иногда ставил чайник на плиту и уходил в комнату, а вода выкипала, и чайник начинал противно свистеть, пока Борис не вскакивал с дивана и не выключал газ.

Лев говорил, что в оранжерее много работы, что начальница требует отчёты, что наступил сезон пересадки и растения не ждут, пока у них будет хорошее настроение. Мальчик кивал, делал вид, что верит, но внутри него росло беспокойство, и он не знал, как с ним справиться, потому что старший явно не был человеком, с которым можно было говорить о чувствах.

          Однажды вечером, когда Лев пришёл почти в десять, Боря сидел на кухне и смотрел в окно на пустой двор. К слову, та самая белая машина не приезжала уже больше недели, но тот всё равно боялся, что она вернётся. Услышав знакомые шаги на лестничной клетке, ведь Лев всегда поднимался быстро, перепрыгивая через две ступеньки, так как ему не терпелось попасть домой, хотя сам он в этом никогда не признался бы,  Борис подбежал к двери и открыл её раньше, чем старший успел достать ключи из кармана куртки.

          — Ты почему не спишь? — спросил Лев, входя в прихожую и ставя на пол тяжёлую сумку, из которой торчали какие-то бумаги и пластиковые контейнеры. Он выглядел измождённым: под глазами залегли глубокие тени, мятные волосы торчали в разные стороны, как будто он несколько раз провёл по ним руками от усталости, и даже его обычная усмешка, которая возникала моментами,       совсем исчезла, оставив лицо бледным и осунувшимся.

          — Ждал тебя, — ответил Борис, принимая у Льва сумку и ставя её в угол, где уже стояли старые кроссовки и зонт с сломанной спицей, который Лев всё собирался починить, но никак не находил времени. — Ты голодный? Я разогрел суп. Он на плите, я специально оставил на маленьком огне, чтобы не остыл.

          Раевский посмотрел на мальчика с удивлением, смешанным с чем-то тёплым, и слегка улыбнулся. Он не ожидал, что кто-то будет заботиться о нём. Обычно всё было наоборот: Лев приходил, готовил ужин, кормил Бориса, проверял уроки, ругался за несделанное домашнее задание и уходил спать, оставляя мальчика одного на кухне с недопитой чашкой чая. А тут …

          — Спасибо, — сказал парень, проходя на кухню и садясь на своё место у окна.

          Борис уместился напротив, положив локти на стол и подперев подбородок ладонями, и смотрел, как Лев ест. Мальчик хотел спросить, почему тот задерживается так поздно, но боялся показаться навязчивым, хотел рассказать про белую машину и про мужчину в чёрной куртке, который смотрел на него из темноты тем вечером, когда они возвращались из магазина, но тоже боялся, что Лев подумает, будто он всё выдумывает, или, что ещё хуже, поверит и начнёт волноваться, а ведь Раевский и так слишком много волнуется в последнее время, это заметно по его напряжённым плечам и по тому, как он трет переносицу, когда думает, что никто не видит.

          Вместо этого Борис спросил, стараясь, чтобы голос звучал как можно более равнодушно:

          — В оранжерее всё хорошо?

          — Всё хорошо, — ответил Лев, не поднимая глаз от тарелки, парень  не хотел врать, но и правду сказать не мог.

Боре нельзя это знать.

Он должен был ходить в школу и учиться, а парень должен был работать и платить по счетам.

          — А у тебя как в школе? — спросил Лев, отодвигая пустую подальше, хотелось бы перевести разговор на более безопасную тему, подальше от его собственных проблем, которые он не хотел и не мог обсуждать с тринадцатилетним.

          — Нормально, — ответил Борис, опуская глаза и начиная теребить край скатерти пальцами. Это была его обычная привычка, когда он нервничал или откровенно врал, и Лев уже успел её заметить за эти несколько недель.

          — Нормально – это как? — Лев отодвинулся от стола, скрестил руки на груди и посмотрел на Бориса в упор. За две недели Лев научился читать того, как открытую книгу, хотя сам мальчик был уверен, что его лицо ничего не выдаёт.

– Ну это нормально, что за вопросы то пошли…

– Как математика?

          — Математика… — Боря запнулся. – Тяжело.

          Он вспомнил вчерашний день. Ирина Владимировна, молодая учительница с уставшими глазами, вызвала его к доске и попросила решить пример. Борис стоял у доски, сжимая в руке мел, который почему-то казался скользким и непослушным, и смотрел на цифры, которые плыли перед глазами. Мальчик чувствовал, как его тело начинает дрожать, а ладони потеть.

Он долго шевелил губами, перебирал в уме какие-то варианты, но так и не смог дать ответ. Класс захихикал. Кристина, сидевшая на первой парте у окна, громко сказала, растягивая слова так, чтобы все слышали: «Это же элементарно, Ватсон». И все засмеялись. Даже учительница, кажется, улыбнулась, хотя потом сделала строгое лицо и сказала, что над новеньким смеяться нехорошо, но в её голосе Борис не услышал искренности.

          — И трудно, — от такой безнадёги в голосе Лев невольно смягчился, хотя обычно старался держать дистанцию и не показывать эмоций.

          Лев тяжело вздохнул и потёр лицо ладонями, как делал всегда, когда сталкивался с проблемой, которую не мог решить быстро и эффективно, ведь даже не понимал, в чём проблема, если дома всё отлично решается.

          — Ничего, — пробурчал Раевский, вставая из-за стола и убирая посуду в раковину. — Я помогу. В выходные разберёмся с математикой.

          – Лев…

          – Что ещё?

          – Я и так знаю. Честно!

          — Ложись спать, — сказал Лев, выключая свет на кухне, особо не веря тому. — Завтра рано вставать. У тебя, кажется, первый урок русский.

          Мальчик в эту ночь долго не мог уснуть. Лежал на спине, смотрел на звёзды, наклеенные на потолок им самим и думал о завтрашнем дне.

          А Лев сидел на кухне, пил уже остывший чай, который Борис заварил ему ещё три часа назад, и думал о своём. О долге Артёму, который составлял четыреста тысяч рублей, сумма, которую он не мог собрать за месяц, даже если бы перестал есть и спать на работе. О начальнице, которая с каждым днём смотрела на него всё более неодобрительно и, кажется, искала повод, чтобы уволить его и найти кого-то более ответственного на его место. О том, что он не знает, как выбраться из этой ямы, в которую сам себя закопал, решив помочь мальчику, которого даже не знал две недели назад. О том, что он устал, что ему нужен отдых, но отдыха не будет, потому что есть Борис, есть Артём, есть деньги, которых нет, и есть чувство вины, которое грызёт его изнутри.

          Но появилась идея. Плохая? Да. Осуществимая? Тоже верно.

           

На следующее утро в ванной пахло мятным шампунем и ещё чем-то цветочным — возможно, гелем для душа, который Лев купил на прошлой неделе и который Борис боялся использовать, потому что он был слишком дорогой и слишком красивый, с золотистой этикеткой и какими-то непонятными иностранными словами. Он умылся холодной водой, которая помогла проснуться окончательно, почистил зубы и вышел на кухню.


          — Садись завтракать, — сразу же сказал Лев, выкладывая яичницу на тарелку и ставя её перед Борисом вместе с куском хлеба и чашкой чая с двумя ложками сахара, как он запомнил, что Борис любит. — Сегодня у тебя контрольная по русскому, да? Я видел запись в дневнике вчера вечером, когда проверял уроки.

          Борис замер, не донеся вилку до рта. Он и забыл про контрольную. Классный руководитель говорила о ней в понедельник, и Борис записал в дневник, но потом, в суматохе, когда Лев пришёл поздно, он совсем забыл

— Да, — прошептал он, опуская вилку и глядя на яичницу, которая вдруг перестала быть аппетитной. — На четвёртом уроке.

          — Ты готовился? — спросил Лев, садясь напротив со своей чашкой чая.

Борис опустил глаза. Он не готовился.

          — Немного, — сразу солгал Боря.

          — И на том спасибо, — сказал Лев, вставая из-за стола и собирая свои вещи на работу. — Удачи, — сказал Лев, похлопав Бориса по плечу ладонью. — Я вернусь пораньше сегодня. Надеюсь.

           В школе Дима и Никита уже сидели на своих местах, за третьей партой у окна, и, увидев Бориса, замахали ему руками, приглашая присоединиться.

          — Привет! — крикнул Дима, когда Борис подошёл к ним. Он был полноватым мальчиком с веснушчатым лицом и вечно мокрыми от волнения ладонями, но при этом самым добрым и отзывчивым в классе. — Ты готов к контрольной?

          — Не очень, — признался Борис, садясь на стул перед ними и ставя рюкзак на пол, рядом с ножкой парты, на поверхности которой кто-то выцарапал «ХУЙ» большими буквами, заклеенное сверху куском скотча.

          — Да ладно, — сказал Никита, улыбаясь своей лёгкой, беззаботной улыбкой, которая появлялась на его лице всегда, независимо от того, радовался он или грустил. Никита был высоким, худым мальчиком с вечно растрёпанными волосами и торчащими из-под штанов длинными ногами.  —Похуй, я тоже не готов. Написать диктант… Пф. Делов то! Ты ж писать умеешь?

          — Умею, — сказал Борис. Он умел писать. Кое-как.

          — Ну вот, — Никита похлопал его по плечу. — Да и если парашу получать, так вместе.

          В класс вошла Кристина. Она была в короткой чёрной юбке и белой блузке. За ней шли остальные члены её компании: Алина, Юля, Вика, Макс и Серёжа.

          — Смотрите, — услышал Борис шёпот Кристины, обращённый к её подружкам, но сказанный так громко, чтобы он тоже мог слышать, — наш гений пришёл. Интересно, сколько ошибок он сделает сегодня? Десять? Двадцать?  

          Девочки захихикали, прикрывая рты ладошками, как будто это делало их слова менее обидными. Макс, сидевший рядом с Кристиной, добавил, растягивая слова:

          — Может быть, он вообще ничего не напишет. Сядет и будет смотреть в потолок, как обычно. Или будет писать, но так, что русичка ничего не разберёт. У него же почерк как у курицы лапой.

          — У тебя почерк не лучше, — сказала сама Кристина. –Хотя… Ты хотя бы поприятнее будешь, но не льсти себе!

          – Я ж говорю, сука…– пробурчал Дима чуть ли не себе под нос, обращаясь к друзьям.

          — О, заступник нашёлся, — усмехнулся Макс, не поворачивая головы. — Ты бы лучше за собой следил, жирный.

          Дима покраснел, но ничего не ответил. Он опустил глаза и уставился в свою тетрадь, где было написано домашнее задание по математике, которое он так и не сделал.

— Не обращай внимания, — тихо сказал Дима, заметив, что Борис смотрит на него. — Кристина идиотка последняя.

— Я знаю, кем она ещё может быть…– шепнул Боря тому в ответ, поворачиваясь к доске.

Вошла Марина Анатольевна. Она положила на стол стопку чистых листов и обвела класс долгим, изучающим взглядом.

          — Здравствуйте, садитесь. Сегодня мы пишем контрольный диктант. Текст называется «Осень в лесу». Я буду читать, вы пишете. Старайтесь не делать ошибок, проверяйте себя. Если сомневаетесь в написании какого-то слова, подумайте, можно ли его проверить ударением. Начали.

          Женщина начала диктовать текст размеренным темпом, рассматривая каждого ученика на наличие шпаргалок, отвечая на абсолютно глупые вопросы по типу: «А это на весь урок?», «А число писать где?». Диктант кончился.

          — А теперь проверьте себя. Читайте то, что написали, и думайте, нет ли ошибок. Если сомневаетесь, оставляйте как есть. Через пять минут я соберу листы.

          Борис посмотрел на свой лист и увидел пару ошибок. Он сидел и смотрел на лист, не в силах пошевелиться, и ждал, когда учительница скажет, что время вышло, даже не зная, сколько у него недочётов, пропущенных запятых и ошибок по глупости.

          — Всё, время, — сказала Марина Анатольевна, обходя ряды и собирая листы. Когда она подошла к Борису, он протянул ей свой лист дрожащей рукой, стараясь не смотреть ей в глаза. Она взяла лист, мельком взглянула на него, и на её лице появилось выражение, которое Борис не смог разгадать, то ли удивление, то ли разочарование, то ли жалость. — Результаты узнаете на следующем уроке, — сказала она, возвращаясь к столу и складывая листы в стопку. — А сейчас перемена.

          Борис выдохнул с таким облегчением, будто только что пробежал марафон или поднялся на высокую гору. Его рука болела от напряжения, в голове шумело, и он хотел только одного: лечь на диван, укрыться клетчатым покрывалом и ни о чём не думать, забыть про Кристину, про контрольную, про школу, про всё на свете.

          Дима с Никитой чуть ли не сразу после урока подошли к нему.
 
          – Чё, погнали в столовую? Там сегодня дают пирожки с повидлом, я уже нюхал, когда мимо проходил. Очень вкусно пахнет, – Дима облизнулся. Получив лёгкий подзатыльник от Никиты сзади.

– Слыш, гурман, прекращай только о еде думать.

          — Идите, — ответил Борис, покачав головой. — Я не хочу есть.

          — Ладно, — Дима пожал плечами. — Тогда мы пойдём. Если чё, забегай.

          Одноклассники ушли, и их шаги затихли в коридоре. Борис остался в классе один. Он сидел за партой, уставившись в окно, за которым виднелся серый питерский двор, несколько кривых тополей и кусок неба, затянутого низкими облаками, и думал о том, что же сегодня будет делать вечером и как быстро вернётся Лев, не обманул ли он.

          — Привет, новенький, — услышал он голос за спиной.

          Он обернулся и увидел Кристину, которая стояла в дверях и смотрела на него с едкой улыбкой.

          — Чего тебе? — спросил Борис, стараясь, чтобы его голос звучал твёрдо и спокойно, хотя внутри всё безумно дрожало.

          — Ничего, — сказала та, подходя ближе. — Просто хочу спросить. Ты правда такой глупый, как кажешься? Или ты притворяешься? Я никак не могу понять.

          Борис встал из-за парты, и стул с грохотом отодвинулся назад, ударившись о парту, стоящую сзади.

          — Я не глупый, — сказал он, и его голос прозвучал громче, чем он ожидал. — Ты ничего обо мне не знаешь, но при этом ты смеёшься надо мной.

          — Да ты что, — Кристина подошла ещё ближе, так близко, что Боря недовольно поморщил нос от приторных духов девочки, которыми она пользовалась, не заботясь о чувстве меры. — Ты из детдома, да? У тебя родители алкоголики? Ты беженец? Расскажи, мне интересно. Может быть, я перестану смеяться, если узнаю, что у тебя есть уважительная причина быть тупым.

          — Не твоё дело, — ответил Борис, отворачиваясь и делая шаг назад.

          — Ну и ладно, — Кристина пожала плечами, недовольно поморщив носик. — Всё равно все знают, что ты тупой. Даже учителя знают. Я слышала, как Ирина Владимировна сказала классному руководителю, что ты безнадёжен. Что с тобой никто не сможет заниматься, потому что у тебя база нулевая. Ты никогда не догонишь класс, так что можешь даже не стараться.

          – Очень сомневаюсь, что ты, доченька богатеньких родителей, в жопу зацелованная, понимаешь хоть что-то! Я на девочек не бросаюсь и не ругаюсь, но блять, так ты ж макака, а не человек. Люди имеют… – мальчик запнулся, перебрал слова в своей голове и через пару секунд продолжил. – Эмпатию.

          Кристина опешила. Её лицо, всегда такое спокойное и надменное, вдруг покрылось красными пятнами, как будто её ударили по щеке. Её глаза, всегда такие холодные и насмешливые, расширились от удивления и обиды.

          — Ты… — начала она, но голос её дрожал, и слова не слушались. – Как посмел  меня обезьяной назвать!

– Очень просто! Жопа, я уверен, такая же красная!

– Извращенец!

          — Я сказал, заткнись, — повторил мальчик, быстро успокоившись. — Просто уйди. Пожалуйста.

          Кристина развернулась и выбежала из класса, громко хлопнув дверью. Её каблуки простучали по коридору, а потом затихли где-то вдалеке. Борис сел за парту, уронил голову на руки и закрыл глаза. В голове шумело, сердце колотилось, и он чувствовал, как по щеке вот-вот скатится слеза.

          Вечером, когда Лев вернулся с работы, и он действительно пришёл пораньше, как обещал, где-то около семи.

          — Привет, — сказал Лев, входя в квартиру и снимая кроссовки в прихожей. — Ты чего такой кислый? Контрольная прошла плохо?

          — Нормально, — ответил Борис, не поворачиваясь и продолжая смотреть в окно.

          — Борис, — Лев подошёл к нему, сел на стул рядом и взял его за плечо, поворачивая к себе. — Я знаю, когда ты врёшь. Рассказывай. Что случилось?

          Боря молчал. Он не знал, с чего начать. С Кристины? С контрольной? С белой машины, которая не приезжала уже две недели, но о которой он всё равно думал каждый вечер? С того, что он чувствует себя глупым и никчёмным и что каждая контрольная, каждый урок, каждый день в школе доказывает ему это? С того, что он боится подвести Льва, боится, что Раевский пожалеет, что взял его к себе, боится, что однажды Лев проснётся и поймёт, что ошибся, что Борис не стоит ни денег, потраченных на документы, ни времени, потраченного на уроки, ни усилий, потраченных на него?

          — Лев, — сказал он наконец, поворачиваясь к нему и глядя ему прямо в глаза, в эти серые, усталые, но такие внимательные и , кажется, родные глаза, — а ты не пожалел, что взял меня к себе?

          Лев удивился, не ожидав такого вопроса. Он ожидал жалоб на школу, на учителей, на одноклассников, но не этого.

          — Нет, —попытался ответить парень честно. — Не пожалел. Что случилось, раз такие вопросы задаёшь?

Боря вздохнул и рассказал всё. Про контрольную, про то, что Кристина подошла к нему после урока и снова начала смеяться, про то, что он не выдержал и накричал на неё, про то, что она пообещала пару дней назад сделать так, чтобы его выгнали из школы. Закончил он свою тираду чуть ли не задыхаясь.

          — Она не может тебя выгнать, — сказал Раевский, когда младший. —Если ты будешь хорошо учиться, никто тебя не выгонит.

          — А если я не буду хорошо учиться? — спросил Борис, поднимая глаза. — Я сегодня написал диктант и, думаю, там много неправильного. Я… Я…

          —Ты не безнадёжен, – старший тяжело вздохнул, надеясь, что такие истерики будут происходить гораздо реже.

— Ты правда думаешь, что у меня получится? — спросил он, вытирая появившиеся сопли рукавом футболки.

          — Правда, — только и ответил тот.

          — Спасибо, —искренне ответил мальчик, тяжело вздыхая вновь.

          — Не за что, а теперь давай ужинать. Я сегодня купил пиццу, пока ты был в школе, мне влом готовить.

          – Спасибо! Обожаю!

          — Я знаю, — сказал Лев, вставая и доставая из сумки большую картонную коробку с логотипом пиццерии на крышке. — Ешь, пока горячая.

          — Лев, — сказал Борис, дожёвывая второй кусок пиццы и вытирая руки бумажной салфеткой. — А можно я спрошу тебя кое о чём?

           — Спрашивай, — ответил старший, откидываясь на спинку стула и складывая руки на груди.

          — Почему ты задерживаешься на работе?

          – Я говорил.

–Ты говоришь, что много работы, что сезон пересадки и всё такое, но я вижу, что ты устаёшь. Ты выглядишь плохо. Ты спишь меньше, чем раньше. Что-то случилось. Пожалуйста, скажи правду.

           Лев вздохнул. Ему не хотелось рассказывать Борису про долг, про деньги, про то, что ему приходится работать сверхурочно, чтобы оплатить счета и откладывать хоть что-то на чёрный день. Но он видел, что Борис переживает, что он волнуется, что он винит себя в том, что Лев устал и плохо выглядит.

          — Денег не хватает, — сказал Лев честно, не отводя глаз. — Ты знаешь, я заплатил за документы, а теперь должен отдать долг Артёму. Вот и вся история. Ничего страшного, я справлюсь.

          — Прости, — прошептал Борис, и его голос дрожал. — Это я виноват. Если бы я не пришёл тогда, если бы не сказал про полицию, если бы не заставил тебя меня взять… Тебе не пришлось бы тратить деньги. У тебя не было бы долгов. Ты мог бы жить спокойно.

          — Борька, посмотри на меня, — сказал Лев, и голос его был строгим. Борис поднял глаза, и Лев продолжил: — Ты не виноват. Слышишь? Ни в чём не виноват. Я сам принял это решение. Я сам решил оформить документы. Я сам попросил Артёма помочь. И я не жалею. Если бы я мог вернуться назад, я сделал бы то же самое. Ты лучше думай об учёбе. Если будешь хорошо учиться, я буду считать, что деньги потрачены не зря. Ты меня понял?

           Мальчик кивнул.

          — А теперь, — сказал Лев, вставая из-за стола и хлопая в ладоши, чтобы разрядить обстановку, — хватит ныть. Давай заниматься.

           Спустя время, когда часы на стене показали двенадцать, и за окном давно стемнело, Лев закрыл тетрадь, потянулся и сказал:

          — Всё. На сегодня хватит, я уста-а-а-а-ал, всё, спокойной ночи, мелкий.

          — Спокойной ночи, — пробурчал тот, уже проваливаясь в сон прямо за тетрадкой.

          Лев вышел из комнаты и выключил свет на кухне.  

За окном, в темноте ночного двора, никто не стоял и не смотрел на освещённые окна квартиры. Белая машина не приехала, человек в чёрной куртке не курил в тени тополя. Было тихо и спокойно, как перед бурей.

          Ночь в Петербурге была холодной и сырой, как и положено ночи в городе на Неве, но сейчас, в старой квартире, было тепло и уютно.