4. Все ради игры: Солнечный корт

Солнечный корт

Меня зовут Жан Моро. Моё место в Эверморе. Я принадлежу семье Морияма. Это истина, вокруг которой Жан строил свою жизнь, напоминание о том, что это лучшее, на что он может надеяться, и всё, чего он заслуживает. Но когда его похищают из Университета Эдгара Аллана и отдают в руки более опасного хозяина, Жану впервые за пять лет приходится столкнуться с жизнью за пределами Гнезда. «Лисы»‎ называют его перевод в Калифорнию новым началом, но Жан знает, что это не больше, чем золотая клетка. Капитану Джереми Ноксу предстоит провести последний год в команде «Троянцев»‎ из Университета Южной Калифорнии и пятый год подряд не получить чемпионский трофей, которого он так жаждет. Взять лучшего защитника страны — не вопрос, даже если этот человек — «Ворон»‎. Но Жан — не монстр, а просто человек, у которого нет ни надежды, ни стремления к будущему, и когда крах Эвермора начинает вытягивать за собой все ужасающие подробности жизни Жана, Джереми вынужден задуматься о том, какой ценой достается победа.

СОЛНЕЧНЫЙ КОРТ

Жан

Жан Моро приходил в себя, по частям собирая себя воедино, как делал тысячу раз по утрам до этого. Туман в его мыслях был таким же непривычным, как и тяжесть в конечностях; Джосайя обычно принимал ибупрофен, когда латал команду, даже когда убирал за Рико. Для Жана это означало, что ему не понравится то, с чем он столкнется, проснувшись. Если не считать жгучей боли в затылке и на макушке, его скулы и нос превратились в пылающее месиво. Жан приподнял слишком тяжелую руку и осторожно ощупал линии своего лица. Швы и бинты были привычно шершавыми под его пальцами, а нарастающая боль при легком надавливании подтвердила, что его нос снова сломан. Вороны используют это в своих интересах в течение следующих нескольких недель, чтобы удержать его на месте. У него не было другого выбора, кроме как защищаться от их высоких и жестоких требований, отступая назад, когда ему следовало бы двигаться вперед. Шея болела, но кожа на ней была цела, и в своем туманном бреду Жан слишком долго не мог вспомнить, что произошло. При воспоминании о том, как руки Рико сжимали его горло сильнее и дольше, чем когда-либо прежде, у него по спине пробежали мурашки, когда он, наконец, обрел четкость. Жан поддался страху и, забывшись, попытался высвободиться из рук Рико. Рико в ответ принялся безжалостно молотить его кулаками по лицу. От осознания того, что после чемпионата хозяин будет избивать Рико до полусмерти за нарушение золотого правила, не там, где это может увидеть публика , Жана затошнило. Рико становился вдвойне злее, когда ему было больно Жан медленно опустил руку и попытался открыть глаза. Потребовалось несколько попыток, но то, что он увидел, было незнакомым потолком. Жан был продан в Замок Эвермор пять лет назад; он знал каждый квадратный дюйм этого стадиона лучше, чем собственное тело. В Эверморе не было такой комнаты с такими светлыми красками и широкими окнами. Кто-то накинул темно-синее покрывало на карниз для штор, чтобы немного затемнить комнату, но лучи ярко-оранжевого солнечного света все равно пробивались сквозь него и ложились полосой на кровать Больница? От страха он начал считать пальцы на руках и ногах. Руки болели, но он мог ими двигать. Отсутствие сломанных пальцев на этот раз немного успокаивало, но что случилось с его ногой? Его левое колено заныло, когда он сместился, а левая лодыжка сразу же вспыхнула болью. Через несколько недель им предстоит встреча с Троянцами в полуфинале и на чемпионате, и не было похоже, что это быстро заживет Жан заставил себя подняться и тут же пожалел об этом. Боль, пронзившая его от живота до ключицы, была такой сильной, что его затошнило. Жан медленно втянул воздух сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как от напряжения сжимается грудь. При воспоминании о том, как Рико пинал его, снова и снова, даже когда он пытался сжаться в комок и защититься, у него похолодело в жилах. Прошли годы с тех пор, как Рико в последний раз ломал ребра Жану. Из-за этого Жан был отстранен от корта на одиннадцать недель, а Рико — на одну, когда хозяин закончил с ним. Этого не могло случиться снова, этого не могло случиться , но первое же прикосновение руки к боку вызвало у него приступ боли Он чуть не до крови прикусил губу изнутри, заставляя себя оглядеться. Отсутствие какого-либо медицинского оборудования опровергло его предположение о больнице. Это была чья-то спальня, но в этом не было никакого смысла. На приземистой тумбочке рядом с кроватью стояли будильник, лампа и две разные подставки. Вдоль дальней стены тянулся длинный комод, на котором были разбросаны книги и украшения. Сразу за ней стояла корзина для белья, которую срочно нужно было опорожнить. Затем единственное, что увидел Жан, единственное, что имело значение, была женщина, сидевшая на низком стуле возле кровати. Рене Уокер сидела, положив ноги в носках на изножье кровати и скрестив руки на коленях. Несмотря на расслабленную линию плеч и спокойное выражение лица, ее взгляд был проницательным, когда она наблюдала за ним. Жан смотрел на нее в ответ, ожидая, что хоть что-то из этого обретет смысл

— Добрый вечер, — сказала она, наконец. — Как ты себя чувствуешь?

На мгновение он снова оказался в Эверморе, наблюдая, как хозяин сообщает Рико, что Кенго скончался. Хозяин должен был вылететь на частном самолете в Нью-Йорк для организации похорон, а Рико должен был присмотреть за Воронами в его отсутствие. Рико знал, что лучше не спорить из-за того, что его оставляют, но все равно беспомощно последовал за хозяином к выходу. У Жана было двадцать секунд покоя, и он потратил их впустую, предупреждая Рене. Он знал, что произойдет, когда Рико забрал его и отправился в Блэк Холл, но не мог же он ослушаться приказа Рико. Его мысли пронеслись мимо дикой выходки Рико, но все, что было дальше, было как в тумане: приглушенные голоса, доносящиеся за тысячу миль, отдаленный шум дороги во время бесконечной, мучительной поездки, запах сигаретного дыма и скотча, когда мужчина внес его обмякшее, одурманенное наркотиками тело в чужой дом

-Нет,- подумал Жан. Нет, нет, нет

Он не хотел спрашивать, но ему пришлось. С трудом выговаривая слова, с застрявшим в горле сердцем:

— Где я?

Взгляд Рене был столь же непоколебим, сколь и нераскаивающимся

— В Южной Каролине.

Жан подтянул ноги к краю кровати, собираясь встать, но боль была такой сильной, что его чуть не вырвало. Он задыхался, сердце бешено колотилось, в глазах потемнело, и он смутно осознал, что Рене подошла и встала перед ним. Он даже не слышал, как она встала, но теперь она осторожно ощупывала его ребра.

— Дай мне встать, — сказал он, как будто сейчас мог контролировать свое тело. Он моргнул, чтобы избавиться от черных пятен перед глазами, разрываясь между туманным жаром, поднимающимся и заполняющим его, и головокружительным ощущением падения. Он не был уверен, что наступит раньше, потеря сознания или рвота, но молился, чтобы это произошло в любом порядке, иначе это привело бы к летальному исходу. — Отпусти меня

— Не отпущу. Ложись.

Рене положила одну руку ему на плечо, а другую — на бок, чтобы поддержать его. Жан попытался сопротивляться всего секунду; напрягаться было ошибкой, которую он не хотел повторять в ближайшее время. Рене перевернула его на спину и снова натянула одеяло до ключиц. Она по очереди заглянула ему в каждый глаз, придерживая его подбородок большим и указательным пальцами, когда он попытался отвернуться от нее. Жан сердито смотрел на нее со всей яростью, на которую было способно его измученное, сломленное тело

— Он тебя не простит, — сказал Жан. — Я тоже.

— О, Жан, — сказала Рене с милой улыбкой, которая не коснулась ее глаз. — Этого не прощу я. Постарайся немного поспать. Это поможет тебе больше, чем что-либо другое

— Нет, — настаивал Жан, но он уже отступил. Это должно было быть кошмаром Если бы в мире была хоть капля справедливости, Жан проснулся бы в Эверморе от нетерпения хозяина и ненависти Рико. Но когда Жан в следующий раз выбрался из пучины, он все еще находился в той светлой спальне с одной кроватью, а Рене наблюдала за ним, стоя в изножье. На ней было что-то новое, и утренний свет, падавший на кровать, мягко сиял. Жан еще раз мысленно проверил состояние своих конечностей, прежде чем снова с трудом подняться. Взгляд Рене был спокойным, но Жан никогда больше не поверил бы ее спокойному поведению. Она прокляла их обоих.

— Где я? — спросил он, молясь, чтобы на этот раз ответ был другим.

— В Южной Каролине, — без колебаний ответила она.

— Если говорить более конкретно, ты находишься в доме нашей медсестры Эбби Уинфилд. Сегодня 15 марта, — сказала она, прежде чем он успел спросить. — Ты помнишь что-нибудь из вчерашнего?

— Я пришел сюда вчера, — сказал Жанн. Это был не совсем вопрос, но он посмотрел на нее, ожидая ответа. Он не был уверен, насколько сильно Рико растряс его мозг, и то, что Рене кивнула, немного успокоило. Он потерял целый день из-за этих обрывков кровавых воспоминаний и последнего разговора с ней, но был готов списать эти промежутки на беспамятство. Жан осторожно подтянул ноги к краю кровати. Правая нога двигалась сама по себе, но ему пришлось обхватить левую ноющими руками, чтобы сдвинуть ее с места. Каждый вдох, который ему удавалось сделать, и каждый дюйм, на который он передвигался, отдавался болью. Слишком много глубоких и обширных повреждений было нанесено. Боль пронзила его грудь и внутренности, как кислота, разъедая все, что от него осталось. Это было чертовски больно, но он справлялся и с худшим. Он переживет это, чего бы это ему ни стоило.

— Жан, — сказала Рене. — Я бы предпочла, чтобы ты оставался на месте.

— Ты не сможешь меня остановить, — сказал Жан

— Я обещаю, что смогу, — сказала она. — Это для твоего же блага. Ты не в том состоянии, чтобы перемещаться.

— Это ты заставила меня переехать, — огрызнулся Жан. — Тебе не следовало привозить меня сюда. Верни меня обратно в Эвермор.

— Не верну, — сказала Рене. — Если тебя это не удовлетворяет: я не могу. Мистер Андрич на некоторое время запретил тебе посещать Эвермор. Жан знал это имя, но лишь смутно.

Рене объяснила, когда поняла, что его молчание было скорее замешательством, чем воинственностью:

— Ректор твоего кампуса.

— Моего... — сердце Жана ушло в пятки. — Что ты сделала?

Рене встала и опустилась рядом с ним на колени, когда он, наконец, добрался до края кровати, нераскаявшаяся и непреклонная баррикада, удерживающая его на матрасе.

— Я отправила его в Гнездо без предупреждения и приглашения.

— Нет, — ответил Жан, глядя на нее снизу вверх. — У него нет доступа. У него нет полномочий.

— Для него это было неприятное открытие, — призналась Рене с мрачной улыбкой в уголках рта. — Потребовалось полдюжины звонков на факультет и службу безопасности, чтобы открыть дверь, и как только он оказался внутри? — Она развела руками в жесте вот и ты .

— Он потребовал встречи с тобой, и Вороны не знали, что нельзя показывать ему дорогу. Рико в это время был на корте, — объяснила она, прежде чем он успел спросить.

— Он не успел достаточно быстро вернуться внутрь. О, спасибо. Последнее замечание было адресовано мимо него. Жан не мог повернуться, чтобы посмотреть, кто к ним присоединился, но вскоре в поле зрения появилась взрослая женщина с подносом в руках. Она показалась ему смутно знакомой, что, как он понял, означало, что она связана со спортом. Он наверняка видел ее в сторонке или на банкете, а это означало, что она должна была быть медсестрой, в чьем доме его держали. Жан, прикрыв глаза, наблюдал, как Рене убирает со стола. В пределах досягаемости стояли два стакана воды, стакан светлого сока и тарелка супа. Эбби убедилась, что поднос стоит ровно, прежде чем внимательно посмотреть на Жана

— Как ты себя чувствуешь?

Жан ответил ей каменным взглядом, но женщину, которой изо дня в день приходилось сталкиваться с отношением Лили и Кевина, вряд ли испугал бы его гнев. На самом деле, она просто наклонилась, чтобы осмотреть его раны. Ее взгляд был бесстрастным, когда она осматривала его бинты и швы, но руки были легкими, когда она ощупывала линию его плеч.

— Он что-нибудь говорил? — Спросила Эбби у Рене.

— В его голосе слышится заметная хрипотца, — сказала Рене, — но не похоже, чтобы что-то было повреждено настолько сильно, что не подлежало бы ремонту.

Рене взяла один из бокалов и протянула ему, предлагая. Жан даже не осознавал, как сильно ему хотелось пить, но будь он проклят, если возьмет хоть что-нибудь из этого. Рене, казалось, была довольна ожиданием, держа бокал в пределах досягаемости, но, не вкладывая в его покрытые синяками руки. С минуту она наблюдала за работой Эбби, прежде чем запоздало вспомнила, что пыталась объясниться.

— Я поставила Андрича перед выбором: позволить мне забрать тебя домой, чтобы ты пришел в себя, или смириться с тем, что моя мать опубликует очень подробную и наглядную статью о том, что с тобой произошло в его кампусе. Неудивительно, что он был очень рад купить мое молчание. Он пообещал разобраться, а я, в свою очередь, пообещала держать его в курсе твоего состояния здоровья. Сомневаюсь, что мы увидим какие-либо серьезные изменения в Университете Эдгара Аллана в преддверии чемпионата, но я пока буду добиваться победы там, где смогу.

Жан забыл о своем решении хранить молчание

— Это не победа, ты, самонадеянная дура.

Эбби вздрогнула от звука его голоса и осторожно надавила большими пальцами ему на горло.

— Сделай вдох для меня.

Он попытался оттолкнуть ее руки, но эта попытка причинила ему гораздо больше боли, чем ей, и Эбби просто ждала, пока он успокоится. Он угрюмо сделал, как ему было сказано, и Рене внимательно наблюдала за Эбби, пока медсестра ощупывала, как двигается его шея под ее пальцами. Эбби ослабила хватку для второго вдоха, но давление, которое раньше было незначительным, теперь ощущалось как удар кочерги, и Жан вздрогнул от ее прикосновения, прежде чем смог себя остановить Он попытался скрыть это за раздражением и отмахнулся от нее

— Отойдите от меня. Как мне попасть домой?

— Ты не уйдешь, — напомнила ему Рене. — Андрич вывел тебя с основного состава или сделает это, когда закончит свое расследование. Ни за что на свете он не позволит тебе вернуться в Эдгар Аллан, увидев тебя таким.

— Я Ворон сейчас и навсегда, — сказала Жан. — Не имеет значения, что говорит один незначительный человек.

— Возможно, — сказала Рене легким тоном, который говорил о том, что она в это не верит

— Верни меня обратно в Эвермор.

— Я буду повторять это до посинения, если понадобится. Я не позволю тебе уйти.

— Ты не имеешь права держать меня здесь.

— Он не имел права так поступать с тобой.

Жан рассмеялся, коротко и резко, и позволил боли пронзить его насквозь. Рене знала о его отношениях с Рико больше, чем следовало, из-за безрассудной неосмотрительности Кевина, конечно же, она понимала, какой наглой ложью это было. Хозяин купил Жана много лет назад, но из-за того, что под ногами у него вертелось столько Воронов, у него не было ни времени, ни сил приструнить рассерженного ребенка. Вместо этого он подарил его Рико, доверив своему племяннику заняться воспитанием Жана. Рико имел право делать с Жаном все, что хотел; Жан был его собственностью отныне и до самой смерти. Хозяин гонял своих Воронов за малейшую оплошность и выражал свое недовольство на каждом дюйме кожи Рико, но Рико переносил свои мучения на Жана, с процентами, как только сезон заканчивался. Не Жан впустил Андрича, но это была его вина, что Рене знала, что его нужно искать. Он был за сотни миль от дома, потому что у него не хватило ума держать язык за зубами. Жан пожалел, что вообще увидел Рене. Он ненавидел себя за то, что поддался любопытству и ответил на ее сообщения в январе. Оглядываясь назад, можно сказать, что это было, сука, предательство.

— Никто так со мной не поступал, — сказал он. — Я был ранен в драке.

— Я работаю с Лисами, — напомнила Эбби Жану. — Даже они не могут так сильно ранить друг друга на корте. Видит Бог, за эти годы многие из них пытались это сделать

— Я не удивлен, они посредственны во всем, что делают.

— Это, — сказала Эбби, очень осторожно касаясь пальцами его виска, — не результат драки. Полагаю, даже Вороны тренируются в полной экипировке? Посмотри мне в глаза и скажи, как им удалось вырвать у тебя столько волос через шлем.

Рука Жана непроизвольно потянулась вверх, нашла ее ладонь, а затем и ноющие точки на его голове. На краю сознания промелькнуло воспоминание: одной рукой ему зажимают рот и нос, удерживая голову опущенной, а другой дергают изо всех сил. На мгновение воспоминание о том, как рвется, отслаивается кожа, ослепило Жана, и он с трудом сглотнул, борясь с приступом желчи. Он быстро опустил руку на колено.

— Я задала тебе вопрос, — сказала Эбби.

— Верни меня обратно в Эвермор, — сказал Жан. — Я не останусь здесь с тобой.

— Эбби, — сказала Рене, ставя воду Жана на поднос. Они с Эбби тихо ушли, не сказав ему больше ни слова. Жан не обратил внимания на звук закрывающейся за ними двери, думая о том, как спасти свою жизнь. Все зависело от того, сможет ли он вернуться в Западную Вирджинию. Он не мог изменить того, что его похитили, или того, что Андрич был вовлечен в это, но он докажет свою преданность, вернувшись домой так быстро, как только сможет. У него были коды доступа к стадиону и Гнезду, так что ему просто нужно было проскользнуть мимо охраны и попасть внутрь. Не имело значения, что Андрич сказал Воронам; ни один из них не выставил бы его за дверь.

Никто не покидал Эвермор. Кроме Кевина. Кроме Лили. Эти мысли были бесполезны, они жгли его грудь, как яд, и Жан изо всех сил ударил себя по бедрам. Боль наполнила его голову белым шумом, заглушая опасные мысли, и Жан вдыхал и выдыхал так медленно, как только мог, пока его разум не пришел в норму. Жан порылся в карманах в поисках телефона и вытащил пустые руки. Мгновение спустя он осознал, что на нем незнакомые серые шорты. Серые, а не черные. Жан не мог вспомнить, когда ему в последний раз разрешали носить цветную одежду. В Марселе, возможно, но Жан не был уверен. Он покинул Францию в четырнадцать лет, но слишком долгие годы, проведенные в Гнезде, стерли все, чем он был раньше. Шестнадцатичасовой рабочий день и душераздирающая жестокость Рико вырвали из него все, что еще оставалось в душе. Все, что было раньше, было разрозненным месивом, снами, которые рассеивались прежде, чем он просыпался настолько, чтобы вспомнить их с какой-либо ясностью. На мгновение эта боль больше походила на горе, чем на страх, но Жан ударил себя еще раз, чтобы обострить ее. Не имело значения, что было раньше, пути назад не было. Все, что имело значение, это пережить сегодняшний день, потом завтрашний, потом послезавтрашний. Все, что имело значение, это вернуться домой.

Я Жан Моро. Мое место в Эверморе. Я потерплю.

Жан придвинулся поближе к краю кровати и уперся ступнями в грубый ковер. Встать ему удалось только с пятой попытки, так как ему пришлось отталкиваться от матраса руками. Пронзительная боль, причиняемая каждой попыткой, заставляла его судорожно, отчаянно дышать, отчего казалось, что в горле образовывались дыры. Жан попытался сделать шаг вперед, но левая нога отказалась держать его вес. Он рухнул как подкошенный, оглядываясь в поисках чего-нибудь, что могло бы остановить его падение. Его рука ударилась о поднос, и содержимое разлетелось во все стороны. Ледяной сок и вода оказались не так страшны, как обжигающе горячий суп. Хуже этого была лишь острая боль в груди и колене, когда он ударился об пол, и Жан до крови прикусил себе руку, прежде чем успел закричать Ужасающее подозрение, что он недостаточно силен, чтобы самостоятельно вернуться в Эвермор, едва не погубило его. Жан укусил сильнее, надеясь нащупать кость, и тут на нем появились чьи-то руки. Он даже не услышал, как открылась дверь из-за грохота в ушах.

— Эй, — произнес мужской голос у него над ухом, и тренер Ваймак потянул его за запястье, пока Жан не ослабил свою смертельную хватку.

Секунду спустя Ваймак подхватил его обеими руками, поднял с пола и с поразительной легкостью отнес обратно в постель. Он быстро оглядел Жана, прежде чем снова направиться к двери Он был недостаточно хорош, чтобы оставаться в стороне, но, по крайней мере, он закрыл за собой дверь, когда вернулся. Он захватил с собой несколько влажных полотенец для мытья посуды. Жан попытался отобрать у него одно из них, но Ваймак схватил Жана за предплечье только для того, чтобы стереть кровавые следы от укусов на его руке. Жан не беспокоился о травме, поскольку перчатка скрывала ее от посторонних глаз, но он не мог потянуть достаточно сильно, чтобы вырваться из хватки Ваймака. Закончив, Ваймак отпустил Жана и принялся за работу, тщательно вытирая суп и сок с его обнаженных рук и груди. Только когда он закончил, он серьезно посмотрел на Жана и спросил:

— Кто-то забыл упомянуть, что тебе не следует ходить? О чем ты только думал?

— Я хочу домой, — потребовал Жан.

Взгляд, которым Ваймак наградил его за это, причинил ему больше боли, чем все, что Рико когда-либо делал ему, и Жану пришлось отвести взгляд.

— Отдохни немного, — сказал Ваймак. — Мы поговорим после обеда.

Здесь. Жан подумывал о том, чтобы прикусить пальцы, засовывающие таблетки ему в рот, но Ваймак был тренером, а это означало, что он был под запретом. Он проглотил таблетки, не запивая, и уставился в потолок, пока Ваймак осторожно вставал с кровати. Жан услышал звон стекла и столовых приборов, когда Ваймак собирал с пола разбросанную и разбитую посуду, но уснул еще до того, как мужчина вышел из комнаты.

* * *

Когда он проснулся несколько часов спустя, у его кровати снова ожидал Ваймак, казалось, поглощенный чтением газеты. На ночном столике стояли две кружки, и Жан почувствовал соблазнительный аромат черного кофе. Это послужило толчком, в котором он не нуждался, напомнив ему, как сильно он проголодался и хотел пить, и Жан с черепашьей скоростью сел. Несмотря на все предосторожности, он едва дышал, когда позволил спинке кровати принять на себя его вес. Он задавался вопросом, сможет ли он сейчас выдержать вес полной кружки. Достаточно было того, что он прятался здесь; если бы пришлось кормить его с ложечки, он бы с таким же успехом мог откусить себе язык и покончить с этим. Ваймак поднял голову

— Ванная?

Ему хотелось сказать «нет».

— Где она?

Ваймак отложил газету и встал.

— Не переноси вес тела на левую ногу.

Жан снова начал слишком осторожную попытку встать с кровати. Ваймак крепко схватил его за плечи, когда Жан попытался приподняться, и Жан понял это, когда его ноги снова чуть не подкосились. Хватка Ваймака была такой сильной, что остались синяки. Было больно, но этого было достаточно, чтобы Жан не упал, и Ваймак подставил свое тело в качестве опоры. Жан прикусил внутреннюю сторону щеки, чтобы ничего не сказать об этой ужасной ситуации. Ванная была всего через одну дверь слева, но на то, чтобы добраться туда, ушла целая вечность. Ваймак прислонил его к стене, ближайшей к туалету, и оставил спокойно заниматься своими делами. Он вернулся, как только услышал шум воды в раковине, и вошел, предупредительно постучав в дверь костяшками пальцев. Они вернулись в спальню, двигаясь медленнее, чем растет трава. Когда Жан добрался до кровати, перед глазами у него все плыло Может быть, это боль вызвала у него галлюцинации, но теперь рядом с кофе стояла тарелка с дымящейся кашей. Желудок Жана выдал его злобным урчанием.

— Поешь, — сказал Ваймак. — Мы уже почти тридцать часов не можем напоить тебя ничем, кроме воды

Жан посмотрел на синяки, покрывавшие большую часть его рук, затем неохотно перевел взгляд на полосы содранной кожи на предплечьях. Рико связал его шнурками от клюшки, которые были слишком грубыми и изодранными, чтобы использовать их на голой коже. У Жана были ожоги от веревки в шести или семи местах на каждой руке, а запястья были стерты до крови. Рико уже много лет не тратил время на то, чтобы связывать Жана, зная, что Жан подчинится любому наказанию, которое Рико сочтет нужным. В последний раз ему приходилось прибегать к таким методам, когда…

Жан решительно отбросил эту мысль, отказываясь погружаться в воспоминания, от которых ему было нелегко избавиться. Некоторые коробки должны были оставаться закрытыми, даже если бы ему пришлось переломать все пальцы, чтобы удержать их запертыми.

Если Рико связал его на этот раз, то только потому, что он это заслужил. Он доказал свою нелояльность в тот момент, когда попытался оторвать руки Рико от своего горла.

— Я поем позже, — сказал Жан.

— Это манная каша, — сказал Ваймак. — Ты представляешь, какой ужасной она будет через десять минут?

— Он не стал дожидаться ответа, а просто взял миску и поднес ее так близко к лицу, что Жан почувствовал, как пар касается его подбородка.

— Я подержу. Ты только не забывай управляться с ложкой.

— Я не голоден, — сказал Жан.

— Как хочешь, но у меня замерзли руки, так что я продолжу держать эту миску здесь.

Жан с трудом подбирал слова, которые не хотел произносить, требования и вопросы, ответам на которые не доверял. Конечно, это было притворство, кнут перед пряником, способ обойти его защиту, чтобы они могли использовать все, что найдут на другой стороне. Это должен был быть спектакль, но Ваймак так вжился в свою роль, словно исполнял этот номер с песнями и танцами столько раз, что забыл, когда опускается занавес. Он слишком долго притворялся, что Лисы — настоящая инвестиция, а не рекламный трюк

Жан не хотел обращать внимания на еду, но он был так голоден, что почувствовал себя плохо. В конце концов, он решил все-таки поесть, хотя бы потому, что ему нужно было восстановить силы. У Ваймака хватило порядочности не принять победоносный вид, когда Жан потянулся за ложкой; он просто уставился в дальнюю стену, чтобы Жан мог есть без того, чтобы взгляд Ваймака буравил дыры на его избитом лице. Пальцы Жана пульсировали, когда он принялся за еду, и он запоздало был благодарен Ваймаку за помощь. Ваймак обменял пустую миску Жана на кофе. К этому времени кофе был уже не горячий, а более теплый, но Жан послушно выпил половину. Когда он наклонил голову в молчаливом отказе, Ваймак отставил чашку в сторону и осушил свою кружку. Наконец, функции организма пришли в норму, Ваймак откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Он бросил на Жана испытующий взгляд, который, как понял Жан, лучше не возвращать.

— Вчера вечером я разговаривал с тренером Мориямой

Жан забыл, как дышать.

— Как вы смеете разговаривать с ним, когда он скорбит?

— Я уверен, что он очень расстроен, — сказал Ваймак без капли сочувствия. — Он не сказал об этом прямо, но к тому времени, как я ему позвонил, Андрич уже надрал ему задницу. Я сказал ему, что мы оплатим твои медицинские счета за то, что вмешались до того, как нас пригласили, и я согласился своевременно сообщать ему о твоем выздоровлении. Такая же договоренность была у нас, когда Кевин приехал на юг. Он знает, что я могу быть осторожным, когда мне это удобно.

Жан не был уверен, от чего у него скрутило живот — от сожаления или от отвращения. Ваймак даже не подозревал, насколько шатким было его положение. Хозяин не был заинтересован в дестабилизации положения команд первого дивизиона, вмешиваясь в работу тренеров, поэтому, пока Ваймак не вынудит его вмешаться, он не станет нападать, каким бы раздражающим он ни был. Рико, с другой стороны, уже больше года хотел убить Ваймака. Сдержанность Рико могла быть вызвана страхом перед возмездием дяди, но Жан знал, что в основе этого лежало знание, чей Ваймак отец. Он прочитал письмо Кейли почти столько же раз, сколько и Кевин. Рико еще не мог переступить эту черту и ненавидел эту часть себя. Жан лениво подумал, понял ли это Кевин.

— Где Кевин?

— В Голубом Хребте, — сказал Ваймак. — Лисы арендовали домик на весенние каникулы.

— Только не Кевин, — настаивал Жан. — Он бы не уехал так далеко от корта.

— Уехал, так как был должным образом мотивирован, — сказал Ваймак, продолжая свою нелепую ложь и беззаботно пожимая плечами.

— Они должны вернуться в город в эти выходные. Я думаю, в воскресенье? Если ты хочешь поговорить с ним, я попрошу его зайти, как только он распакует вещи. Кстати, о местной королеве драмы... — Начал Ваймак, но ему потребовалась минута, чтобы сообразить, как правильно подобрать слова. — Не знаю, осознаешь ли ты это, но я знаю, что он за человек. Твой так называемый хозяин, — сказал он с нотками ненависти в голосе, — и этот его сучий племянник. Кевин сказал нам правду, когда перевелся, чтобы мы знали, во что ввязываемся. Я знаю, почему ты думаешь, что должен вернуться в Эвермор, и я знаю, что тебя там ждет. Я сожгу этот дом дотла, прежде чем позволю ему снова прикоснуться к тебе

Если его руки когда-нибудь снова начнут работать, Жан задушит Кевина до смерти, когда увидит его в следующий раз. Рене начала переписываться с ним в начале января, но Жан две недели ждал, прежде чем ответить на какие-либо из ее веселых вопросов. И только когда она сказала: «Кевин рассказал мне все», Жан, вздрогнув, нарушил свое молчание. Узнать, что Рене знала о семье Морияма, было достаточно сложно, но Жан предположил, что Кевин доверился ей из-за ее прошлого. Услышать теперь, что все Лисы знали, но у них не хватило здравого смысла испугаться, было в десять раз хуже. С ними было что-то серьезно не так, но Жан не мог сказать об этом, не признав, что Кевин был прав. Тем не менее, он не мог не задаться вопросом, что могло вызвать столь серьезные необратимые повреждения мозга. Возможно, что-то было в воде так далеко к югу? Возможно, отравление угарным газом на корте Лисьей норы.

— Никто меня не трогал, — сказал Жан. — Я был ранен во время драки.

— Заткнись. Я не прошу у тебя признания, — сказал Ваймак. — Мне оно не нужно, особенно когда ты так выглядишь, и особенно после того, как мне пришлось встречать Тори из аэропорта в декабре. Но мне нужно, чтобы ты знал, что мы знаем, чтобы ты поверил мне, когда я говорю, что мы сражаемся с широко открытыми глазами. Рене знала, чем рискует, отправляясь за тобой. Она сделала этот звонок, зная, с кем имеет дело, и мы будем на ее стороне, чего бы нам это ни стоило.

— Никто не просил ее делать это, — сказал Жан. — Если вы не хотите отправлять меня в Эвермор, верните мне мой телефон. Я сам организую транспортировку

— Я выключил твой телефон и положил его в морозилку, — сказал Ваймак. — Он разрывался, и я очень устал слушать его щебетание. Ты сможешь забрать его обратно, когда мы решим, что делать дальше.

— Нет никаких мы , — настаивал Жан. — Вы не мой тренер.

— Ты имеешь в виду, не твой хозяин.

Жан проигнорировал это резкое замечание.

— Я Ворон. Мое место в Эверморе.

Ваймак сжал переносицу, безмолвно призывая к терпению. Жан по глупости подумал, что это означает, что он изматывает мужчину и выигрывает спор, но тут Ваймак вытащил из кармана телефон и начал что-то набирать. Он поднес его к уху ровно настолько, чтобы убедиться, что он звонит, затем переключил на громкую связь и держал между ними. Жану не пришлось долго гадать: на звонок ответили после второго гудка. — Морияма

— Тренер Морияма, это снова тренер Ваймак, — сказал Ваймак.

Он бросил понимающий взгляд на Жана, и Жан запоздало понял, что напрягся.

— Извините, что прерываю ваш рабочий день, но мне нужна кое-какая помощь. Жан все время пытается отказаться от моей помощи и встать с постели. Эбби уже сказала, что пройдет еще три недели, прежде чем он сможет хотя бы подумать о путешествии, но Жану нужно еще одно мнение, чтобы успокоить нервы. Не могли бы вы сказать ему, чтобы он сидел тихо, черт возьми? Я на громкой связи.

Хозяин не растерялся, и его ответ был именно таким, какого ожидал Жан: — Я уверен, что Моро сделает свое здоровье приоритетом. Он знает, как важно его выздоровление для всех нас в Эдгаре Аллане.

Жан услышал скрытое послание громко и ясно: возвращайся домой как можно скорее или будешь страдать от болезненных последствий. Он открыл рот, но Ваймак опередил его, и в его голосе прозвучала сталь.

— При всем уважении, я позвонил вам не из-за банальностей, — сказал Ваймак.

— Если бы мне нужна была эта пустая болтовня, я бы купил в магазине открытку «Выздоравливай» за доллар. До его возвращения на корт минимум три месяца. Прямо сейчас он вам не нужен, и нам не составит труда присмотреть за ним в это время. Скажите ему, чтобы он оставался на месте, пока он еще больше не навредил себе. Пожалуйста.

Резкий выпад в последнем слове пробил брешь, о существовании которой Жан даже не подозревал. Он отказался зацикливаться на этом, но затаил дыхание, ожидая ответа.

— Ваша беспочвенная враждебность, как всегда, освежает, — сказал хозяин.

— Моро?

— Да…, — в последнюю секунду Жан исправился, — тренер?

— У тренера Ваймака и так достаточно проблем с его собственным бешеным составом. Делай, как он тебе говорит, и оставайся пока на месте. Мы поговорим снова, когда ты будешь достаточно здоров, чтобы тебя можно было перевезти.

— Тренер, я... — Извините, пожалуйста, простите меня, я обещаю, я пытаюсь , — понял.

На линии повисла тишина, но Жану потребовалось некоторое время, чтобы понять, что трубку повесили. Ваймак захлопнул телефон резким движением руки, и костяшки его пальцев побелели, когда он тщетно попытался раздавить маленькую вещицу в своей большой руке

— Этому человеку уже много лет на кладбище прогулы ставят. — Он взял свою кружку, запоздало вспомнил, что она пуста, и постучал по ней тупыми ногтями.

— Так проще, правда? Он знает, что мы держим тебя в плену, и не собирается с этим бороться.

Ваймак искренне думал, что одержит верх в этом разговоре. Жан хотел возненавидеть его за наивность, но он так устал.

— Теперь я могу спокойно путешествовать, — сказал Жан. — Отправьте меня домой.

Жан не был уверен, как Ваймак мог выглядеть таким сердитым и таким измученным одновременно. Он приготовился к ответной реакции на свою неблагодарность, но все, что сказал Ваймак, было:

— Нет.

— Вы не можете держать меня здесь

— Ты не уйдешь, — сказал Ваймак. — Ты переживешь это, даже если нам придется тащить тебя, брыкающегося и вопящего, до финиша. И прежде чем ты даже подумаешь о том, чтобы снова встать с постели, вспомни, что твой собственный тренер только что приказал тебе оставаться на месте. Пока ты остаешься с нами.

Ваймак подождал минуту, понял, что Жан не собирается отвечать, и, наконец, сказал:

— Я посмотрю, есть ли у Эбби колокольчик или что-нибудь еще, что мы могли бы оставить здесь на случай, если понадобимся тебе. А пока отдыхай как можно больше. Позволь мне позаботиться о твоем тренере. Ты беспокоийся только о себе, и ни о чем другом, понятно?

Как легко он это сказал, как будто Жан мог беспокоиться о себе отдельно от остальных. Этот человек пытался его убить.

— Я спросил, ты понял? — Спросил Ваймак, поднимаясь на ноги.

У Жана хватило чувства самосохранения хотя бы на то, чтобы направить свой недовольный взгляд на дальнюю стену

— Да.

На самом деле нет, но Ваймак не должен был этого слышать. Мужчина оставил его наедине со своими мыслями, и у Жана закружилась голова, когда он принялся гонять их по кругу. Хозяин приказал ему оставаться на месте, пока Эбби и Ваймак не объявят его годным к путешествию, но так ли это было на самом деле? Был ли это буквальный приказ или он ожидал, что Жан все равно найдет дорогу домой? Жан осторожно ощупал свое колено, но одного легкого прикосновения кончиков пальцев было достаточно, чтобы у него все поплыло перед глазами. Эбби появилась через несколько минут с кухонным таймером и небольшим стаканом, наполовину наполненным водой.

— Я не смогла найти звонок, но ты можешь включить таймер, — сказала она, устанавливая его в пределах досягаемости. Она протянула ему воду и держала ее, пока не убедилась, что он сможет взять ее.

— Он ужасно громкий, так что мы наверняка услышим, где бы мы ни находились в доме. Воспользуйся им, хорошо? Если тебе скучно, если ты голоден, если тебе больно, что угодно. Дэвид ушел за новыми шортами и боксерами, но если ты вспомнишь что-нибудь еще, просто дай мне знать, и я напишу ему.

Она подождала немного, чтобы узнать, не придумал ли он что-нибудь, прежде чем вытащить из кармана пузырек с таблетками. Когда он не подал руки, она высыпала две капсулы на простынь рядом с ним.

— Это поможет тебе уснуть. Чем больше ты будешь отдыхать, и чем меньше будешь двигаться, тем лучше

— Что с моим коленом? — Спросил ее Жан

— Ты повредил его в драке, — холодно напомнила она ему, прежде чем дать реальный ответ: — Ты растянул связки сустава.

Ваймак говорил об этом не для того, чтобы добиться сдержанности хозяина. Из-за травмы колена и ребер Жан выбыл из игры до середины лета. За это хозяин удалил бы его из стартового состава, а Рико избил бы его до полусмерти за то, что он не оправдал номер, написанный на его лице. Он поправится как раз вовремя, чтобы его снова разобрали на части. Жан взял таблетки.

— Оставьте пузырек мне.

— Ты же знаешь, я не могу, — сказала она и оставила его наедине со слишком многими мыслями.