20
Солнечный свет, пробивавшийся сквозь неплотно задернутые шторы, безжалостно резал глаза. Гриша поморщился, чувствуя, как в висках пульсирует тяжелая, чугунная боль — верный признак вчерашнего виски и бессонной ночи.
Он приоткрыл глаза и не сразу понял, где находится. Серый потолок, мягкий велюровый диван, на котором он едва помещался из-за своего роста. В голове был туман. Он попытался приподняться, и в этот момент в нос ударил знакомый аромат. Тонкий, едва уловимый запах белых цветов, дорогого крема и чего-то очень родного.
Этот запах он узнал бы из тысячи.
Гриша замер, и воспоминания прошлой ночи обрушились на него лавиной: премия, такси, позорный стук в дверь, холодный пол в прихожей и его собственные слезы. Он у Риты. Он всё ей рассказал.
С кухни послышался негромкий звон посуды. Гриша сел на диване, потирая лицо ладонями. Его накрыло одеялом, которое пахло так же, как и всё в этом доме. Он глубоко вздохнул, пытаясь собраться с мыслями.
Когда он зашел на кухню, Маргарита стояла у окна с кружкой в руках. На ней был тот самый серый кардиган, который он когда-то подарил ей в Питере. Она выглядела бледной, с легкими тенями под глазами, но удивительно спокойной. На столе уже стояла чашка крепкого черного кофе и стакан воды с лимоном.
— Доброе утро, — тихо сказал Гриша, останавливаясь в дверях.
Рита обернулась. В её взгляде не было вчерашней боли или ярости. Только тихая, прозрачная грусть.
— Садись, пей кофе. Тебе нужно прийти в себя.
Они сидели в тишине несколько минут. Гриша пил воду, чувствуя, как каждое слово дается ему с трудом.
— Рит... насчет того, что я наговорил ночью...
— Я всё помню, Гриш, — перебила она его, не глядя в глаза. — Я услышала тебя. И я тебе верю. Верю, что видео — подстава, и верю, что слова про «проект» были сказаны от глупости и желания казаться крутым перед пацанами.
Гриша подался вперед, в его глазах вспыхнула надежда:
— Значит... мы сможем всё вернуть? Мы сможем попробовать снова?
Маргарита медленно поставила кружку на стол и посмотрела на него. В этом взгляде была такая взрослая, окончательная решимость, что у Гриши внутри всё похолодело.
— Нет, Гриш. Не сможем, — мягко, но твердо произнесла она. — То, что разбилось, можно склеить, но трещины всегда будут видны. Я не хочу жить в постоянном ожидании нового «видео» или новых «слов для пацанов». Я слишком сильно тебя люблю, чтобы позволить нам и дальше уничтожать друг друга.
— Но я изменюсь, Рита! Я клянусь... — начал он, но она покачала годовой.
— Дальше дружеских отношений у нас ничего не получится, — отрезала она. — Я хочу, чтобы мы остались людьми. Чтобы мы могли здороваться на премиях, чтобы я могла радоваться твоим успехам, а ты — моим. Дружба — это максимум, который я могу предложить тебе сейчас. И это максимум, который я сама смогу вынести.
Гриша замолчал. Слова застряли в горле. «Дружба». Это слово звучало как смертный приговор для всего того огня, что горел между ними целый год. Он хотел закричать, что не сможет просто «дружить», что он сгорает от желания коснуться её, забрать её с собой и никогда не отпускать.
Но он посмотрел на её прямую спину, на её спокойные руки и понял: если он сейчас начнет спорить, он потеряет её навсегда. Даже как друга.
— Хорошо, — выдохнул он, чувствуя, как в груди разрастается ледяная пустота. — Если ты так решила... я согласен. Я буду тебе другом, Рита. Если это единственный способ быть в твоей жизни.
— Спасибо, — она едва заметно улыбнулась, и эта улыбка была самой болезненной вещью, которую он видел. — Тебе пора. У тебя сегодня репетиция, а у меня — запись.
Гриша поднялся. Он чувствовал себя на сто лет старше. Он медленно подошел к ней, помедлил секунду и, не решаясь на большее, просто коснулся её плеча.
— Если тебе что-то понадобится... ты знаешь мой номер.
— Знаю, — кивнула она.
Он вышел из квартиры, закрыв за собой дверь. В лифте Гриша прислонился затылком к холодному зеркалу и закрыл глаза. Он согласился быть другом. Он принял её правила. Но внутри он знал — он будет любить её до самого последнего вздоха, и эта «дружба» станет для него самым тяжелым испытанием в жизни.
Маргарита на кухне прислушалась к звуку закрывшейся двери и, наконец, позволила одной единственной слезе скатиться по щеке. Она знала, что поступила правильно. Но это правильное решение ощущалось как самая большая потеря в мире.
Продолжение следует...