19
Маргарита вернулась с премии одна. Она сняла тяжелое платье, смыла безупречный макияж и надела старую растянутую футболку — ту самую, которую когда-то «украла» из гардероба Гриши. Статуэтка «Певица года» стояла на кухонном столе, поблескивая в свете луны, но радости она не приносила. В квартире было оглушительно тихо.
В три часа ночи тишина была разорвана. Сначала послышался приглушенный стук, который быстро перерос в настойчивые, тяжелые удары в дверь.
Мари вздрогнула. Сердце забилось где-то в горле. Она подошла к двери и посмотрела в глазок. На лестничной клетке, прислонившись лбом к косяку, стоял Гриша. Он был без куртки, в одной толстовке, растрепанный и явно нетрезвый.
— Рита... я знаю, что ты там... — его голос прозвучал глухо и хрипло. — Открой. Пожалуйста. Я не уеду, пока не выговоришься... или пока не вызовешь ментов.
Маргарита замерла. Разум шептал: «Не открывай, завтра будет только хуже». Но руки сами потянулись к замку. Она повернула ключ.
Гриша почти ввалился в прихожую. От него пахло дорогим виски, морозным воздухом и тем самым парфюмом, от которого у неё до сих пор подкашивались ноги. Он едва держался на ногах, его глаза были красными, а взгляд — затуманенным, но отчаянно зафиксированным на ней.
— Ты с ума сошел? — прошептала Мари, закрывая дверь. — Ты в каком состоянии?
— В честном, — Гриша осел на пол прямо в прихожей, закрыв лицо руками. — Только в таком состоянии я нашел в себе силы прийти. Потому что на трезвую голову я трус, Рита. Я гребаный трус.
Мари присела перед ним на корточки, не решаясь коснуться.
— Зачем ты пришел, Гриш?
Он поднял голову. В его глазах стояли слезы, которые он даже не пытался скрыть.
— То видео... та девка... Это была подстава, Рит. Это была сука из пиар-агентства, которая хотела хайпануть на моем имени. Она липла ко мне весь вечер, а пацаны... они просто ржали. Я не трогал её, клянусь. На видео вырезали момент, где я её отталкиваю через секунду.
— А аудио? — голос Мари дрогнул. — «Отличный проект», Гриша? Это тоже нейросеть?
Гриша ударил кулаком по полу, от чего Мари вздрогнула.
— Нет. Это мой грязный язык. Мы сидели с пацанами, они начали стебать меня, что я «под каблуком», что «Буда стал ванильным. » И я... я, как последний идиот, решил показать им, что я всё еще главный. Я наврал им, Рита! Наврал, чтобы не выглядеть слабым перед пацанами. Я назвал наше счастье «проектом», чтобы они заткнулись. Но это была самая большая ложь в моей жизни.
Он схватил её за руки. Его ладони были ледяными.
— Я сдыхаю без тебя этот месяц. Я записываю треки и удаляю их, потому что в них нет твоего голоса. Я хожу по клубам, но вижу там только твое лицо. Какой, к черту, проект? Ты — единственное живое, что со мной случилось за все эти годы в этой помойке!
Маргарита слушала его, и стена, которую она так старательно строила, начала трещать. Она видела перед собой не звезду, не «Певицу года» и не капитана Melon Music. В этой прихожей в три часа ночи были просто два разбитых человека.
— Почему ты не сказал это сразу? — слезы всё-таки брызнули из её глаз. — Почему ты молчал, когда я уходила?
— Потому что я гордый ублюдок, — выдохнул он, притягивая её к себе и утыкаясь лбом в её плечо. — Я думал, если ты мне не веришь, значит, и не любишь. А потом посмотрел твое интервью... где ты сказала, что была счастлива... и понял, что я сам разрушил наш дом из-за мнения каких-то придурков.
Мари почувствовала, как его плечи мелко дрожат. Гриша плакал — впервые на её памяти. Она медленно подняла руки и обняла его, зарываясь пальцами в короткие волосы.
— Ты идиот, Ляхов, — всхлипнула она.
— Знаю. Полный, — он поднял голову и посмотрел на неё с надеждой, от которой разрывалось сердце. — Не прощай меня сейчас, если не можешь. Просто дай мне шанс доказать, что я не проект. Что я — твой.
В ту ночь они так и остались сидеть на полу в прихожей. Разговор был долгим, тяжелым и трезвящим. Намного более важным, чем любая премия или платиновый диск. В три часа ночи, без фильтров и камер, их история началась заново.
Продолжение следует...