Тринадцатый апостол

Последующие три дня выдались для Лилит насыщенными. Каждый день, забирая из гаража свой компактный Porsche, она катала Любу с Павлом по окрестностям, где ее знакомили с достопримечательностями района, обойденными вниманием туристических справочников области, и любыми иными открытыми источниками. Место возле старинного дуба у реки, куда обязательно приходят фотографироваться молодожены, и находящееся по соседству кострище, где принято узкой компанией поминать усопших, судя по всему, жертв несчастного брака. Полуразвалившийся лодочный причал и ветхий сарай непонятного назначения, построенный рядом, у берега реки. Поляна, где тридцать лет назад произошла знаменитая драка между районами города. Кафе на дороге, ведущей в сторону Брянска под названием «Выпей или умри» – место отдыха отчаянных дальнобойщиков, да и просто, веселых сорвиголов, желающих провести время как можно дальше от пристального взора правоохранительных органов. Как уверил девушек Павел, это кафе, кроме всего прочего, славилось посетителями, имеющими прямое отношение к криминальному миру, и его непосредственной деятельности.

– Говорят, тут можно купить все! – говорил Павел, ‒ от косяка до пулемета.

– Ты пробовал? – спрашивала Лилит.

– Я там даже не был никогда! – вскинув руки, ответил он.

Люба рассмеялась, да так, что Павел тут же отвел взгляд. Лилит заметила, что Павел был задет – его реакция на ее вопрос оказалась непродуманной.

– А полиция? – стараясь отвлечь внимание, спросила Лилит.

– Ты откуда свалилась, подруга? – рассмеялась Люба.

– Там такие тачки пыхтят на входе, – вставил Павел, – с таким номерами, – и не только российскими, – я уж про область не говорю.

– Так вот, в открытую? – продолжала удивляться Лилит. – Я родилась гораздо позже, чем все это закончилось. Или это тут квест такой, «привет из девяностых»?

– Нет, выпей или умри! – смеясь, ответила Люба.

Каждый вечер Паша учил Лилит с Любой кататься на мотоцикле, и довольно-таки успешно, хоть девушкам и пришлось получить несколько незначительных травм.

Как-то забредя глубоко в лес, Паша с Любой показали Лилит остатки заброшенной усадьбы чуть ли не начала восемнадцатого века. Руины настолько выцвели и покрылись мхом, что на расстоянии просто сливались с лесом.

– Ты не помнишь? – удивленно спрашивала Люба.

– Я помню, что-то рассказывали, но разве мы сюда приходили? – говорила Лилит.

– Нет, далеко слишком, но рассказы помнишь?

– Что-то припоминаю… – начала Лилит. – Разорившийся граф… какая-то трагедия, всех поубивали и… нет, ничего не помню. – Лилит рассмеялась.

– Граф или не граф, это давно было, – сказал Павел, – и тут кто на что горазд, то и придумывает. Но вот что точно, так этот то, что в подземелье усадьбы во время войны фашисты пытали партизан.

– Тьфу ты, Паша, вспомнил эту чушь! – выкрикнув, перебила его Люба.

– Можем слазать – убедитесь, – предложил он.

– В чем? Ну, на фиг, посмотрели, и хватит, – отрезала Люба, – всё желание отбил.

Лилит смеялась.

– Что у вас еще осталось? – спрашивала она.

Бродили среди оставленных деревенских домов, – обнаружили полностью покинутую людьми деревню. Провели экскурсию по заброшенным колхозным фермам, это были останки строений того самого колхоза, где когда-то работала дояркой бабушка Лилит. Изучив достопримечательности района, отправлялись кататься по области, заглядывая к соседям – в Брянскую, Смоленскую, Орловскую области. По вечерам разводили костер на берегу реки и слушали зловещие истории Любы о князе мира сего, Сатане. Павел понимающе кивал, поддакивая и соглашаясь со всеми философскими ходами своей девушки, Лилит улыбалась.

Лилит, как и обещала Любе с Павлом после первой их встречи, уже рассказала бабушке о своей подруге, которая состояла в секте, в «Ордене темного света», о ее молодом человеке, вознамерившимся ни в чем не отставать от своей девушки, и об их обоюдном желании лично встретится с живой легендой Ланского района. Рассказала она также и об их цели – посвятить Павла в «ну, как там это у вас все называется? в рыцари этого самого темного света». Как не старалась Лилит рассказывать об этом с максимальной долей серьезности, она не могла несколько раз во время повествования не рассмеяться. Несмотря на это, Матрена Ивановна выслушала ее внимательно, задумалась, закрыла глаза, одобрительно кивнула и сказала, что примет молодых людей, как только будет готова. Вместе с этим она заметила, вернее, напомнила Лилит о том, что той самой необходимо быть готовой к посвящению. Та, ничего не сказав на этот счет, покорно склонила голову.

И тем не мене, уже на следующий день, – день, ознаменовавшийся, между прочим, приездом Вельзевула в сопровождении врача и совсем юного, хоть и крупного санитара, бабушка позвала ее к себе. Со знакомством бабушка решила повременить до следующего дня, – дядю Лилит даже не увидела. Сначала Матрена Ивановна распорядилась устроить своего сына и позволить врачам освоиться. Вот с врачами Лилит на скорую руку познакомиться успела. Врача, шестидесятилетнего кандидата наук звали Юрий Антонович Корнев, санитара, веселого парня, Алексей.

Обменявшись улыбками с довольно симпатичным санитаром, Лилит направилась в сторожку своей бабушки. Санитар, оставив своего начальника беседовать с сестрой пациента, бродил среди лабиринта английского сада, наслаждаясь природой и дивясь невиданной ему роскошью. Дважды он невольно вздрогнул, услышав со стороны домика протяжное карканье ворона, после он заметил, как над крышей пошел дым – наблюдал он его буквально несколько секунд, словно в печке что-то быстро сожгли и потушили огонь. Как Алексею показалось, гулял он не более получаса. Он уже было собирался переместиться в другую часть поместья, как увидел выбегавшую из дверей Лилит. Она пронеслась мимо, даже не заметив его, и лицо ее, как он после вспоминал, было искажено недоумением и ужасом.

Лилит вбежала в дом, наткнулась на беседующую с доктором мать и поднялась в кабинет отца, рассчитывая его там найти. Кабинет был пуст. Решив остаться, она упала на диван и тихо прошептала:

– Да она просто отмороженная на всю голову, выжившая из ума, чокнутая старуха…

Через минуту Лилит неожиданно для себя рассмеялась.

«Может, не стоило это все так воспринимать, конечно, ‒ подумала она. ‒ Человек она старый. И что я скажу отцу, который всю жизнь за этим наблюдает? Нет, это смешно. Да и зачем мне, вообще, жаловаться на его тещу? Но, где ты, папа, опять пропадаешь? Нарочно сбежал, чтоб не присутствовать на встрече этого десанта?»

Лилит прошлась по кабинету.

– Кстати, обычно ты его запираешь… ‒ тихо проговорила она.

Ее взгляд упал на одинокий лист бумаги, валявшийся под столом, – видимо он выполз из принтера и соскочил на пол, где и затерялся, оставшись не замеченным хозяином кабинета; у Крылова всегда и везде полный порядок и чистота. Лилит медленно подошла к столу, наклонилась и подняла листок. Пробежав глазами по тексту, она резко опустила руки и зажмурилась. Еще раз взгляну на листок, она быстро сложила его и стремглав бросилась из кабинета.

Санитар же, маясь от безделья, уселся на лавочку перед домом, и наблюдал за всем, что происходило в поместье. Сначала он следил за Лапиной, которая таскала по саду черного козла, что-то приговаривая, пока не увела его за дом, потом провожал взглядом работников кухни, курсирующих между домом и подсобными помещениями, заносившими продукты через боковую дверь дома, после изучал процесс технического обслуживания фонтана ‒ двое рабочих довольно долго копошились с трубопроводом. Потом он наблюдал за домом: стены первого этажа были местами из стекла, поэтому можно было видеть все, что происходит внутри; он видел, как сверху спустилась хозяйская дочь и, усевшись в кресло, с нетерпением ждала, когда ее мать закончит беседовать с доктором, с которым они пошли проведать заселенного в отдельную комнату пациента. После, когда мать вернулась – уже одна – Лилит бросилась к ней с каким-то листком, и они вместе удалились наверх.

Еще через час он видел, как Лилит, явно чем-то раздраженная, вышла из дома, направилась в гараж, где запрыгнула в свой шикарный автомобиль и покинула поместье. Совсем уж поздно прибыл шикарный автомобиль хозяина поместья.

«Когда же начнут кормить?» – услышав урчание в животе, подумал санитар.

Ужинали поздно. Было тихо, неловко и… как-то тягостно, как показалось Алексею. Пациент ужинал у себя в комнате.

«А них еще и прислуга? – удивленно думал он, – хотя, чему тут удивляться?»

Лилит вернулась глубоко за полночь, когда весь дом уже спал.

– 9 –

До обеда, именно до того самого торжественного мгновения, когда Матрена Ивановна и намеревалась объявить всю семью в сборе, и непросто в сборе, а в своем только ей одной ведомом качестве сбора, оставалось совсем немного. Причем отдельное знакомство Лилит с дядей она собиралась осуществить позже.

Как заметил тот же независимый наблюдатель, Алексей, напряжение в доме было «что надо». «Лилит была сдержана с матерью, сторонилась бабушки и старалась держаться на расстоянии от отца. С отцом… – не знаю, – вспоминал он, – ей и жалко как будто его было и… что-то вот еще, не разглядел. Но с матерью у нее накануне явно произошла ссора, – может, скандал какой вышел, хотя, кто его знает? – может, показалось, я лишь санитар».

И вот настало время обеда! Все были в сборе.

Расселись за столом. В голове Лилит что-то шумело, что-то мерзкое, что-то непривычное, что-то такое, что она как будто всегда знала, но «не до такой степени!» Она старалась смотреть только вниз. Даже когда ввели дядю, она была настолько рассеяна, что не слышала, что говорила бабушка. Дядя Вельзевул сел рядом со своей матерью. Врач сидел несколько поодаль, санитар по правую руку от дяди. Лилит подняла голову лишь, когда поймала на себе вопросительный взгляд отца. Она посмотрела на дядю. «И зачем ему такой крепкий санитар?» – подумала она. Вельзевул выглядел таким тщедушным, скрюченным стариком, что казался ровесником своей матери. Начался вялый разговор, из которого Лилит выхватывала лишь обрывки фраз. Отец разговаривал с доктором. Матрена Ивановна беседовала с сыном, нежно держа его за руку, и улыбалась, тот улыбался ей в ответ. Барбело старалась успеть везде.

– Фрейд? – услышала Лилит. – Нет, он интересен, как, скажем, романист, но всерьез я его не воспринимаю.

– Да? – говорил ее отец, ‒ а мы в молодости им увлекались

– Им все увлекались, – отозвался Юрий Антонович. – Но… теория.

– Что вы хотите этим сказать? – подхватил Крылов. Лилит невольно улыбнулась.

– Нейробиология – наиболее молодая наука, – продолжал Юрий Антонович. – А Фрейд путем своих сексуальных, – ну, ладно, допустим, не своих. – Доктор конфузливо улыбнулся. – Он решил проникнуть туда, куда мы до сих пор подойти не можем. А вы говорите, Фрейд.

– Но вы же психиатр, а не нейро… как там?

– Раз мы начали, простите… – доктор замялся и кинул взгляд на Вельзевула. – Все болезни от нервов, а все нервы, как, собственно, и всё – от головы, то есть, от мозга. Именно в мозгу спрятаны и наш ум, и безумие, и страхи и ужасы. – Последние слова Юрий Антонович сказал как можно тише, косясь на Матрену Ивановну.

– Я, признаться, совсем не человек науки, и мне всегда любопытно… – Крылов тоже запнулся, косясь на тещу, – один ничтожный изъян, и человек превращается во все, что угодно. И если мозг до сих пор не изучен, то как мы можем строить какие-то предположения о его возможностях?

– Так мы же можем и не успеть его изучить, – подхватил Юрий Антонович. – Как писал Вернадский, наш вид не верх эволюции, и пока мы будем изучать наш мозг, он переродит сам себя – просто, перекрутит структуру.

– Вот именно, – согласился Василий Федорович, – но, с другой стороны, так можно сказать о многом.

– Да, но все это многое, – тут же догнал его доктор, – зависит как раз от мозга.

– И что же, простите, может происходить? – Крылов покосился на Вельзевула.

– Вы о моем сыне? – строго спросила Матрена Ивановна.

Василий Федорович проигнорировал вопрос.

– Свой мир, – сказал доктор. – У каждого там свой мир. Другое дело, насколько он велик, сложен, страшен и… опасен для самого обладателя этого мира.

 – Мир это все вы, – сказал вдруг Вельзевул.

Лилит даже вздрогнула. К ее удивлению, голос ее дяди, напоминающего сморщенную грушу, оказался довольно громким, чистым и низким.

– Моя голова – это глаз, который смотрит на ваш мир, – продолжил он. – Все, что я получаю от вашего мира, все через глаз. Я – глаз.

– И он прав, – кивнул доктор. – Восемьдесят пять процентов информации, получаемой человеком о внешнем мире, происходит благодаря зрению. И лишь оставшиеся пятнадцать посредством других органов чувств.

– Мой сынок хотел сказать другое, – поучительно проговорила Матрена Ивановна. – Верно, сын?

– Я его глаз, – подтвердил ее слова Вельзевул.

Все переглянулись. Никто не проронил ни слова. Вельзевул не стал разъяснять свою фразу, а Матрена Ивановна посчитал его решение согласующимся с его достоинством.

– Да, – нарушил тишину Крылов, – все связано! Будь наш мозг так прост, что мы могли бы его понять, мы сами бы оказались столь примитивны, что… все равно, не поняли бы его. – Он рассмеялся. – Кажется, я это слышал.

– Хочу заметить, – добавил Юрий Антонович, – что мозг становится пустым, если его не использовать, он изнашивается, стирается, становится бесполезным органом.

– Вы хотите сказать, что ваши пациенты, будучи незаняты, – впервые подала голос Лилит, – пусты?

– Отнюдь, – уверенно произнес доктор. Он кивнул в сторону Вельзевула. – Пока я за ним наблюдаю, он постоянно что-то читает, причем читает все! Я не могу это объяснить, но это так.

– Я вас стараюсь больше изучить, – каким-то шипящим голосом произнес Вельзевул. Лилит отчетливо расслышала в голосе высокомерные тонки.

– Нас старается изучить глаз? – отомстила она за надменность.

Вельзевул лишь ухмыльнулся. Лилит вдруг с яростью посмотрела на дядю

– И вы хотите съесть нас своим глазом? – спросила она.

– Лилит! – прикрикнула Матрена Ивановна. 

– Что, бабушка? – ласково спросила внучка.

– Будь скромнее.

– И все же… – хотела что-то сказать Барбело, все время безучастно наблюдающая за беседой, но, видимо, передумала.

– На ваше всеобщее снисхождение к моему физическому состоянию мне глубоко плевать! – неожиданно грубо кинул Вельзевул.

Повисла пауза. Вельзевул обвел всех взглядом и ласково добавил:

– Могу съесть и глазом, выпью вашу кровь.

Юрий Антонович улыбнулся – ему такие ситуации уж точно были смешны.

– Кстати, – решил он разрядить обстановку, – кальмары свою еду поглощают исключительно мозгом. – Он выдержал паузу. – Да, представляете, в физическом смысле. Такие чудеса: сначала в мозг, а уж после в пищевод.

Василий Федорович рассмеялся в надежде на то, что его кто-то поддержит. Все остались сдержаны. Доктор решил прийти на помощь:

– Кстати, у пиявки тридцать два мозга! ‒ сказал он. ‒ То, есть, как вы говорите, тридцать два глаза! А как она любит пить кровь… – Доктор прокашлялся. – Простите, увлекся.

Лилит так звонко рассмеялась, что мгновенно развеяла напряжение.

– Я-то помогу ему своим глазом выпить весь мир, – опять прошипел Вельзевул.

– О, бог ты мой! – вырвалось у Крылова.

Доктор хихикал.

– Послушайте, мама, – не выдержал Василий Федорович, – а ведь это ваших рук дело. Вы согласны со мной?

Матрена Ивановна надменно посмотрела на зятя и произнесла:

– Твоя жена тоже моих рук дело. Что до моего сына, то он сам выбрал свой путь, я лишь помогала.

– Какой путь? Что вы такое говорите? – разошелся Крылов.

– Вася! – прикрикнула Барбело.

Лилит продолжала смеяться, но уже тише. Матрена Ивановна отвернулась от зятя и продолжила беседовать с Вельзевулом.

– Ведь это шизофрения? – обратился Крылов к Юрию Антоновичу.

– Не соглашусь, – отозвался доктор. – Это была ошибка, – изначально поставлен был такой диагноз, – похоже, кто-то попросил, – но это не так. Шизофреники милые люди, и никому, кроме самих себе, вреда принести не могут.

– Тогда что это? – с чувством спросил Крылов.

Юрий Антонович примолк.

– Доктор? – напомнил Василий Федорович.

Тот развернулся к собеседнику, кинул косой взгляд в сторону пациента, и с придыханием произнес:

– Не знаю.

– То есть как? – Крылов продолжал удивляться.

– Мы с вами только что говорили о тайнах мозга, ‒ проговорил Корнев. ‒ Вот… это, считайте, тайна. Вы курите?

– Немного, – ответил тот.

– Я курю! – воскликнула Лилит.

– Да тут все дымят, – пошутила Барбело.

Корнев, Крылов с дочерью вышли на веранду.

– Вы, наверное, слышали, что в древности человека, страдающего такого рода недугом – психическим расстройством – считали захваченным злыми духами. Ой, как только их не пытались вылечить! О ведьмах-то и говорить не стоит.

Лилит опять рассмеялась.

– Я не понял вашей иронии, – признался Крылов, ‒ вас, обоих.

– Расслабься, папа, – успокоила его дочь, – похоже я начинаю привыкать к этому балагану. Каждый развлекается по-своему. Я о бабке.

– Вельзевул живет в своем мире, не более того, – произнес доктор. – Как это происходит, наука, как мы с вами уже обсуждали, объяснить не в состоянии. Причем в своем мире в полном смысле этого слово. У него, видимо, врожденное расстройство… хотя, сложно утверждать, и уж тем более, не имеет смысла говорить, какого характера, а мир, в котором он живет, навязала ему его мать. И это не самый радужный мир.

– И я должен терпеть этот мир в своем доме, – улыбнувшись, заметил Крылов.

– Да не переживайте вы так, несколько дней, и мы этот мир увезем, – обнадежил Юрий Антонович.

– Весь? – спросил Василий Федорович.

Лилит прыснула.

– У вас такая милая дочь, – заметил доктор, – а какая красавица!

– Спасибо.

– У моего Леши челюсть со стола не поднимается, – добавил Юрий Антонович.

– Я помогу ему ее захлопнуть, – вставила Лилит.

Доктор захохотал.

– Лиля! – ахнул Крылов, – что с тобой такое с утра?

Лилит внимательно посмотрела на отца и серьезно спросила:

– А ты ничего не хочешь рассказать о каком-нибудь мире? О своем мире?

– Ты о чем? – удивился отец.

– У тебя все в порядке? – продолжала Лилит.

– Я тебя не понимаю, – признался Василий Федорович.

– Мне уйти? – поинтересовался доктор.

– Не обязательно, – сказала Лилит. – Мне тебя, папа, искренне жаль. Теща – ведьма!

Доктор снова расхохотался.

– Да что произошло-то еще? – Крылов совсем потерялся.

– Прости, папа, но, может, ты сам все расскажешь?

– О чем?

– Мы подумали…

– Мы?

– Ну, я же еще с матерью поцапалась, так что теперь, вообще, мне ото всего этого цирка просто тошнит. Нет, смешно, конечно, но до тошноты.

– Все же я вас покину, – произнес доктор.

– Да что вы! – воскликнула Лилит. – Думаю, во вверенном вам подразделении это такие банальные будни, что даже заострять внимания не стоит.

– Как скажете, – доктор улыбнулся

– Так что ты такое говоришь? – начал Крылов. – Лиля, я ничего не понял!

– Ладно, не будем больше. Я сама по себе, вы сами по себе, и всё. – Лилит затушила окурок и бегом вернулась в дом.

– У вас тут интересно, – смеясь, сказал доктор. – Ничего, это возраст. Нынешнюю молодежь не понять, как, впрочем, не понять любую молодежь. Моя, слава богу, уж на четвертом десятке. Если вас все еще интересует ваш родственник, то, насколько я помню последнюю встречу, ритуал окончен, и держать вас здесь вряд ли кто будет.

– Спасибо, что обращаетесь со мной, как с хозяином дома.

– Да бросьте вы, тещ не выбирают. Ваша дочь попала в точку.

Крылов внимательно посмотрел в лицо доктору, и они вместе рассмеялись.

По телефону Лилит сообщила Любе, что сегодняшний вечер, скорее будет занят.

А доблестный страж душевных больных на этот раз был на посту у домика Матрены Ивановны. Именно там, в гостях у Матрены Ивановны находился Вельзевул, и там же была Лилит. И заняло это гораздо больше времени, чем он думал. Тут он смог лицезреть всю фауну поместья: и козла, и кота, и ворона, и еще кого-то, разобрать которого он не мог; по большей части, конечно, он их мог слышать, но порой они, пугая его, вырывались наружу. И снова дым, да еще и непонятные звуки. Когда стало темнеть, находясь возле такого непонятного сооружения, ему не на шутку стало жутковато.

Наконец, все то, что там происходило, завершилось. Первой сторожку покинула Лилит. На этот раз она не выскочила ошеломленной, а медленно вышла и, не глядя по сторонам, направилась к дому. Он обратил внимание на ее потерянный вид и бледность. Что-то брезгливое дрожало в выражении ее лица, глаза же источали какой-то – как он потом метко выразился – первобытный страх. «А может, – говорил он после, – мне это просто показалось».