почти любовь

прошли сутки.

брайсу было лучше. райли сказала, что через пару дней он встанет на ноги. без него никак. кабан. упрямый, как бык, и такой же живучий. я заходил к нему утром - он уже пытался шутить, хотя каждое движение давалось ему с болью. я сказал ему, чтобы не геройствовал, но он только отмахнулся. брайс есть брайс.

с киарой сидели эддисон и кэролайн. я знал это. знал, что они заходят к ней, кормят её, разговаривают. эддисон выходит иногда красными глазами - плачет. кэролайн молчаливая, как тень, только иногда я слышу её голос из-за двери. она что-то рассказывает - наверное, о доме, о саде, о старых временах. о том, какой была киара до всего этого.

я ждал. сам не знаю, чего. может, знака. может, приглашения. может, просто - тишины, которая позволит мне зайти.

---

я зашёл к киаре.

дверь открыл тихо - она не была заперта. внутри никого не было. эддисон, наверное, ушла поплакать в своей комнате. кэролайн - на кухню, пить чай. оставили нас.

она лежала на кровати. цепи всё так же свисали с запястий - тонкие, но крепкие. я не снимал их. не мог. боялся, что исчезнет. хотя знал, что сейчас она никуда не побежит. не в этом состоянии.

я сел на стул, который стоял рядом. кто-то принёс его сюда, чтобы сидеть с ней. эддисон, наверное.

мы смотрели друг на друга. молчали.

её вид... был лучше, но хуже. я не знаю, как это объяснить. волосы расчёсаны. лицо чистое. наверное, кэролайн умывала её утром. но глаза... глаза были пустые. не злые. не уставшие. пустые. как будто кто-то выключил свет внутри неё.

она смотрела сквозь меня. или - на меня. я не мог понять.

её лицо не издавало эмоций. она просто лежала и смотрела. как кукла. как человек, который сдался.

ки- зачем? - вытянулось из её рта. коротко. спокойно. как будто не вопрос даже, а утверждение.

я ждал этого. знал, что спросит. не сейчас - позже. но она спросила сейчас.

ки- зачем ты убил его, вин? - повторила она.

- его нет, - сказал я. мягко, твёрдо. как ребёнку, который не хочет верить в правду. - и ты должна с этим смириться.

слеза скатилась по её щеке. медленно. тяжёлой каплей. потом - ещё одна. и ещё.

она сдалась. не могла больше держать. я видел, как она боролась с собой всё это время - каждую минуту, каждый час, пока лежала здесь. она строила стену вокруг себя, кирпичик за кирпичиком. клала их ровно, плотно, чтобы никто не увидел, что внутри. и когда я сказал «его нет» - стена рухнула.

ки- ты не дал мне с ним попрощаться, винсент, - её голос дрожал, ломался. - он был мне как брат. понимаешь? как брат. он забрал меня, когда мне некуда было идти. он не спрашивал, почему я плачу. он просто давал мне время. он был рядом. всегда. а ты? ты появился и всё разрушил.

она плакала. не скрываясь. не вытирая слёзы. просто лежала и смотрела на меня, и слезы текли из её глаз ручьями.

ки- да, я знаю его дольше тебя, - продолжала она. - и ближе. я знаю, какой он, когда злится. знаю, какой, когда ему страшно. знаю, что он любит на завтрак. знаю, что он боится собак, хотя никогда в этом не признается. он был мне родным, винсент. а ты... ты поступил ужасно. зачем? зачем ты это сделал?

я сидел и слушал. и думал.

о том, что она сейчас чувствует. как ей больно. не та боль, которая проходит через неделю. такая боль живёт в груди годами. она просыпается с ней. засыпает - тоже. она видит во сне его лицо. улыбку. слышит голос. а утром просыпается и понимает, что его нет. никогда не будет. он не зайдёт в её комнату, не спросит, как дела, не скажет: «киара, ты чего такая кислая?»

я представил, что чувствует человек, у которого отняли брата. не кровного, но такого же родного. того, кто спас её от одиночества. того, кто дал крышу над головой. того, кто, возможно, держал её за руку, когда она плакала по ночам.

я представил, что она сейчас внутри. чёрная дыра. пустота, которую ничем не заполнить. злость. обида. отчаяние. желание закричать так, чтобы лопнули стёкла. но сил нет даже на шёпот.

она потеряла не просто джейдена. она потеряла человека, ради которого, может быть, просыпалась каждое утро. который был её якорем. который, как она думала, её защищал.

а теперь этого человека нет. и она с этим ничего не может сделать.

они хоронят его - где-то там, без неё. она не была на похоронах. не сказала «прощай». не бросила горсть земли на гроб. всё, что у неё осталось - это слёзы на чужой кровати и цепи на руках.

я смотрел на неё и не чувствовал ничего.

ничего, кроме раздражения. лёгкого. глухого.

мне было жаль лишь её нервную систему. потому что она разрушала себя этими слезами. этими рыданиями. этими воспоминаниями о человеке, который не заслуживал её любви. который использовал её. который врал ей.

а на остальное - на её боль, на её потерю, на её горе - мне было плевать. я хотел, чтобы она забыла его. вычеркнула. вырвала с корнем. чтобы остались только я. и мать. и эддисон. и этот дом. и цепи.

это чудовищно? да. может быть.

но я давно перестал быть хорошим человеком.

она смотрела на меня заплаканными глазами. красные белки. опухшие веки. мокрые ресницы. она смотрела - и в её взгляде не было ненависти. только боль. чистая, незамутнённая, бесконечная боль.

я подался вперёд. вытер её слёзы с щёк. тыльной стороной ладони. осторожно. сначала одну щеку, потом другую.

она не отстранилась. просто смотрела.

- ложись, - сказал я тихо. - отдохни.

я встал. повернулся к двери. вышел.

на лестнице я остановился. прислонился лбом к холодной стене и стоял так несколько секунд.

я убил его. и не жалею. но смотреть на её глаза - это было тяжело. тяжелее, чем я думал.

---

я спустился вниз. дилан сидел в кресле - том самом, в котором спал после операции брайса. на коленях - планшет, на столе - остывший кофе.

я сел рядом. выдохнул.

дил- слишком тихо, - сказал дилан, не поднимая головы. - затишье перед бурей. нужно готовиться.

я кивнул.

- значит, готовь всех.

-
дил- хорошо.

мы помолчали. за окном уже темнело. сумерки опускались на сад, на яблони, на черешню, на дорогу, ведущую к воротам.

тишина.

затишье перед бурей.

я чувствовал её каждой клеткой. она приближалась.