Часть 11
Следующие несколько дней превратились для них в какой-то сплошной, яркий и невероятно нежный сон наяву. Серый ноябрьский Питер с его колючим ветром и непрекращающимся снегопадом будто остался где-то за пределами их личного купола. Они буквально утопали друг в друге, растворяясь в новых, пугающе сладких ощущениях, от которых кружилась голова.
Их совместный проект теперь двигался как по маслу. Логика и академическая строгость Вики идеально переплелись с креативностью и тонким художественным вкусом Адель. Но презентация и таблицы были лишь предлогом. Самое главное происходило в моменты их встреч.
Каждый раз, когда они виделись в коридорах репетиторского центра или на пороге Викиной квартиры, они обнимались. Но это не были те дежурные, мимолетные объятия, которыми обмениваются знакомые. Они прижимались друг к другу изо всех сил, крепко, отчаянно, до боли в ребрах — будто пытались спрятать, защитить и оградить друг друга от всего остального мира с его грантами, правилами и чужими ожиданиями. Вика утыкалась носом в пушистые кудри Адель, вдыхая её вишневый запах, а Адель прятала лицо в изгибе Викиной шеи, чувствуя себя в абсолютной безопасности.
Когда они были не вместе, их общение не прекращалось ни на минуту. Экранные пространства заполнились ночными переписками до трех часов утра, взаимными лайками на каждую историю, глупыми локальными мемами и милыми видео из тиктока с короткими подписями: «мы?» или «это буквально ты и я». Они обе расцвели так стремительно и очевидно, что скрывать эти изменения от окружающих стало просто невозможно.
Саша, лучшая подруга Адель, заметила перемены первой. Она долго и подозрительно наблюдала за тем, как Адель на переменах то и дело зависает в телефоне, глупо и мечтательно улыбаясь экрану.
— Так, Шайбакова, признавайся, кто этот святой человек? — однажды не выдержала Саша, толкнув подругу плечом. — Ты не ругаешься в чатах, ни с кем не конфликтуешь, взялась за голову, а выглядишь так, будто тебя только что поцеловал ангел. Серьезно, ты какая-то слишком ухоженная, нежная и подозрительно добрая. Из тебя весь яд испарился, где моя любимая стерва?
Адель лишь загадочно смеялась в ответ, пряча лицо в теплый воротник своего кастомного бомбера. Ей не хотелось ни с кем делить это хрупкое счастье.
Дома у Вики атмосфера тоже изменилась до неузнаваемости. Её мама с тихой, облегченной радостью наблюдала за дочерью. «Железная леди» наконец-то сложила свое оружие. Вика стала проще дышать — ушло то вечное, удушающее напряжение в плечах, которое преследовало её годами. Теперь она улыбалась по утрам, напевала какие-то глупые мелодии, заваривая кофе, и больше не вздрагивала от каждого уведомления.
Они часто сидели на кухне по вечерам, и Вика, смущенно крутя кольца на пальцах, рассказывала маме о «той самой девочке». Она не вдавалась в интимные подробности, но то, как теплел её голос, когда она произносила имя Адель, говорило маме обо всем лучше любых признаний. Мама лишь мягко улыбалась, радуясь, что её дочь наконец-то позволила себе быть просто счастливой девчонкой, у которой впереди вся жизнь, полная любви и тепла.
Каждый визит Адель превращался для Вики в маленький праздник. Шайбакова никогда не приходила с пустыми руками: то пакет из «Вкусно — и точка» с еще горячими бургерами, то коробка коллекционных макаронсов, то какие-то редкие японские сладости, которые они потом вместе пробовали, смеясь над странными вкусами. Адель словно пыталась накормить и отогреть Вику за все те годы, что та провела в своей «ледяной» изоляции.
Но один вечер стал особенным.
Адель зашла с улицы, окутанная облаком морозного воздуха. Её щёки горели от холода, а из-под куртки она бережно достала сверток в крафтовой бумаге. Когда бумага зашуршала, Вика замерла. Это были пионы. Огромные, пышные, нежно-розовые бутоны, которые пахли весной посреди заснеженного Питера.
— Где ты их взяла? — прошептала Вика, аккуратно касаясь лепестков. — Сейчас же ноябрь... их не бывает.
Адель только хитро прищурилась, стряхивая снежинки с ресниц. Она не призналась, сколько цветочных лавок обзвонила и сколько проехала, чтобы найти именно эти цветы. Она просто знала, что они нужны Вике.
Николаева смотрела на букет, и в горле встал ком. Цветы ей дарили лишь однажды — папа, когда она закончила музыкальную школу. С тех пор это считалось чем-то лишним, нерациональным. Но эти пионы... они казались символом того, как Адель видит её на самом деле.
Вика не выдержала. Она сделала шаг вперед и крепко, почти до хруста, прижала кудрявую девчонку к себе. От избытка эмоций, не зная, как еще выразить эту разрывающую благодарность, Вика приникла губами к щекам Адель — сначала к одной, потом к другой. Они и так были ярко-розовыми от мороза, но после поцелуев Вики кожа Адель словно начала светиться изнутри.
Осознав, что она только что сделала, Вика резко отстранилась, её лицо мгновенно залило краской.
— Прости, прости, пожалуйста! — затараторила она, пряча взгляд. — Я на эмоциях... я не подумала... просто это так красиво...
Адель лишь спокойно, обезоруживающе улыбнулась. В её глазах не было ни тени недовольства — только та самая мягкая, «домашняя» нежность, которая всегда обезоруживала Вику. Эта улыбка говорила: «Дурочка, мне можно всё».
Адель медленно протянула руку, обхватила Вику за подбородок и чуть притянула к себе, заставляя ту замолчать. Она легко, почти невесомо чмокнула Вику в самый кончик носа.
— Не извиняйся больше за это, — тихо сказала Адель. — Пошли лучше вазу искать, а то завянут.
Они поставили пионы на рабочий стол, прямо рядом с ноутбуками. Весь вечер, пока они работали над «Психологией эстетики», аромат цветов смешивался с запахом кофе. Вика то и дело отвлекалась от текста, поглядывая то на нежные бутоны, то на Адель, которая сосредоточенно что-то верстала в презентации. В этом моменте было столько жизни и тепла, что никакая Флорида больше не казалась Вике единственным источником света. Теперь этот свет сидел прямо напротив неё, в огромной Викиной футболке, и иногда незаметно подмигивал ей, заставляя сердце пропускать удары.
***
Так незаметно пролетел месяц. Декабрь окутал Петербург густыми сумерками и колючим снегом, но для Адель и Вики это время стало самым теплым в жизни.
Их отношения превратились в удивительный, слаженный ритм. То, что начиналось как вынужденное сотрудничество, переросло в нечто настолько глубокое, что слова порой казались лишними. Нежные поцелуи в макушку стали их обычным приветствием. Теперь Адель могла часами лежать на кровати Вики, положив голову ей на колени, пока Николаева одной рукой листала статьи на ноутбуке, а другой — длинными пальцами, лишенными привычного напряжения, — перебирала её кудри.
Касания стали их общим языком. Объятия за талию во время заваривания чая, мимолетные поглаживания по волосам, когда одна из них задумывалась над слайдом, вечные переплетения пальцев под столом. Они буквально тонули друг в друге, и это погружение не мешало работе — наоборот, оно давало им силы. Проект стал их общим детищем, в которое они вложили не только знания, но и всю ту нежность, что копилась в них годами. Кажется, ни одна из них никогда не чувствовала себя настолько «на своем месте».
Адель изменилась до неузнаваемости. Та яркая, колючая девочка, которая вечно искала конфликта, чтобы доказать свою значимость, куда-то исчезла. На её месте появилась уверенная, спокойная и светящаяся изнутри девушка. Она действительно взялась за голову: её английский совершил невероятный скачок, а дисциплина, которой она всегда избегала, стала естественной частью её жизни рядом с Викой.
Елизавета Дмитриевна наблюдала за этим триумфом с нескрываемым удовольствием. На одном из занятий, когда девушки сдавали очередной этап проекта, она отложила бумаги и внимательно посмотрела на Адель.
— Знаешь, Адель, — мягко сказала преподавательница, поправляя очки. — Я смотрю на твой прогресс и не перестаю удивляться. Ты не просто выросла в языке, ты стала серьезнее, глубже. Вика на тебя влияет просто чудесно. Я очень рада, что вы нашли общий язык. Из вас получилась самая сильная команда, которую я видела за последние годы.
Вика в этот момент чуть заметно покраснела, но не отвела взгляда, а Адель лишь тепло улыбнулась, чувствуя, как под столом рука Вики крепко сжала её ладонь.
Елизавета видела всё: и эти взгляды, и то, как они теперь всегда садятся рядом, и то, как изменилась атмосфера в кабинете. Она полностью поддерживала их взаимодействие, понимая, что этот союз принес им гораздо больше, чем просто баллы для гранта. Они учились друг у друга: Вика — быть живой и открытой, Адель — быть целеустремленной и надежной. И это было лучшее, что могло произойти с ними в этот холодный питерский год.
***
Утро началось со странного, липкого чувства тишины.
За последний месяц у них выработался ритуал, ставший для Адель более надежным, чем будильник. Вика, которая всегда просыпалась раньше, присылала сообщение около семи тридцати. Это могло быть короткое «Доброе утро, кудрявая», фотография её завтрака или какая-то умная мысль, которую она вычитала в книге, пока собиралась на занятия. Эти сообщения были для Адель своеобразным топливом на весь день.
Но в это утро экран телефона оставался черным.
Адель проснулась, потянулась, по привычке первым же делом нащупала телефон под подушкой... и ничего. Ни уведомлений, ни «печатает...», ни пропущенных. Она нахмурилась, глядя на время. 8:15. Вика уже должна быть полностью собрана и, скорее всего, уже выходить из дома.
«Бывает», — мысленно успокоила себя Адель, хотя внутри неприятно кольнуло.
Она знала, что Вика — интроверт до мозга костей. Порой Николаевой требовалась «подзарядка», день тишины, когда она уходила в себя, чтобы восстановить силы после общения с миром. Но Вика всегда повторяла, глядя Адель прямо в глаза: «От людей я устаю, но от тебя — никогда». Адель тогда лишь скептически выгибала бровь, не слишком охотно веря в такие красивые слова, но в глубине души очень хотела, чтобы это было правдой.
«Может, реально проспала? — подумала Адель, вставая с кровати. — Или у неё сегодня расписание сдвинулось, и ей к третьему уроку?»
Она быстро набрала: «Доброе утро, соня. Надеюсь, ты просто решила поспать подольше. Жду тебя в центре!»
Адель пошла в ванную, включила воду, начала свою привычную утреннюю рутину: маски, патчи, уход за кудрями. Она старалась не смотреть на телефон каждые пять минут, убеждая себя, что всё в порядке. Но каждое движение давалось с каким-то трудом. Зубная щетка казалась тяжелее, зеркало — холоднее.
Она замазала синяки под глазами, подвела глаза коричневой тушью, которая так нравилась Вике, выбрала один из своих самых нежных образов, который так любила Вика, и снова проверила телефон.
Сообщение доставлено. Не прочитано.
В их идеальном, выверенном за месяц мире, где Вика была символом надежности и пунктуальности, эта тишина ощущалась как гулкий набат. Адель чувствовала, как в животе начинает завязываться тугой узел тревоги. Она знала Николаеву. Вика могла быть закрытой, могла быть колючей, но она никогда не была необязательной. Если она не писала — значит, что-то мешало ей это сделать.
Адель вышла из дома, вдыхая холодный декабрьский воздух. Питер сегодня выглядел особенно серым, словно всё тепло из города выкачали за одну ночь. Она шла к метро, постоянно проверяя мессенджеры, но статус Вики оставался неизменным: «Был(а) в сети вчера в 23:45».
В это мгновение Адель поняла: ничего не бывает просто так. Этот идеальный месяц не мог закончиться обычным «проспала». Что-то случилось. И это «что-то» уже начало медленно разрушать тот хрупкий кокон счастья, в котором они прятались от всего мира.
Школьные коридоры гудели, учителя что-то монотонно объясняли про логарифмы и итоговое сочинение, но для Адель мир сузился до размеров экрана смартфона. Она сидела на задней парте, низко опустив голову, и каждые две минуты проверяла телефон. Пальцы мелко дрожали.
Шайбакова была тревожницей до мозга костей. Для неё любые отношения были минным полем, где каждый неверный шаг мог привести к взрыву. Она привыкла считывать малейшие колебания в тоне сообщений, и теперь, в этой звенящей тишине от Вики, её мозг начал лихорадочно прокручивать события последних дней.
Она открыла их чат и начала скроллить вверх, вчитываясь в каждое слово, будто пытаясь найти там скрытый шифр.
«Вика действительно местами отвечала холодно», — пронеслось в голове.
Вот вчера вечером. Адель отправила ей три смешных кружка подряд, где она, кривляясь, показывала язык и рассказывала какую-то нелепую историю из школы, засыпав чат капсом: «ВИКА ТЫ НЕ ПОВЕРИШЬ ЧТО СЕГОДНЯ БЫЛО!!!».
Ответ Вики через час: «Понятно. Смешно».
И всё. Ни смайлика, ни ответного кружка.
Адель закусила губу, чувствуя, как внутри разрастается холодный ком. Она знала, что они разные. Она — фейерверк, вечные восклицательные знаки, миллион скобочек и эмоциональные качели. Вика — лед, краткость и сдержанность. Николаева могла написать «Да» там, где Адель написала бы «ДААААА КОНЕЧНООООО🔥».
Раньше Адель списывала это на интроверсию Вики. Мол, человек просто устает, у него нет сил на эмоции, он так привык. Но сегодня эта «сухость» вдруг предстала в новом, пугающем свете.
«А вдруг ей надоело? Вдруг я слишком навязчивая? Вдруг она проснулась и поняла, что все эти кудри, смех и бесконечные сообщения — это просто шум, мешающий ей готовиться к Флориде?»
Тревога нашептывала самые страшные сценарии. Адель вспомнила, как Вика вчера вечером долго не читала сообщения, хотя была в сети. Раньше она бы подумала: «Занята проектом». Сейчас она думала: «Игнорирует».
Разница в их эмоциональном диапазоне всегда была заметна, но именно сейчас она стала казаться пропастью. Адель чувствовала себя слишком... «чересчур». Слишком громкой, слишком любящей, слишком открытой. А Вика — Вика оставалась всё той же загадкой, которую Адель, кажется, так и не смогла разгадать до конца.
Она отправила ещё одно сообщение: «Вик, ты жива? Я волнуюсь. Скажи хотя бы точку, если не можешь говорить».
Тишина. Экран погас, отразив бледное, испуганное лицо Адель. Она чувствовала, как её мир, который они так бережно строили целый месяц, начинает идти трещинами из-за одного-единственного непрочитанного «Доброе утро». И самое страшное было то, что Адель не знала — это она сама всё накрутила, или Вика действительно решила уйти в тень, оставив её одну в этом холодном декабре.
Саша наблюдала за Адель с самого начала уроков. Подруга, обычно фонтанирующая энергией и шутками, сегодня выглядела как призрачная копия самой себя: бледная, с вечно опущенным взглядом и судорожно сжимающая телефон. Любое её оживление длилось секунду — до очередной проверки чата — и тут же сменялось глухой тоской.
На большой перемене Саша не выдержала. Она подсела к Адель за пустую парту, протянув ей шоколадный батончик.
— Держи, антистресс. Или ты сегодня настолько сублимировала свои эмоции, что уже и шоколад не берёт? — Саша старалась говорить легко, чтобы не давить, но в её голосе сквозило беспокойство. — Что случилось, Адель? Ты на себя не похожа.
Адель вяло отмахнулась, не поднимая глаз.
— Ничего не случилось, Саш. Просто... недоспала. Много думаю про этот гребаный проект. И про Флориду. Нервы.
Саша недоверчиво хмыкнула, скрестив руки на груди.
— Нервы? Адель, тебя не то что «гребаный проект», тебя ядерная война не выбивает из колеи. Ты за последний месяц стала самой спокойной и сияющей верудшей в нашем классе. И тут вдруг — опа, обратно в тревожницу. Признавайся, это Вика, да? Она опять чего-то начудила?
Адель вздрогнула при упоминании Вики, но всё равно попыталась отшутиться.
— Да что она может начудить? У неё всё по расписанию, по плану. Она как идеальный механизм, знаешь? Просто... ну, не написала сегодня утром.
— «Не написала»? — Саша подняла бровь. — Это всё? Адель, вы же с ней в последнее время как сиамские близнецы, только не сросшиеся. Она тебе по утрам стихи пишет, а ты ей в ответ гимны поешь. И вот она не написала, и у тебя случился конец света?
Адель опустила голову на парту, чувствуя, как от Сашиного напора её хрупкая броня начинает трещать. Горькая обида и страх подкатили к горлу.
— Она... она просто не отвечает. Совсем, — тихо призналась Адель, и её голос дрогнул. — Ни на одно сообщение. Ни на звонки. Я... я не знаю, что думать. Вдруг я её чем-то обидела? Вдруг ей надоело? Вдруг я слишком... много?
Саша сразу же переключилась с иронии на серьезность. Она протянула руку и крепко сжала плечо подруги.
— Так, стоп. Отставить панику, Шайбакова. Ты же знаешь, какая Вика. У неё иногда бывает режим «я в домике», но она всегда предупреждает. А если не предупредила, значит, что-то не так, но не с тобой.
Она сделала паузу, пытаясь найти правильные слова.
— Послушай меня внимательно. Она может быть сколько угодно интровертом и «железной леди», но она сама в тебя вцепилась и никуда не отпускала весь месяц. Ты ей нравишься, и это видно невооруженным глазом. Может быть, банально что-то с телефоном? Упал? Разрядился? Забыла его дома? Или интернет отрубился? Всякое бывает.
Адель медленно подняла голову, и в её разноцветных глазах блеснула крохотная искорка надежды.
— С телефоном? Но... она же всегда на связи. Она же перфекционист.
— Ну и что? Перфекционисты тоже люди, — убедительно сказала Саша. — Я тебе точно говорю. Если ты её чем-то обидела, она бы тебе об этом написала, пусть и сухо, но написала. Или при встрече бы выдала свой коронный «пустой взгляд». Но молчание — это не её метод. Так что перестань накручивать себя, а лучше подумай, как выяснить, что случилось. Ну, а потом, если всё в порядке, как хорошенько надрать ей задницу за то, что заставила тебя так нервничать.
Сашины слова прозвучали как бальзам на рану. Возможно, она была права. Это ведь Вика. Она не стала бы просто так исчезать. Это было бы... слишком жестоко. А жестокой Вика могла быть только по отношению к самой себе.
— Может, ты и права, — тихо выдохнула Адель, чуть приободрившись. — Спасибо, Саш.
— Вот и отлично, — Саша похлопала её по плечу. — А теперь давай, поднимай свою попу и иди к ней. В школу, домой, куда угодно. Потому что я не выдержу твоей тревожности до конца учебного дня.
Адель не стала тратить время на звонки в домофон или напрасные поездки к дому Вики. Она знала, что если Вика решила уйти в себя, её дома не будет. А вот репетиторский центр — это было место её силы, её стабильности. И Адель чувствовала: Вика, несмотря ни на что, должна быть там. Или, по крайней мере, кто-то там должен знать, что с ней происходит.
Её ноги сами несли её по знакомым улицам. Внутри всё сжималось от тревоги, но она гнала от себя худшие мысли, цепляясь за Сашины слова о севшем телефоне или забытом дома заряднике.
Оказавшись в репетиторском центре, Адель начала методично заглядывать в каждый кабинет. Пустые аудитории, где стояли лишь парты и проекторы, казались холодными и безжизненными. В кабинетах, где шли занятия, она осторожно просовывала голову в дверь, пробегаясь взглядом по лицам учеников, но Вики нигде не было. Сердце сжималось сильнее с каждым пустым кабинетом.
В какой-то момент, когда Адель уже собиралась идти на третий этаж, откуда доносился приглушенный голос Елизаветы Дмитриевны, её окликнули.
— Адель, приветик, — преподавательница вышла из своего кабинета, держа в руках стопку тетрадей и нахмурившись. — А ты не знаешь, что с Викой? Я как раз собиралась тебе звонить.
Сердце Адель пропустило удар, и холод пополз по позвоночнику.
— С Викой? Я... я сама ищу её. Она не отвечает на сообщения с самого утра.
Елизавета покачала головой, и в её глазах читалось искреннее беспокойство.
— Странно всё это. Её не было на занятиях ни вчера, ни сегодня. Для неё это совершенно нетипично, она ведь сама ответственность. Я пыталась связаться с её родителями, но телефон не отвечает...
Дальнейшие слова Елизаветы Адель слушала уже в полузабытьи. Тревога, которую Саша пыталась притушить своей логикой, вспыхнула с новой, яростной силой. Две прогулянные пары, тишина в эфире, молчащие родители — это была не просто «усталость» Вики. Это было что-то, что выходило за рамки её системы.
Распрощавшись, Адель буквально вылетела из репетиторского центра. Ноги сами несли её к дому Николаевой, несмотря на то, что легкие уже горели от быстрого бега, а в горле стоял металлический привкус страха.
Оказавшись в подъезде, она дрожащими пальцами вызвала лифт. Внутри кабины, пока старые тросы с натугой поднимали её вверх, пространство начало сжиматься.
Стены лифта, исписанные какими-то каракулями, показались Адель до боли знакомыми. Нахлынули серые, тяжелые воспоминания тех дней, когда она только начинала «охоту» на Николаеву. Она вспомнила, как стояла здесь, в этом же тесном пространстве, глядя на равнодушную спину Вики, на её наглухо застегнутый плащ. Вспомнила тот ледяной, отстраненный взгляд, которым Вика награждала её в самом начале, когда они были чужими.
Сейчас эти воспоминания казались издевкой. Будто прошлое, которое она так хотела оставить позади, насмехалось над ней: «Ты думала, ты её изменила? Думала, ты пробила этот лед? Посмотри, она снова исчезла, снова ушла в свою тьму».
Лифт дернулся и остановился. Двери с лязгом разошлись. Адель шагнула на площадку, чувствуя, как внутри всё сжимается от плохого предчувствия. Она подошла к двери квартиры, на которой до сих пор висел какой-то старый декор, и нажала на звонок. Один раз, второй, третий.
Тишина.
Адель прижала ладонь к холодной двери, прислушиваясь. Ни шороха, ни дыхания, ни привычного скрипа половиц. Пустота. И где-то в глубине сознания Адель начала понимать, что те «холодные» сообщения, которые она списывала на усталость, были вовсе не усталостью. Это была подготовка к чему-то.
Она вспомнила, как Вика говорила о своих страхах, о родителях, о давлении.
«Господи, Вика, пожалуйста, открой», — прошептала Адель, чувствуя, как по щеке скатилась первая горячая слеза. Страх того, что она опоздала, стал почти осязаемым.
Адель простояла у холодной двери Викины двадцать долгих минут. Двадцать минут, которые тянулись бесконечно, наполнившись её собственным прерывистым дыханием и глухой тишиной пустой квартиры. Надежда таяла с каждой секундой, как снежинка на тёплой ладони. Наконец, понимая бессмысленность своего ожидания, она развернулась и медленно пошла к лифту, чувствуя, как внутри всё заледенело.
Она уже спустилась на первый этаж и собиралась выйти на улицу, когда телефон в кармане вибрировал. Один раз. Это не было похоже на уведомление из чата, скорее, на системное сообщение. Адель достала его.
Сообщение было от Вики.
Краткое. По делу.
Адель открыла его.
«Адель, я вне города сейчас, я знаю, что ты пошла ко мне. Я больше не буду заниматься Английским. И проектом. Если хочешь, попросите Елизавету переписать его на тебя, ты его точно защитишь и, наверное, даже выиграешь, но уже без меня. Жизнь сложная штука. Не знаю, к счастью, или к сожалению. В общем, удачи. Прости?»
Мир рухнул.
Слова на экране расплылись. В глазах Адель заплясали разноцветные пятна, а в ушах зазвенела звенящая тишина. «Вне города». «Больше не буду». «Без меня». Каждое слово было как удар молотом по хрупкому стеклу её сердца. Ноги подкосились. Адель не смогла устоять — она опустилась на холодный кафельный пол подъезда, прижимая телефон к груди.
Она чувствовала, как весь свет, вся радость, все их нежные объятия, поцелуи в макушку, шутки и обещания, все пионы и бургеры, весь этот чертов месяц счастья, который казался лучшим в её жизни, просто рухнул, разлетевшись на миллиард колючих осколков. Её сердце билось так бешено, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Страх, боль, обида и шок смешались в одно, оглушительное чувство.
«Прости?»
Это последнее слово, написанное Викой, было самым жестоким. Как можно было так просто закончить всё, что они строили, одним коротким, холодным сообщением? Как можно было вот так исчезнуть, оставив её одну в этом декабрьском холоде, зная, как Адель боится быть брошенной?
Слезы текли по щекам, смешиваясь с остатками туши. Адель сидела на полу, прислонившись к холодной стене, и чувствовала, как мир вокруг неё съёживается до размеров маленького, темного пятна. Она не могла дышать. Не могла думать. Всё, что было, казалось теперь жестокой, нелепой шуткой. И она снова, как и много лет назад, осталась одна. Брошенная. Непонятая. И абсолютно разбитая.