Непростительная слабость

Босая нога опустилась на нагретый, изборождённый выбоинами булыжник и медленно, с нажимом, вдавилась в него. Загрубевшая за годы кожа не почувствовала ни жара, ни острых краёв. Но стопа уже вся почернела от въевшейся гари.

Слуги трудились здесь с утра до самого полудня. Разгребали обугленные балки, собирали золу, подбирали осколки стекла, всё, что можно было поднять и унести. Однако пепел затаился в самом камне, забился в швы, заполнил трещины, осел в каждой колее от колёс, куда дождь загнал его ещё в первую ночь. И сколько ни скребли мётлами и лопатами, он снова проступал наружу, поселившись в этом городе надолго.

Молоток качнулся на короткой рукояти и опустился на широкую плоскую доску. Два коротких резких удара, один длинный. Звук гулко прокатился по улице, неожиданно далеко для такого простого инструмента. Он отразился от закопчённых стен с закрытыми ставнями и затих где-то в конце квартала долгим эхом.

Жрец сделал ещё шаг. Рука нырнула в холщовый мешок, висевший на поясе, и крупная, чуть влажная соль полетела вперёд широкой дугой, едва слышно зашуршав по дороге, неуместно белая на потемневшем от времени камне.

Он не смотрел под ноги, только вперёд, на улицу, уходящую бесцветной лентой к низкому небу над крышами. Затёртый по краям костяной жетон на его груди качался в такт шагам. Две линии, пересекающиеся под острым углом, развилка, после которой назад не возвращаются. Аур — бог дорог и переходов. Он не встречал мёртвых и не провожал их, лишь чертил путь, не глядя, куда они в конце концов пойдут.

По бокам улицы собиралась плотная толпа. Люди стояли плечом к плечу, и лица сливались в одно сероватое марево. Никто не шевелился. Даже дети, прижавшись к материнским юбкам, затаили дыхание. Торжественную тишину нарушал лишь отдалённый скрип ржавой скобы на покосившейся вывеске закопчённой лавки.

Молоток снова ударил о доску. Два коротких, один длинный. Соль ложилась под ноги белая и ровная, несмотря на грязь под ней. Душа не должна сойти с дороги, потеряться в темноте между домами, забрести в тупик, из которого Аур уже не выведет.

Люди начали привставать на цыпочки, вытягивая шеи поверх спин стражников. Из-за поворота медленно выплыл золотой балдахин. Ткань переливалась на свету, словно кусочек солнца, опустившийся на землю. Он плавно покачивался на плечах восьмерых гвардейцев в парадных доспехах, лишь тяжёлая бахрома по краям едва вздрагивала при каждом шаге. А следом шёл запах. Густой, горький шлейф из полыни, дягиля и девясила, разливался по улице низким тяжёлым облаком, от которого щипало глаза. Он почти осязаемо обвивал процессию, проводя невидимую черту между теми, кто шёл, и тем, кого несли.

Из толпы вышла женщина. Тихо опустилась на колени прямо на мостовую. Собрала пальцами несколько белых крупинок с камня, поднесла к губам и бросила под ноги гвардейцев. Несколько человек рядом, будто опомнившись, последовали её примеру. Другие остались стоять неподвижно, провожая процессию пристальным взглядом, каждый сам по себе, словно даже здесь, в этой общей беде, между ними не было ничего общего.

В переулках мелькали фигуры. Они жались в тени, выглядывая на мгновение из проёмов между домами и тут же отступали обратно, словно свет улицы был им не положен. Одежда на них висела грязными, истрёпанными лохмотьями.

Эдвард случайно встретился взглядом с пожилой женщиной у края переулка, с рукой, замотанной тряпьём. Она не отвела глаз. Смотрела прямо ему в лицо, спокойно, без испуга и злобы. В этом взгляде не было ни просьбы, ни обвинения, лишь равнодушие человека, которому терять уже нечего. Бедняки? А может, те, кто ещё несколько дней назад имел дом, лавку, имя и потерял всё в одну ночь, так же быстро, как горит сухое дерево? Эдвард первым отвёл взгляд.

За золотым пологом пёстрой колонной вышагивали советники и министры с одинаковыми траурными штандартами. Большинство тщательно держали на лицах приличествующее скорбное выражение, как держат тяжёлую вещь, которую нельзя уронить. Но с каждой пройденной улицей это давалось им всё сложнее. Граф Фалькон уже и не скрывал скуки, взгляд его блуждал по сторонам и он коротко зевнул, прикрыв рот кулаком. А потом спешно огляделся, проверяя, заметил ли кто.

Эдвард заметил, но смотреть дальше не стал.

Мостовая уходила под ноги грязным полотном. Кристаллики соли тихо хрустели под сапогами, едва слышно, но в этой тишине достаточно, чтобы казаться громкими. Каждый удар деревянного молотка отдавался эхом в голове.

Эдвард не раз видел похоронные процессии, как люди плачут, падают на колени, кричат не сдерживаясь, и думал, что с ним будет так же, когда придёт время. Но сейчас внутри была пустота. Неумиротворённая, а какая-то чужая, как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Он смотрел на ткань, переливающуюся в солнечном свете, на неспешные шаги гвардейцев и не мог поверить, что там, внутри, лежит его отец. Казалось, это чья-то другая процессия. Чьё-то другое горе. А он просто идёт рядом по ошибке.

Эдвард нащупал пальцами шёлковый шарф, намотанный на запястье под плащом, и сжал крепче. Тонкая ткань, натянувшись, врезалась в кожу. Он выбрал свою дорогу, и, чего бы это ни стоило, пройдёт её до конца.

Впереди уже открывалась площадь центрального рынка. Вернее, то, что от него осталось.

Обломки как смогли растащили по краям, сложив в неровные кучи у стен, смели золу. Гордость столицы страдала и раньше от погромов, непогоды или неосторожно опрокинутой лампы в сухое лето. Но всякий раз отстраивалась, отмывалась, снова заполняясь голосами и запахом свежего хлеба. Такого с ней ещё не бывало. Площадь выгорела вся, до последней деревянной стойки и навеса. Только каменный фонтан в центре остался стоять нетронутым. Потемневший, с трещиной по правому боку, одиноко возвышался он посреди чёрного пустого пространства, где раньше весь день было не протолкнуться.

По краям площади выстроились торговцы. Они прижимали к себе грубые плетёные корзины, с тёмными подпалинами по краям. На дне одной поблёскивала одинокая монета. В другой, несколько зёрен, прилипших к плетению, и сухая шелуха. Или небольшой кусок ткани с рваным краем.

Когда балдахин поравнялся с ними, они начали неторопливо переворачивать их, волной, от одного к другому. Монета звякнула и покатилась по камню. Зерно просыпалось на мостовую с тихим шорохом. Глухие удары быстро тонули в тишине площади, но эти звуки были громче любого крика.

Из рядов советников донёсся недовольный шёпот:

— Вот отребье. И здесь не упустили случая пожаловаться. Уже пузо в кафтан не помещается, а всё несчастные...

Сразу с нескольких сторон торопливо зашикали, и голос замолк.

Жрец впереди, не оборачиваясь, сердито поджал губы и застучал по доске сильнее, частыми, отрывистыми ударами. Мешать служителю Аура вести почившего по последнему пути было большим богохульством. Душа идёт на звук, и тот, кто сбивает её с дороги, ответит за это сам.

Эдварду, пожалуй, и самому стоило бы рассердиться на торговцев, шёпот за спиной и весь этот день - длинный, душный, насквозь пропахший горькими травами.

Но, честно признаться, ему не верилось, что отец идёт сейчас рядом с ними. Всю жизнь он сам прокладывал себе дорогу там, где её никогда не было, не боясь оступиться, не оглядываясь на тех, кто говорил, что так не ходят. Он не стал бы ждать, пока они наконец сподобятся его проводить. Скорее всего, уже сам нашёл вход в небесные чертоги.

По крайней мере, Эдварду хотелось так думать. Последний путь прокладывался через весь город не случайно. Жрецы шли медленно, чтобы душа не потерялась, услышала звук доски из любого двора и переулка. Но и чтобы люди могли увидеть и пойти следом. Каждый мог присоединиться, пройти рядом с покойным в последний раз. Попросить прощения или самому простить, сказать то, что не сказал при жизни, задать вопрос, который не давал покоя. Говорили, что если человек достаточно искренен, душа ответит. Ответ придёт сам, тихо, как мысль, которую не ты думал, и это будет её голос.

Вопросов у Эдварда было достаточно, как и слов, которые копились годами и так и остались несказанными. Но сколько он ни прислушивался к тишине внутри, там не было ничего, кроме звенящей пустоты. Отец молчал. А может, просто был уже слишком далеко, чтобы услышать.

Они шли уже не меньше двух часов. Дома по обе стороны начали редеть, заборы становились выше, сады просторнее. Совсем скоро они расступятся, и откроется извилистая дорога к храму Тишины, белые стены которого были видны издалека даже в пасмурный день.

Но людей вокруг меньше не становилось. Напротив, казалось, приходили всё новые. Толпа тянулась следом, как за кораблём пенный след.

Раньше Эдвард подумал бы, что они ждут соли. Среди крестьян она ценилась особо. Ходило поверье, что, если провести от порога тонкую дорожку из такой, вся заблудшая нечисть будет кружить снаружи, но порог не переступит.

Жрецы не раз объясняли, что это простое суеверие, но людей было не убедить. За каждой похоронной процессией неизменно тянулась кучка тех, кто украдкой сметал в ладонь крупицы и прятал за пазуху. Обычно на это смотрели сквозь пальцы. Но сегодня вдоль всего пути была выставлена охрана, никого не пускали. Позже по этому пути пройдёт ещё не одна процессия. Они растянутся до самой ночи, одна за другой, пока жрецы не собьют ноги окончательно. Оплатить соляной путь было недёшево, иные скидывались вскладчину целыми дворами, откладывали заранее. Но сейчас многие специально придержали проводы своих близких, узнав об императорских похоронах. Решили провести их следом, в тот же день, по той же дороге. Эдвард не знал, что думать об этом. То ли горе стало общим, и люди тянулись друг к другу. То ли это был обычный расчёт. Наверное, и то и другое сразу.

Широкие белые стены начали подниматься над дальними крышами. Храм Тишины никогда не строили высоким. Основные его залы были скрыты от глаз. Многочисленные извилистые тоннели, где умершие находили своё последнее пристанище, тянулись глубоко под землю, дальше, чем кто-либо из живых мог сказать наверняка. Снаружи оставалась только массивная приземистая громада, без украшений и башен, сверкающая чистотой на фоне посеревших городских крыш, будто её не касалось ничего из того, что творилось вокруг. Лишь одинокий тонкий шпиль устремлялся в небо из самого центра, указывая на что-то в вышине.

Процессия замедлилась сама собой и остановилась поодаль от ворот, там, где городская мостовая обрывалась и начиналась утоптанная земля. Невидимая черта. За ней начиналась территория мёртвых, куда обычным живым хода не было.

Служители храма уже ждали у границы. Неприметные тени в простых льняных балахонах, с лицами, закрытыми тканью до самых глаз. Они стояли неподвижно, как застывшие изваяния, и смотрели куда-то в сторону.

Жрец остановился. Помолчал, переводя дыхание, и начал негромко читать молитву. без всякого выражения, ровным голосом человека, который произносил её сотни раз и давно перестал вслушиваться в её смысл. Слова быстро растворялись в воздухе, так что Эдвард не успевал их разобрать.

Советники начали выходить вперёд. По одному подходили к балдахину, низко кланялись, с безупречной выверенностью дворцовых служащих, и клали штандарт на землю. Эдвард смотрел на их спокойные, правильные лица и думал, сколько из них желали отцу смерти. Кто просто желал молча, в тёмных мыслях. А кто в итоге сделал куда больше. Сколько из них стоят сейчас здесь с облегчением, тщательно упрятанным за скорбной маской на лице.

Эдвард отвёл взгляд и посмотрел вперёд, туда, где граница храмовой земли была отмечена аркой из того же известняка, что и стены. Резьба покрывала её всю, от основания до верхушки, без единого пустого места. Фигуры, знаки и лица, переплетённые между собой так, что казались простым узором. Живому человеку большего не разглядеть. Но когда душа почившего проходит под аркой, камень расступается, и перед ней возникает прозрачная пелена врат в другой мир. А по ту сторону уже ждёт посланник бога, готового принять эту душу в свои чертоги.

Каким он будет, зависело от того, как прожил человек свой земной путь. Может, сгорбленная фигура скупого Скерра в обносившихся лохмотьях поведёт в свою халупу, где стены пропускают ветер, а на столе ждёт лишь сухая корка хлеба. Или трусливая тень Крога, хозяина подземных нор. И тогда вечность пройдёт в блуждании по тёмным ходам, в бесконечном бегстве от эха собственных шагов, без покоя и выхода. А может, по ту сторону будет ждать широкоплечая фигура трудолюбивого Тавра с засученными рукавами, в чьём хозяйстве поля золотятся пшеницей, виноградники тяжелеют от спелых гроздьев круглый год, и каждый день приносит новый урожай, а каждый вечер покой в объятиях изобилия.

Малых богов было множество, они теснились по бокам арки плотным узором. Но тот, чья жизнь была поистине великой, удостаивался иного. На отдельных постаментах наверху арки восседали семь Великих - владыки целых миров, безмятежные в своём величии. Вот Аурм - старец с длинной бородой и глазами, в которых отражается звёздное небо. Он раскроет тайны мироздания и позовёт странствовать по мирам, изучая их чудеса. Дальше Эйла - светлая дева в платье из цветущих лоз, хозяйка садов, где царит вечная радость и любовь. И Доррас. Воин в сияющих доспехах, чей меч не знает поражений. Он проведёт душу к вечным победам и славе, где каждая битва - триумф. Эдвард остановил на нем взгляд и горько усмехнулся. Самый почитаемый бог в империи. Земля под его пьедесталом была затёрта от бесчисленных ног солдат, что просили его милости перед каждым походом. Интересно, перед тем как устроить погром в собственной столице тоже просили?

В самой середине арки, между малыми богами и Великими, скромно возвышалась статуя человека в простой одежде. Совсем блёклая на фоне статных небожителей, и всё равно неизменно притягивающая взгляд первой. Единственный человек за всю историю, чья жизнь была настолько неотразима, что все семь Великих богов снизошли со своих небес, чтобы встретить его у врат и открыть перед ним двери в свои владения. Вечность без границ, возможность творить, познавать и любить во всех мирах сразу. Сказания о его жизни висели на стенах всех храмов, воспевались в молитвах, проповедовались жрецами как пример того, каким должен быть человек. Но когда Эдвард слышал эти истории в детстве, в них всегда было что-то слишком далёкое. И они казались скорее красивой сказкой, чем чем-то, к чему можно стремиться всерьёз.

Жрец замолчал, и Эдвард снова перевёл взгляд на балдахин. Он постарался запечатлеть каждую деталь, золотую ткань, чуть помятую после долгих часов пути, тяжёлую бахрому, неподвижно свисающую вниз, восьмерых гвардейцев, застывших по бокам с непроницаемыми лицами. Это был последний раз. Дальше он уедет туда, куда Эдварду не войти, и всё, что останется, - вот это воспоминание.

Пауза длилась недолго. Жрец опустил руку за пояс, вытащил мётелку и без лишних движений смёл поперёк соляной дорожки широкую полосу. Белые крупицы разлетелись в стороны, смешиваясь с пылью и исчезли. Дорожка оборвалась. Путь назад закрыт, душе незачем искать дорогу в мир, где ей больше нет места.

Служители храма молча подошли к балдахину, взялись за края платформы и привычным движением переложили гроб на низкую повозку. Один из них взял лошадь под уздцы, и она медленно покатила его по тропинке в сторону храма. Эдвард продолжал смотреть вслед, пока они не скрылись в проёме ворот. Тяжёлые створки захлопнулись, навсегда отрезая их от этого мира.

Порыв ветра растрепал волосы, и Эдвард прикрыл глаза, подставляя лицо под его тёплые касания. Вот и всё. Этот путь пройден. Теперь начинается другой, не менее долгий.

За спиной послышались первые осторожные разговоры. В рядах советников уже зарождался спор. Эдвард, не оборачиваясь, уловил упоминание торговцев. Кто-то резко требовал сурового наказания, другие просили не торопиться. Не успело тело Императора скрыться с глаз, а они уже затеяли перепалку, как ни в чём не бывало.

Эдвард не стал вслушиваться. Нашёл глазами ближайшего стражника и подозвал его коротким жестом. Молодой парень, взволнованный таким вниманием со стороны принца, старательно выслушал и двинулся обратно, сначала быстрым шагом, потом почти бегом, от волнения даже забыв поклониться. Его громкий голос полетел над улицами:

— Люди, слушайте! Его Высочество принц Эдвард желает говорить! Все на рыночную площадь! Все на площадь!

Советники наконец заметили это и замерли. Казалось, они только сейчас вспомнили, что всё это время принц был здесь. Их спор оборвался сам собой, повиснув в воздухе. Они удивлённо переглянулись, будто кто-то из них знал, что происходит, и забыл рассказать остальным. Но, так и не найдя ответа, двинулись следом, как будто так и было задумано с самого начала.

Рыночная площадь встретила Эдварда чернотой выгоревшего камня и запахом гари, который так и не выветрился. Он вошёл в толпу раньше, чем стража успела перестроиться, и пошёл вперёд один. Люди замечали его не сразу. Оборачивались, толкали локтем соседа, что-то говорили вполголоса.

В детстве его не раз водили сюда тайком от матери, пусть и по самому краю, под охраной, но всё равно каждый раз это был праздник. Тогда ему казалось, будто здесь бьётся настоящее сердце столицы. Он до сих пор отчётливо помнил, как хрустела солома под ногами, с прилавков свисали пёстрые ткани, в воздухе стоял тёплый запах копчёного мяса, кислого вина и яблок, а крики торговцев накатывали со всех сторон так густо, что временами не слышно было собственных мыслей. Теперь это сердце выжгли дотла.

Люди стягивались со всех сторон, и, пока Эдвард шёл к центру площади, гул голосов понемногу стихал. У фонтана он остановился и на секунду замер, глядя в тёмную воду, по краям которой плавала сажа. В ней отражались серое небо, полуразрушенные стены домов вокруг. Всё перевёрнутое и искажённое, будто и сам он уже смотрел на площадь из другого мира.

Правильных слов не было. Ещё по дороге сюда он перебирал в уме фразы, выстраивал их в нужном порядке, и каждый раз они рассыпались. Эдвард провёл ладонью по нагретому солнцем бортику и шершавый камень сразу оставил на коже чёрный след. Больше не раздумывая, он подтянулся и одним движением запрыгнул на постамент статуи в центре фонтана. По толпе прокатился удивлённый вздох. Несколько человек в первых рядах шагнули ближе. Кто-то сзади привстал на цыпочки.

Эдвард обвёл взглядом площадь: размытые лица в первых рядах, почти неразличимые силуэты в дальних, перевёрнутые корзины, всё ещё лежавшие там, где их оставили торговцы.

— Вы, наверное, ждёте от меня траурной речи. — Он старался держать голос ровным, но он всё равно звенел от злости. — О том, что огонь унёс ваши дома и имущество. О том, каким великим Императором был мой отец и как много он сделал для вас, своего народа.

Последняя фраза вышла совсем тихой, и люди в дальних рядах начали тесниться ближе, чтобы расслышать. Эдвард набрал воздуха в грудь и почти прокричал:

— Но я хочу рассказать вам о другом!

Он запустил руку в рукав плаща и медленно вытащил сложенную шёлковую ткань. Развернув, он поднял её высоко над головой, так, чтобы видели все.

— Это шарф моего отца. И на нём ещё осталась его кровь.

Неровный глухой ропот прокатился по толпе. Эдвард подождал, пока он немного утихнет, и продолжил:

— Вашего Императора убили. Что бы вам кто ни говорил, его убили. Без суда и обвинений, без права ответить. Убили за то, что он не захотел продолжать кровавую войну на юге. За то, что он выбрал накормить вас, свой народ, а не набивать прожорливые карманы военачальников. За то, что видел будущее империи в торговле и ремёслах.

Он резко повернулся и указал рукой на перевёрнутые корзины.

— Вот оно, это будущее, которое у вас отняли! Я точно знаю, что моего отца убили те же люди, что разгромили ваши дома. Отняли ваших близких. Сожгли наш город. — Эдвард опустил шарф и сжал его в кулаке. — Хотели убить и меня. Я чудом ушёл из-под их мечей. Но я вернулся. И я никуда не сбегу. Перед соляной дорогой, по которой в последний раз прошёл мой отец, я клянусь продолжить его дело. Довести до конца его реформы. Остаться верным вам. Не короне, не советникам, не военным знамёнам. Вам!

Эдвард обвёл людей на площади рукой.

— Но предатели не остановятся. Я не сомневаюсь в том, что они попробуют довести своё дело до конца. И если это случится. Если меня убьют, запомните: тот, кто придёт на трон, переступив через моё тело, и есть предатель.

Эдвард шагнул к статуе и неторопливо повязал шарф на вытянутую каменную руку.

— Я прошу всех вас, не оставить это преступление безнаказанным. Предатели предстанут перед судом. Я обещаю, что сделаю для этого всё возможное. До тех пор пусть этот шарф висит здесь, как напоминание об оскорблении, которое нам всем нанесли. — Он снова повернулся к площади. — И если не будет меня, не забудете вы!

Эдвард спрыгнул с постамента. Толпа ответила не сразу, будто людям понадобилась секунда, чтобы понять. Сперва раздалось несколько голосов и одиноких хлопков, потом ещё и ещё, а через миг всё слилось в один нарастающий гул. После нескольких дней траурной тишины площадь снова ожила.

Эдвард слышал всё это будто сквозь толщу воды. Он вложил в свою речь всю злость, что копилась в нём все эти дни, но этого оказалось недостаточно. Она рвалась из груди, требуя ещё. Он шёл вперёд, прямо через толпу, почти не думая, куда именно. Люди расступались сами, отступали с дороги, открывая ему проход. Кто-то тянулся следом, выкрикивал слова поддержки.

Эдвард выхватил отдельные лица чуть поодаль от людской тесноты. Советники стояли в стороне ровным строем. На их лицах уже не было растерянности, только недовольство. Граф Фалькон смотрел ему вслед с таким выражением, будто проглотил что-то горькое и до сих пор не мог справиться с привкусом. Эдварду вдруг нестерпимо захотелось подойти к нему, взять за богато расшитый воротник и как следует тряхнуть, так чтобы эта дурацкая шляпа с пером слетела с его головы. Он даже всерьёз задумался, как тот отреагирует, посмеет ли ответить принцу или всё же стерпит. Эта картинка так явно предстала перед глазами, что злость в груди даже немного поутихла.

Толпа проводила Эдварда до самого края площади. А там, где улица начала сужаться, его уже ждали. Стража выстроилась плотным кольцом, оттесняя людей в стороны. А в самом центре стоял Кальвен, спокойный, как всегда. При одном взгляде на него Эдварду на миг самому показалось, будто всё это и впрямь было заранее продумано. Рядом нетерпеливо фыркал белый конь, перебирая копытами по камню.

— Ваше Высочество, — коротко произнёс Кальвен, протягивая поводья.

Эдвард взял их, поставил ногу в стремя и легко поднялся в седло. С высоты снова открылась вся площадь: люди, всё ещё смотревшие в его сторону, фонтан в самом центре и светлый шарф на каменной руке, почти белый на общем фоне, так что тёмные пятна на нём были видны даже отсюда.

— Едем.

Стража тронулась первой, расчищая путь. Конь под Эдвардом пошёл следом ровной, спокойной рысью. Несколько голосов ещё летели вслед: он разбирал своё имя, ловил отдельные слова, но они быстро таяли за спиной, растворяясь в общем гуле площади, пока не стали неотличимы от обычного городского шума.

Кальвен догнал на своём огромном вороном коне и поравнялся с ним.

— Замечательная речь, Ваше Высочество. — Он с улыбкой качнул головой.

— Мне нужно было хоть что-то сделать, — отрезал Эдвард, даже не повернув головы. — Иначе эти стервятники прирежут меня в первую же ночь во дворце.

— Уже пробовали, — спокойно заметил Кальвен.

— И попробуют снова. — Эдвард чуть сильнее сжал поводья, кожа перчатки натянулась на костяшках. — Они уже вовсю стараются всё замять. Восстание - не восстание, армия - не армия. Один недовольный отряд, снятый с южной границы. Задержка жалованья. Досадное недоразумение...

Последние слова он почти выплюнул. Челюсть свело так, что стало больно.

— Не удивлюсь, если на суде они вообще заявят, что Его Величество сам отравился. Не выдержал, мол, бремени короны.

Какое-то время они ехали молча под мерный стук копыт о мостовую. Улица сузилась, дома подступили ближе, нависая карнизами. Эдвард почти не смотрел по сторонам, но все равно замечал как оживает город. Люди распахивали ставни, мальчишка гнал кур прочь с дороги, у обочины какой-то мужик суетился вокруг перекошенной телеги с бочками. Завидев стражу, он подхватил оглобли и поспешно покатил её прочь. Расшатанное колесо тут же закачалось, бочки загрохотали, и этот звук больно ударил по ушам. Хмурая старуха в чёрном платке, наблюдавшая за этой сценой, поджала губы. Эдвард успел поймать её тяжёлый взгляд и тут же отвернулся, поморщившись.

Раздражение понемногу отпускало. Он наконец повернул голову к Кальвену, собираясь задать вопрос, который не давал ему покоя с самого утра.

— Вы были при нападении. Вы видели... — в собственном голосе так явна прозвучала мольба, что это сбило с мысли.

Но Кальвен понял без объяснений.

— К сожалению, многого я не расскажу, — начал он тем же будничным тоном. — Там была такая неразбериха... Бой начался внезапно, и моих людей убивали прежде, чем они успевали взяться за оружие. Мы отбивались как могли, попытались удержать дворец. Потом просто заперли восточное крыло. — Он перевёл взгляд на дорогу. — Но одно я могу сказать точно: это был не тот небольшой отряд, что мы недавно разбили. Там была армия. Слаженная, с чёткими задачами и кто-то их вёл. Только, судя по тому, что Вы рассказали, слова простого дозорного вряд ли кто-нибудь станет слушать.

— Да. — Эдвард отвернулся. — И большинство слуг и стражников внезапно ничего не видели. Не слышали. Не знают. Проклятие!

Кулак опустился на луку седла. Конь под ним испуганно дёрнулся и сбился с шага, но Эдвард тут же выровнял его одним движением.

— А те солдаты, что напали на Вас в лесу? Их тоже не было? — чуть помолчав спросил Кальвен.

— Отряд командира Брайна, — произнёс Эдвард чужим голосом, нарочно растягивая слова, передразнивая знакомую интонацию. — Всего лишь выполняли приказ своего командующего. Действовали строго в рамках полученных распоряжений. Прискорбное недопонимание, требующее дополнительного изучения. — Он скривил рот. — Командующий, кстати, благополучно сбежал. Пока мы отбивали дворец, бросил своих людей и растворился.

Кальвен только чуть прищурился, глядя куда-то в даль. За последними домами предместья уже начали проступать тёмные на фоне бледного неба башни дворца. Эдвард смотрел на них несколько секунд. Потом, без предупреждения потянул поводья влево, туда, где от тракта отходила утоптанная грунтовая дорожка.

— Вы не против немного прогуляться, Кальвен? — спросил он, уже сворачивая с дороги.

Стражники привычно двинулись следом, но Эдвард обернулся и коротко махнул рукой. Один из них открыл было рот, собираясь возразить, но Эдвард повторил жест:

— Оставайтесь здесь. Следите за дорогой. Я хочу немного побыть один.

За предместьем город кончился быстро. Мостовая под копытами сменилась мягкой прошлогодней листвой, черепичные крыши скрылись за деревьями, и шум улицы понемногу стих. Дорожка сузилась до тропы, петлявшей между зарослями ольхи, и вскоре впереди показалось небольшое озерцо, почти идеально круглое. Солнце ещё не успело прогреть воду, и над ней стелился низкий туман, лениво цепляясь за прибрежный ивняк.

Эдвард остановил коня у самой кромки резче, чем следовало, тот переступил с ноги на ногу и недовольно фыркнул, взрыв копытом влажную землю. Кальвен тихо осадил своего чуть позади, и Эдвард спиной почувствовал его пристальный взгляд.

У самого берега на тёмную гладь опустился жёлтый лист и, качнувшись, медленно поплыл прочь, разгоняя вокруг себя круги. Эдвард долго провожал его взглядом, перебирая в уме нужные слова, пока тот не скрылся в молочной пелене. Где-то совсем рядом донёсся негромкий всплеск, и по воде прошла лёгкая рябь, на миг смазав отражение деревьев, неба и одинокой фигуры в седле. Потом вода снова стала гладкой, и вдруг стало так тихо, что Эдвард едва не обернулся, чтобы убедиться, что Кальвен всё ещё за его спиной. Он тряхнул головой, прогоняя наваждение, и тронул коня шагом вдоль берега.

— У меня есть просьба, Кальвен, — начал он тихо. — Вы и не видели всех нападавших, но ведь точно знаете, кто стоял рядом с Вами в тот день, а кто, нет.

Кальвен коротко кивнул, поравнявшись с ним справа. Его конь ступал широкими шагами почти бесшумно, будто вовсе не касался тропы. Из камышей потянуло холодом, и Эдвард невольно поёжился под тонким плащом.

— Их нужно убрать из дворца. Думаю, Вы и сами понимаете, что это следует сделать как можно скорее. Мне Совет не позволит этого. Пока не избрали Императора, я не смогу заниматься назначениями...

В этот миг из зарослей напротив с резким треском сорвалась тень. Эдвард дёрнулся всем телом, рука метнулась к поясу раньше, чем разум успел осознать опасность. Большая птица пронеслась почти над самой водой, вспоров крылом туман, и скрылась в кроне ближайшего дерева. Эдвард шумно втянул воздух через нос, провожая её взглядом.

— Ничего, — бросил он в ответ на внимательный взгляд Кальвена, коротко передёрнув плечами. — Со слугами я что-нибудь придумаю. Но стража...

Он сжал кулаки и поводья тихо скрипнули в его руке.

— Если бы пара этих предателей... Скажем, как-нибудь неудачно напоролась на пьяную драку в местной таверне. Мало ли что случается после лишней кружки...

Кальвен нахмурился. Ветер тронул ивовые ветви, и тени дрогнули у него на лице.

— Я солдат, Ваше Высочество, а не человек тайной службы.

— Я знаю, кто Вы. Именно поэтому и прошу. - Эдвард порывисто повернулся к нему, так что конь под ним мотнул головой, звякнув сбруей. - Вы один из немногих, кому я сейчас могу смотреть в глаза, не прикидывая, с какой стороны ждать удара.

Кальвен продолжил молча смотреть вперёд, и лицо его, как всегда, оставалось почти неподвижным. Только тени от ветвей скользили по скулам, делая взгляд ещё жёстче.

— Лорд Дорнель, скорее всего, уже собирает верных людей, — продолжил Эдвард тише. — Но сейчас я здесь один. А им всем нужно показать, что я не просто недобитая жертва и что каждый шаг против меня будет иметь свою цену.

Он перевёл дыхание и, уже деловым тоном, добавил:

— Раз Вы солдат, значит, и несколько бывших сослуживцев, которым не повредит мешочек золотых у Вас найдется.

Эдвард позволил себе криво усмехнуться, но тут же снова стал серьёзным.

— Ну не Гаррета же мне просить. После всего, что было... я уже даже не уверен, что он умеет хоть что-то, кроме как красиво стоять у двери.

Кальвен так и не ответил и Эдвард отвернулся к озеру. Берег плавно уходил влево, в воде темнели отражения ольхи, местами разорванные рябью, а над дальним краем туман уже начинал редеть под всё более светлым небом. Эдвард ждал, но это молчание уже начинало раздражать.

— Я попробую, — наконец отозвался Кальвен бесцветным голосом. — Но ничего не обещаю. Вы слишком многого от меня хотите.

— А по-моему, это Вы слишком низкого о себе мнения. — Эдвард искренне улыбнулся, пожалуй впервые за всё утро.

Кальвен тоже чуть усмехнулся одним углом рта и лёгкий прищур вернулся на его лицо.

— Гаррет, кстати, будет в бешенстве из-за того, что Вы уехали без него. И что я занял место рядом с принцем. Думаю, я скоро начну находить дохлых мышей в своих сапогах.

— Скорее лишили его возможности писать подробные отчёты моей матушке. Но Вы правы. Сейчас не то время, чтобы плодить врагов. Я найду для него подходящее место, где он будет при деле.

Они ещё некоторое время ехали молча вдоль воды. Тропа, огибавшая озеро, вела неторопливо: то подходя почти к самой кромке, где из чёрной земли выползали мокрые корни, то снова отступала в редкий подлесок. Озеро то открывалось широко, то сужалось до узкой тёмной полосы между зарослями, почти теряясь за ветвями. Небо затянуло клочьями облаков, медленно тянувшихся с севера. И теперь солнце выглядывало в разрывы между ними урывками, а по земле скользили неровные тени. Эдвард опустил взгляд под ноги коню, следя, как светлая полоса ложится поперёк тропы, касается копыт, сырой травы, и почти сразу гаснет, поглощённая новой тенью.

Кальвен ехал рядом, чуть подавшись вперёд в седле, и, как всегда, по его лицу нельзя было понять наверняка, о чём тот думает. Может всё ещё перебирает в уме их разговор или просто пользуется редкой возможностью ехать без чужой суеты вокруг. Но постепенно берег начал подниматься, а деревья редеть. Эдвард не торопился, позволяя этой короткой передышке продлиться ещё немного. И только когда под копытами снова зазвучал утоптанный грунт, Эдвард выпрямился и тронул поводья чуть сильнее.

Дворцовый двор казался оживлённее, чем утром. У коновязи уже стояло несколько нерасседланных лошадей, а у бокового крыла ждала карета с откинутой подножкой и усталым кучером на козлах. Видимо, советники начали возвращаться с площади.

Эдвард как раз спешивался, когда дверца кареты открылась и на подножку ступил лорд Кассиан. Оглядев двор, тот сразу заметил их и направился навстречу, всё с той же мягкой степенностью, с которой, казалось, делал всё на свете.

— Ваше Высочество. — Он остановился в двух шагах и склонил голову. — Примите мои соболезнования. Ваш отец был... Он был человеком, которого этот двор не заслуживал. И я говорю это без всякой лести.

— Благодарю Вас, лорд Кассиан, — ровно ответил Эдвард.

Советник кивнул и повернулся к Кальвену, который уже передавал поводья конюху.

— Господин Торн. Я рад видеть Вас здесь. Всё никак не выходило сказать лично, во всей этой суматохе последних дней. Элиана... То, что Вы сделали для неё, я не нахожу слов, которые были бы достаточны. Если бы не Вы...

Кальвен лишь коротко взглянул на него и сухо кивнул:

— Рад, что всё обошлось. Ваше Высочество, если я Вам больше не нужен...

Эдвард кивнул, отпуская его, и Кальвен сразу развернулся и быстро зашагал к боковому входу, не дав Кассиану добавить ни слова. Советник проводил его удивлённым взглядом.

— Я что-то не так сказал?

Эдвард усмехнулся.

— Не обращайте внимания, лорд Кассиан. Несколько дней под открытым небом, и возвращаться под каменные своды становится вдвойне тяжелее.

По лицу советника было видно, что ответ не вполне его удовлетворил, но настаивать он не стал.

— Пройдёмте, — сказал Эдвард и, не дожидаясь его, направился к главному входу. — Я как раз хотел поговорить с Вами о господине Торне.

Стражник у дверей налёг на тяжёлую створку обеими руками, и старое дерево отозвалось глухим скрипом. Из проёма сразу дохнуло теплом. Ночи уже стали холодными, и слуги заранее закрывали окна и растапливали камины, чтобы к вечеру дворец успевал прогреться.

Эдвард переступил порог и невольно дёрнулся: на долю секунды ему снова почудился резкий, лекарственный запах девясила. Дыхание сбилось, и он замер в проёме, делая осторожный вдох. Камфора. Всего лишь камфора, которой уже успели окурить коридоры, пока он был в дороге. Эдвард медленно выдохнул, стараясь унять слишком частый стук сердца.

— Слушаю Вас, Ваше Высочество.

За спиной Кассиан торопливо зашуршал длинными полами кафтана, стараясь поспеть за ним.

— Раз уж Вы сами высоко оценили заслуги господина Торна, — начал Эдвард, широким шагом направляясь к своему кабинету, — не стану ходить вокруг да около. Командир Тэлин пал, защищая Императора, и дворец остался без главы стражи, что в нынешнее время весьма неразумно.

Советник семенил рядом, явно не ожидая такой спешки. Эдвард уже сбавил шаг, насколько мог, но лорд всё равно не поспевал. Мешочек с печатью болтался у него на поясе, и узел на нём с каждым шагом распускался всё сильнее. Лорд Кассиан, не глядя, тыкал в него пальцами, пытаясь затянуть потуже.

— Ах, Ваше Высочество... — вздохнул он с преувеличенным сожалением. — Я понимаю Вас, право слово, понимаю. Но Вы же знаете регламент...

— Знаю, — перебил Эдвард. — Именно поэтому и говорю с Вами. Совет вправе сделать временное назначение до избрания Императора. Никакого нарушения тут нет, только здравый смысл. Полагаю, Вы и сами понимаете, что лучшей кандидатуры нам сейчас просто не найти.

— Ох. — Кассиан коротко прикрыл глаза и поморщился, точно ему напомнили о больном зубе. — Да, всё это, безусловно, скверно. И господин Торн, разумеется, достойнейший воин. Но поймите меня правильно: он здесь чужой человек, Ваше Высочество. А во дворце очень не любят неожиданностей. Даже если они во благо. Найдутся те, кто будет резко против, и переубедить их...

Он развёл руками, забыв про мешочек, который так и не сумел завязать, и тяжёлая печать в то же мгновение выскользнула наружу. Кассиан охнул, неловко успев подхватить её и принялся с удвоенным усердием запихивать обратно, но мешочек словно стал ей мал, и она никак не хотела туда возвращаться.

— Недовольные, конечно, найдутся. Они всегда находятся, — согласился Эдвард, краем глаза следя за этой вознёй. — Но Ваше слово в совете весит ничуть не меньше их недовольства.

Двери кабинета были уже в нескольких шагах, и Эдвард остановился, повернувшись к нему.

— Лорд Кассиан. — Он растянул губы в улыбке, которая, как он надеялся, выглядела добродушной. — Мы ведь совсем скоро станем родственниками. Думаю, самое время учиться помогать друг другу.

Печать соскользнула с края мешочка и с глухим стуком покатилась по мраморному полу. Кассиан всплеснул руками.

— Ох, всемилостивые боги! Простите меня, Ваше Высочество, ради всего святого...

Один из стражников у дверей спешно отделился от стены и побежал следом. Печать закатилась под лавку, и он опустился на одно колено, пытаясь разглядеть её под не смолкающие оханья советника.

Эдвард так и застыл с натянутой улыбкой, от которой уже начинало сводить скулы. С нарастающей тревогой он понял, что забылся. Перед ним стоял не услужливый придворный, а человек, переживший трёх монархов и дослужившийся до своей должности совсем не случайно. Всё-таки не стоило упоминать свадьбу с Элианой так прямо.

Стражник наконец достал печать и с поклоном вернул её советнику. Кассиан разохался ещё громче, разглядывая металл со всех сторон в поисках царапин. Эдвард уже начал думать, что лорд просто уйдёт от ответа, прикрывшись этой нелепой вознёй, но тот вдруг замолчал. Пальцы его в последний раз задумчиво прошлись по тонкой резьбе, вперёд, назад. Потом он на удивление ловко сунул печать куда-то в складки одежды и поднял взгляд на Эдварда. Несколько секунд он внимательно изучал его лицо, будто нашёл там какую-то загадку, а затем порывисто шагнул ближе.

— Знаете, Ваше Высочество, — произнёс он вполголоса, покосившись на стражников у дверей, — я всё же скажу Вам это лично. Ваша речь на площади... я разделяю всё это. Вернее, то, что Вы сказали. О торговле, о людях, о реформах Его Величества, да будет его место среди Великих Богов. — Он на миг прикрыл глаза и сокрушённо покачал головой. — И скажу Вам прямо: я...

Он запнулся, бросив быстрый взгляд за плечо Эдварда.

— Словом, — произнёс он уже прежним, громким голосом, — я рад. Право слово, очень рад.

— Значит, мы договорились? — неуверенно переспросил Эдвард, сбитый с толку этой внезапной переменой.

— Разумеется. — Лорд быстро улыбнулся и ещё раз бросил короткий взгляд ему за плечо. — Но не стану Вас дольше задерживать. День был тяжёлым. Ещё раз примите мои соболезнования.

Советник торопливо поклонился и засеменил прочь, быстро скрывшись за поворотом. Злополучный мешочек так и остался лежать на отполированном мраморе. Эдвард в лёгком недоумении слушал, как стихает в коридоре шорох тяжёлой парчи. Он всегда считал, что умеет находить общий язык с придворными, но, видимо, не с такими людьми, как лорд Кассиан.

Обернувшись посмотреть, что так насторожило старика, Эдвард наткнулся на насмешливый взгляд серых глаз и невольно воскликнул:

— Арни!

Тот стоял у дальнего окна, опершись бедром о подоконник, и беззвучно выбивал пальцами какой-то сбивчивый ритм по камню. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь стекло, серебрили мягкий ворс его чёрного кафтана. Воротник расстегнулся и небрежно съехал набок, словно даже траурная одежда не способна была долго удерживать на его плечах свою чопорность. Только лицо на фоне светлого окна казалось слишком бледным.

— Я рассчитывал прийти пораньше и избежать очереди, — расплылся он в широкой улыбке, не переставая выстукивать свой неровный ритм. — Но, судя по всему, к тебе на приём её надо занимать ещё с вечера.

— Зачем ты встал? — Эдвард даже не улыбнулся в ответ. — Я бы сам к тебе зашёл...

Зашёл, как же. За два дня после битвы за дворец он так и не нашёл времени навестить Арни. Эдвард и сам не понял, как это вышло: имя друга всё время всплывало в голове и тут же тонуло в следующем неотложном деле. И теперь, под этим пристальным взглядом, стало особенно неловко.

— Так ты и правда не заметил? — в том же шутливом тоне продолжил Арни, оттолкнувшись от окна и театрально разведя руками. — Я весь путь шёл за тобой, от городских ворот до самого храма. Но, видимо, без официальной записи к тебе теперь и вправду не пробиться. В следующий раз принесу бумагу с печатью.

Улыбка на миг застыла у него на лице, а потом медленно поблёкла. Глаза испуганно блестнули, и он поспешно опустил голову, пряча их под растрепанной челкой.

— Это... Прости. Глупо вышло. Я понимаю, каково тебе сейчас, поэтому и не лез первым. Ждал, пока... - Он замолчал, качнувшись с пятки на носок, и принялся мять пальцы за спиной.

Эдвард толкнул дверь кабинета и кинул страже:

— Пусть принесут мне вина и чего-нибудь поесть. — Он кивнул Арни, пропуская его внутрь.

После прохладного коридора комната показалась душной. В углу догорал камин, пламя в нём уже погасло, только угли мягко мигали оранжевыми огоньками. На столе высилась груда нераспечатанных писем. Эдвард скользнул по ним взглядом и тут же отвернулся, большинство были адресованы ещё его отцу, и думать о них не хотелось.

Арни с размаху плюхнулся на большой диван у окна, подхватил одну из подушек и принялся подбрасывать её на ладони.

— Знаешь, я тоже проголодался. Может, попросить что-то более существенное, чем перекус? — Арни похлопал рядом с собой по дивану, и Эдвард послушно сел рядом.

— Скоро подадут обед, — немного отстранённо ответил он, глядя на угли в камине.

Повисла неловкая пауза. Все слова, которые казались нужными все эти дни, куда-то исчезли, стоило им остаться наедине. Признаться, Эдвард даже не помнил, когда с ними такое случалось в последний раз. Арни никогда не отличался молчаливостью, и разговор всегда строился сам собой. Он шутил или без устали рассказывал истории о своих приключениях, наполовину выдуманные, но от этого не менее забавные. Но сейчас, видимо боясь обидеть неуместным весельем в такой день, он просто играл с подушкой, а Эдвард не знал даже, с чего начать. За эти дни столько всего произошло, но и обсуждать это совсем не хотелось.

Где-то совсем рядом, под карнизом, тонко чирикала птица. Некоторое время он просто вслушивался в эту торопливую трель, пытаясь понять, что именно в этом простом звуке так привлекало его внимание. Осознание отозвалось в груди почти забытым тёплом, и Эдвард про себя улыбнулся.

— Птицы начали возвращаться... — невпопад озвучил он свои мысли. — Ну так, как твоя рана?

Арни замер с силой смяв угол подушки.

— Нормал... — Он коротко прокашлялся. — Да нормально всё.

— Что они там столько возятся? - Эдвард уже повернул было голову к двери, собираясь окликнуть слуг, но Арни вдруг заговорил снова, совсем тихо, с явным усилием выталкивая из себя слова.

— На самом деле... никакой раны не было.

Он резко отбросил подушку в сторону и зарылся обеими руками в волосы, глухо зарычав.

— Я просто свалился с лошади. — Голос из-за ладоней звучал совершенно убито. — Просто не удержался, отбил себе все бока и лежал в кустах, пока вы там... пока всё это происходило...

Эдвард удивлённо смотрел на него, не совсем понимая, к чему он ведёт. Арни убрал руки и поднял на него виноватый взгляд.

— Мне так стыдно, Эдвард. Я обещал быть рядом. Обещал помогать и защищать... А сам навернулся с лошади ещё до начала битвы. Представляю, что ты обо мне после этого думаешь.

— Арни, это не так, — сбивчиво начал Эдвард, не сразу находя слова. — Ну, случилось... со всеми бывает. Главное, что ты в порядке.

Арни резко выпрямился и почти выкрикнул:

— Случилось, потому что я недостаточно силён. Но я обещаю, что исправлю это. Буду тренироваться вдвое больше, втрое. Вот увидишь, я стану тем, кто будет тебе опорой.

— Арни, не нужно... — Эдвард положил руку ему на плечо. — Ты и так много делаешь...

— Нужно. — Тот мотнул головой, будто отгоняя лишние мысли. — Это непростительная слабость, я понимаю...

Договорить ему не дала резко распахнувшаяся дверь кабинета. Эдвард аж подпрыгнул от неожиданности.

— Ваше Высочество, я пытался объяснить, но он уже...

Почти весь проём сразу загородила широкоплечая фигура вождя. Из-за его плеча только растерянно выглядывала голова перепуганного стражника.

— Мои люди ждут, — пробасил вождь, без всяких предисловий шагнув внутрь. — Я тоже ждал. Долго. Больше нельзя. У нас был договор.

— Что это такое?! — выкрикнул Арни, вскакивая с дивана. — Ты как себя ведёшь? Сюда нельзя просто взять и ввалиться без позволения!

Вождь медленно повернул к нему голову и окинул удивлённым взглядом, будто только сейчас заметил.

— Почему? Я не к незамужней деве в шатёр зашёл. Я пришёл к вашему предводителю. Дела решать.

— Тут не ваши дикие горы!

— Арни. — Эдвард тоже поднялся и мягко удержал его за предплечье. — Всё нормально. Нам и правда нужно с ним поговорить.

Арни резко повернулся к нему. На лице его так явно проступила обида, что на миг оно стало совсем детским.

— Но мы ведь тоже разговаривали...

Вождь тем временем уже потерял к ним всякий интерес. Он неспешно прошёл вдоль стены, где висело оружие, и остановился перед старым двуручником, чуть склонив голову набок.

Эдвард, краем глаза продолжая следить за ним, вздохнул.

— Арни, подожди здесь. Я решу вопросы, и мы продолжим.

Тот смотрел на него ещё секунду, будто ожидая, что Эдвард скажет что-то ещё. После чего чуть дёрнул плечом, высвобождая руку из его пальцев.

— Конечно. — Голос его стал ровным и почти безразличным. — Ты занят. У тебя опять дела. Я понимаю.

Эдвард не успел добавить ни слова, как он вылетел из кабинета мимо растерянного стражника, всё ещё застывшего в дверях. Эдвард тяжело вздохнул и махнул тому рукой, отпуская.

Вождь уже в своей беспардонной манере снял со стены мечь и теперь крутил его в руке, разглядывая богато украшенную рукоять. Тёмно-красные камни покрывали её так плотно, что золото между ними едва проглядывало. Большой палец медленно прошёлся по краю гарды, нащупал один из них и замер.

— Зачем это? — покосился он на подошедшего Эдварда через плечо. — Мешает же.

— Это парадное оружие. — Эдвард невольно улыбнулся. — Им не сражаются.

Вождь чуть качнул мечь в руке, проверяя.

— Оружие, которым не сражаются, — повторил он неторопливо. — Это как лошадь, которая не бегает. А ещё говорят, что это мы странные.

Одним резким движением он вогнал клинок обратно в ножны и вернул на стену.

— Ну, парадные лошади тоже бывают... — начал было Эдвард.

Вождь повернулся к нему, высоко подняв брови, и Эдвард, не выдержав, рассмеялся.

— Впрочем, похоже, я сейчас выставляю Империю не в лучшем свете. Так что обсудим это как-нибудь в другой раз.

Слуги наконец явились с подносами. По их лицам было видно, что подходить к гостю им не хочется, но и показать это они боятся не меньше. Они быстро поставили на стол вино, хлеб и холодное мясо, старательно не глядя в его сторону, и с такой же поспешностью удалились.

Эдвард жестом пригласил вождя к столу. Тот подошёл, но садиться не стал. С явной осторожностью он взял в свою широкую ладонь тонкий стеклянный бокал. Поднёс к лицу, понюхал и тут же поморщился. Эдвард, привалившись бедром к краю стола, наблюдал за ним с всё более неприкрытым любопытством.

— Вино плохое?

— Кислые ягоды. — Вождь поставил бокал обратно. — Никогда не понимал, зачем вы это пьёте. Напиток должен быть сладким.

— Почему это?

— Горькое — отрава. Кислое — испорчено. Сладкое — то, что нужно. Так устроено всё. Это даже дети знают.

Эдвард опустил взгляд в собственный бокал, медленно покачал его в пальцах и усмехнулся.

— В моём дворце обычно чем слаще, тем гнилее.

Вождь поднял брови, а потом от души рассмеялся.

— Ты куда лучше говоришь на нашем языке, чем в прошлый раз, — заметил Эдвард.

— Долго не говорил. Вспоминаю. — Вождь пожал плечами. — Меня учили в детстве. Как и другим языкам наших врагов.

Эдвард невесело усмехнулся. За этой простой беседой и впрямь легко было на минуту забыть, кем они приходятся друг другу. В вожде было что-то обезоруживающее, то ли эта его прямота, то ли полное отсутствие придворной осторожности. Эдвард покрутил в пальцах бокал и снова поставил его на стол, так и не отпив. Упоминание отравы слишком некстати отозвалось в памяти, и пить сразу расхотелось.

— Но сейчас мы всё-таки друзья? Я очень благодарен тебе за помощь. Если бы вы не пришли, всё могло закончиться совсем иначе.

Вождь стоял напротив, сложив руки на груди, и так же прямо, без всякого смущения, смотрел на него в ответ. После битвы он успел сменить доспех на более простую одежду, и теперь открыта была уже не только рука, но и почти половина торса. Часть татуировки, прежде скрытая ремнями, уходила дальше по коже тёмными, ветвящимися линиями. А шрам в её середине оказался глубже, чем Эдварду помнилось с первого взгляда: неровная полоса спускалась почти до середины груди.

— Только сейчас понял, что так и не узнал твоего имени. Даже неловко как-то.

Эдвард поймал себя на том, что, вопреки собственным словам, снова улыбается. С ним всё выходило как-то проще, чем в дворцовых разговорах, туго обтянутых вежливостью, словно мебель чехлами.

— Ты сам можешь назвать меня, — просто ответил вождь.

Похоже, в кабинете он уже успел осмотреть всё, что могло его заинтересовать, и теперь смотрел только на Эдварда.

— Это тоже одна из тех истин, которые у вас знают даже дети?

— У вас именам придают слишком много веса. У нас не так. Имя не делает человека. Человек делает имя.

Эдвард чуть склонил голову набок, давая понять, что ждёт объяснения. Вождь ненадолго замолчал, подбирая слова. Между бровей у него залегла короткая складка, но позы он не поменял. Эдвард отметил про себя, что тот вообще двигался мало и только по необходимости. Никакой суеты, лишних жестов, только точные, скупые движения. При дворе такую неподвижность годами вбивали в тело как часть хороших манер, например, руки полагалось держать за спиной, чтобы не утомлять собеседника излишней жестикуляцией. Но у вождя она была совсем другой, не выученной, а врождённой.

— Один подойдёт к реке и назовёт её быстрой, — начал он, старательно выговаривая слова. — Другой придёт ночью и скажет, что она чёрная. Третий сорвётся на берегу и решит, что она страшная. Но река от этого не потечёт в другую сторону. Она останется рекой.

— Значит, у вас принято несколько имён? — предположил Эдвард, стараясь разобраться в этой неожиданной логике.

Вождь кивнул.

— Враг назовёт одним. Друг — другим. Тот, кто любит, третьим.

— И как же тебя называют такие, как я? — Эдвард снова улыбнулся.

Вождь задумался лишь на секунду. Потом по лицу его медленно разошлась улыбка, неожиданно широкая и с каким-то почти мальчишеским лукавством.

— Дракхар.

— Чувствую в этом какой-то подвох, — негромко хохотнул Эдвард.

— Под-вох? — по слогам повторил вождь, явно незнакомое слово.

— Ну да ладно. Вот уж не думал, что доживу до дня, когда предводитель племён будет учить меня философии.

— А я не думал, что увижу, как предводитель Империи сам ведёт своё войско и сражается в первых рядах, — без малейшей заминки отозвался Дракхар.

Несколько секунд они молчали, глядя друг другу в глаза. За окном хлопнула ставня, и в камине тихо осыпались угли, на миг выбросив тонкий язычок огня.

— Итак. Что я должен тебе за помощь? — Эдвард обошёл стол и устало опустился в кресло, несколько часов пешего хода всё-таки давали о себе знать.

Вождь остался на месте. На фоне полированного дерева, золота и тяжёлых портьер он выглядел ещё более чужим.

— Мы уже договорились, — сказал Дракхар. — Моим людям нужен дом.

Эдвард усмехнулся одними губами. В памяти сразу всплыли слова лорда Дорнеля, значит, старик был прав.

— То есть вам нужны земли, — сказал Эдвард вслух.

— Мой народ потерял свои. Мы ушли в горы. Но горы чужие. Там есть свои хозяева, и мы им не нужны. Моему народу нужно место. Прийти и остаться. Не скитаться.

Эдвард тихо выдохнул себе под нос:

— Совет от меня камня на камне не оставит.

Но вождь услышал и тут же грозно нахмурил брови.

— Не беспокойся, — быстро добавил Эдвард, подняв руку. — Я дал слово и сдержу его.

Он откинулся на спинку кресла, и дерево тихо скрипнуло под его весом.

— Выделю вам незанятые земли в провинции. Там места достаточно. И споров, по крайней мере сначала, будет меньше.

Дракхар коротко кивнул, просто принимая сказанное. Ни удивления, ни благодарственной торжественности не последовало.

— Я вернусь в горы. Привезу женщин и детей.

— Хорошо.

Эдвард потянулся к тарелке с закусками, но на полпути остановился и снова поднял на него глаза. Дракхар за это время даже не сменил позы. Только бирюзовые бусины у него на шее едва заметно качнулись, когда он чуть повёл плечом.

— Твой путь пройдёт тем же путём, каким мы шли сюда?

— Тем же.

— Тогда у меня к тебе просьба.

Эдвард быстро поднялся, подошёл к заваленному бумагами письменному столу и вынул из ящика запечатанный конверт.

— Передай это письмо лорду Дорнелю. Его замок стоит на границе.

Вождь посмотрел на протянутый конверт и громко рассмеялся:

— Хоть я и друг, но я не гонец.

— А это не приказ, а просьба друга, — улыбнулся Эдвард.

— Ты доверяешь мне свои письма? — так же весело продолжил Дракхар.

— Больше, чем своим настоящим гонцам.