пятая глава
Роза.
Я повернула голову влево. Мне показалось? Или там кто-то был? Тень в полумраке коридора — то ли человек, то ли игра света, то ли моё разыгравшееся воображение. Я прищурилась, вглядываясь в темноту, но так и не поняла. Видимо, показалось.
— Отпустите... — прохрипел чернявый. Голос сел, в горле булькало, будто он пытался говорить сквозь воду. Жалкий. Мерзкий. Никчёмный.
Я перевела взгляд на него. Сжала пальцы ещё крепче — просто чтобы он понял, кто здесь задаёт вопросы.
— Спрашиваю последний раз: что ты молол тем упыркам?
— Мы... мы просто обсуждали подарок именинника.
— Врать вздумал?! — я надавила на правое яйцо, и он застонал: глухо, со всхлипом, как побитая собака. — Я своими глазами видела, как ты тыкал в меня пальцем, а потом ржал!
— Ладно, ладно... говорил. Прости, прости... те.
— Что говорил?!
Он замялся. Закрыл глаза. Дыхание стало мелким, рваным.
— Отвечай! — я крикнула, сжав ещё крепче.
— Да что трахал вас! — выкрикнул он. И в этом крике прозвучала не злость. А отчаянная, почти детская обида — на весь мир, на себя, который свернул куда-то не туда. На секунду — всего на одну короткую секунду — мне стало его жаль.
Я опешила. Отпустила мгновенно — словно пальцы коснулись не ткани брюк, а раскалённого масла, кипящего на плите. Отшагнула, едва не споткнувшись о собственные ноги. Но не ушла. Сначала со всей силы влепила звонкую, хлёсткую пощёчину — ладонь обожгло, а эхо удара разнеслось по коридору, отражаясь от стен. Его голова мотнулась в сторону, и в глазах мелькнуло что-то — страх, обида, ненависть? Не разобрала. Да и не хотела.
— Ты ещё покричи на меня! — прошипела я, чувствуя, как внутри закипает злость, горячая, обжигающая, почти приятная после того ледяного ужаса, который я пережила минуту назад. Пальцы горели, дыхание участилось. — Ещё раз узнаю, что кому-то рассказал, я убью тебя!
Я осмотрела его с ног до головы — растрёпанный, бледный, весь трясётся, как осиновый лист на ветру. Ничего примечательного. Ничего такого, ради чего стоило бы терять время. Ничего, ради чего я вообще сюда пришла.
— Запомни, — я наклонилась вперёд, почти касаясь губами его уха, — у нас ничего не было, и мы не знакомы. Понял?!
— Понял, — выдавил он, вжимая голову в плечи.
Я улыбнулась. Холодно, одними губами. Развернулась и пошла прочь, не оборачиваясь. Каблуки цокали по мраморному полу, отбивая нервный ритм, который говорил: «Уходи. Не оглядывайся. Это того не стоит». Где-то в груди всё ещё пульсировала злость, но шаги становились ровнее, спокойнее. Каждый шаг уводил меня от этого ничтожества, от этого вечера, от этого фарса, который, казалось, никогда не закончится. Но он закончится. Я сделаю так, чтобы он закончился. Так, как нужно мне. А не им.
А он остался сидеть на полу. Съёжившийся, жалкий, раздавленный. Врач ему не помешает. И, может быть, новая работа. Но это уже не мои проблемы. Не моя забота.
— Мила! — голос Аби прорезал шум зала, как нож сквозь масло. Он покрутил головой, высматривая меня среди гостей, как иголку в золотом стоге сена. Лёгкий, элегантный, в своём безупречном смокинге, он выглядел так, будто вышел с обложки журнала.
— Я здесь! — махнула я ему рукой, чувствуя, как браслеты на запястье мелодично звякнули в ответ. Мой голос уже был спокойным, лицо — приветливым. Как будто ничего не случилось. Как будто минуту назад я не держала чужие яйца в кулаке.
— Наконец-то нашёл тебя, — он подошёл ближе, поправил складку на моём платье — плавно, почтительно, как и подобает рядом с женщиной, которая привыкла, чтобы всё лежало идеально. — Весь ресторан обежал. Уже думал, украли.
— О Аллах, — я улыбнулась, заправляя прядь за ухо, поправляя серьгу, которая чуть сбилась в этой потасовке. — Я просто в уборной была. Там, между прочим, зеркала такие, что можно на час зависнуть.
— Ну и отлично, — он осмотрел меня с ног до головы, одобрительно кивнул, и его лицо озарилось той самой улыбкой, которая появляется, когда всё сделано правильно. Когда всё на своих местах. Когда всё идёт по плану.
— Пошли, тебя ждут.
Я кивнула, и мы двинулись обратно в зал — туда, где сверкали люстры, где воздух был густым от дорогих духов и женских улыбок. Ногти всё ещё ныли, пульсировали глухой болью, но я заставила себя выбросить это из головы. Расправила плечи, вскинула подбородок — и шагнула в свет, как ни в чём не бывало.
— Ты где была? — Камилла склонилась ко мне, едва шевеля губами, и сделала крошечный глоток вина, не пролив ни капли.
— В уборной, — я присела рядом с ней, аккуратно укладывая подол платья, чтобы не помялось. Шёлк струился сквозь пальцы, холодный, успокаивающий. — Носик пудрила.
Пальцы сами потянулись к бокалу, но Камилла, не глядя, придержала мою руку — уверенно, по-сестрински. Я скривилась, но спорить не стала. Успеется.
— Сколько нам ещё здесь торчать?
— Час. Минимум.
— О боги, — я выдохнула, прикрывая веки, — это будет вечность.
А когда открыла глаза — взгляд сам собой скользнул по залу. По лицам, по бриллиантам, по золоту, по теням у колонн.
И наткнулся на него.
Сын дяди Германа. Стоял у стены, бокал в руке, и смотрел прямо на меня. Не отводил взгляд. Не прятал усмешку. Просто смотрел — долго, тяжело, так, будто хотел что-то прочесть на моём лице.
Потом отвернулся. Резко, будто обжёгся. Будто я застала его за чем-то постыдным.
Я медленно улыбнулась. Взяла свой бокал — на этот раз Камилла не остановила — и поднесла к губам.
— Интересно, — сказала я, не глядя на сестру.
Она не ответила. Только усмехнулась в свой бокал. И мы продолжили сидеть — две дамы в золоте и шёлке, под прицелом десятков глаз, под музыку, под свет, под шёпот, под этот бесконечный, прекрасный, опасный праздник.
Я снова сделала глоток — вино скользнуло по горлу, оставляя терпкое послевкусие, — и поправила бурку на плечах, устраиваясь поудобнее. Теперь можно наблюдать.
Вот столик у стены, слева. Дама в изумрудном платье обильно поглощала содержимое своего бокала — осушила один, потянулась ко второму, даже не передохнув. А мужчина с усталым лицом, сидел поодаль, у окна, и загадочно смотрел в стену, размахивая рукой, будто дирижировал невидимым оркестром. Или объяснял что-то важное пустоте. Я вздохнула и перевела взгляд на правую сторону зала.
Дядя Герман, раскрасневшийся и оживлённый, что-то увлечённо рассказывал моему отцу. Одна его рука покоилась на талии девушки, которая томно вздыхала и делала вид, что ей безумно интересно. Вторая — рассекала воздух, выписывая замысловатые узоры, словно художник, создающий шедевр на невидимом холсте. Отец слушал с каменным лицом, только иногда кивал — коротко, едва заметно. Ему было скучно. Мне — тоже.
Ничего интересного. Ни скандалов, ни страсти, ни хотя бы искры. Только чинные разговоры, фальшивые улыбки и этот вечный звон бокалов.
Амина, сидящая на своём высоком стульчике, второй раз за вечер швырнула хрустальный бокал на пол. Осколки разлетелись с мелодичным звоном, и официанты торопливо бросились убирать, кланяясь маме, которая только устало махнула рукой.
Я улыбнулась. Вот это — интересно. Маленькая бунтарка в этом королевстве фальши. Моя любимица.
Потом скользнула взглядом к выходам в коридоры. Их было четыре: один — парадный, под хрустальными люстрами, остальные — запасные, скрытые от любопытных глаз. И именно к запасным, крадучись, почти бегом, направлялся Ильдар. За ним, будто тени, следовали трое парней в чёрном — одинаковые пиджаки, одинаковые лица, одинаково наглые. Словно вышли из дешёвого детектива. Или из плохой комедии, где злодеи сами не знают, зачем пришли.
Я жестом руки подозвала Аби. Он наклонился ко мне, внимательный, как охотничий пёс, почуявший дичь.
— Иди, последи.
Аби кивнул. Коротко, незаметно для посторонних глаз. Поправил смокинг — небрежно, по-хозяйски, — ровным, размеренным шагом направился за ними. Ни тени спешки, ни взгляда в сторону. Просто человек, который идёт по своим делам в своём доме.
А я осталась ждать. Чуть склонив голову, чувствовала, как по венам разливается то самое, знакомое с детства — сладкое, щекочущее нервы ощущение. Я — главная интриганка этого вечера. Кукловод, который только что дёрнул за нужную нить.
И теперь оставалось только наблюдать, куда это приведёт.
Аби проскользнул в коридор — аккуратно, незаметно, как тень, крадущаяся по стене. Шаги заглушала толстая ковровая дорожка, дыхание он затаил. Шёл на звук, держась в полумраке, не выдавая себя.
На повороте решил не входить — только заглянуть. Осторожно, краем глаза, чтобы самому остаться незаметным.
Люди Ильдара шарили по стенам, как ищейки, потерявшие след. Один шарил по плинтусам, другой заглядывал за тяжёлые портьеры, третий бесцельно топтался в центре коридора, не зная, куда сунуться.
— Я тебя найду, сука, — Ильдар шагал с угла в угол, уперев руки в бока. Голос — злой, хриплый, срывающийся на фальцет. — Выходи сам, Тимур!
Тишина в ответ.
Тимур. Аби нахмурился, запоминая имя. Кто такой Тимур? Откуда Ильдар его знает? И почему так хочет найти? Ладно. Потом разберётся.
Аби чуть прислонился к стене, сливаясь с ней. Парень с лысиной, блестящей при тусклом свете, принялся открывать шкафы — один за другим, не пропуская ни одного. Брюнет опустился на корточки и принялся поднимать ковры, заглядывая под каждый угол.
— Ильдар, — третий из них, высокий, с цепкими глазами, поднял голову и кивнул куда-то в сторону главного зала. — Пошли. Заметили твою пропажу. Нас уже ищут.
Ильдар замер. Секунду стоял, сжимая и разжимая кулаки. Потом резко обернулся и крикнул в пустоту коридора:
— Берегись.
И пошёл вперёд, широким, злым шагом. Пацаны — за ним. Тени, растворившиеся в полумраке.
Аби начал медленно отступать назад, не сводя глаз с того места, где только что стояли эти четверо. Потом развернулся и быстро, но бесшумно забежал за первый угол. Прижался спиной к стене, выдохнул. Тишина. Ушли. Машаллах.
А потом из того же коридора вышел парень. Шатен, широкоплечий — под кожанкой угадывалась крепкая фигура. Поправил её на плечах — уверенно, спокойно, словно не прятался только что, а вышел прогуляться. Осмотрелся по сторонам — цепко, быстро, всё подмечая — и пошёл туда же, где скрылась компания Ильдара. Но на полпути свернул в другую сторону.
Аби проводил его взглядом. Тот свернул за угол — шаг, другой, и растворился в полумраке, даже не обернувшись. Аби стоял, прижавшись спиной к стене, и чувствовал, как сердце колотится где-то у горла — глухо, сбивчиво, тревожно.
Он провёл рукой по волосам, взъерошил их, выдохнул. Что-то здесь было не так. Что-то не вписывалось в этот вечер, в эти стены, в этот фальшивый блеск и хрустальный звон. Ильдар кого-то ищет. А этот — прячется. И уходит в другую сторону. Но зачем? Почему здесь?
Вопросы, на которые у Аби не было ответов. Он только натянул на лицо маску спокойствия — ту самую, что носил годами, — поправил смокинг, одёрнул лацканы. Глубоко вздохнул. И ровным, размеренным шагом направился обратно в зал. К Миле. Докладывать. Рассказывать всё, что видел. Ждать её вопросов — и её решений.
Потому что, он был её глазами и ушами.
Я сложила ногу на ногу, чувствуя, как шёлк платья скользит по коже, и расправила плечи. Меня распирало от любопытства — что же там, в тех тёмных коридорах, случилось такого, что сам Ильдар, сорвался с места и погнался за кем-то, позабыв о приличиях? Потом я увидела, как он входит обратно в зал — напряжённый, злой. А Аби так и не появилась. Где его носит?
В зале заиграла новая мелодия — тягучая, сладкая, приглашающая в вечерний вальс. Пары закружились: мужчины, галантно предлагая руку дамам. Дивы томно опуская ресницы, сдавались этому ритму, этому обещанию вечера. Я крутила в пальцах свой бокал, наблюдая за стеклянной каруселью, и вдруг поймала себя на мысли, что сама мечтаю о принце на белом коне. Чтобы забрал моё сердце, спрятал в надёжное место, закопал глубоко, унёс с собой на край света. Никому не отдал. И сам не опустил.
Вино плескалось по стенкам бокала — легко, беззаботно, почти насмешливо. А на душе почему-то стало грустно. От этой музыки, от этих танцующих пар, от этого вечера, который казался таким праздничным, а на деле лишь подчёркивал, как бывает одиноко, когда ты со всеми, но не с тем. И не с тем, кто нужен.
Но грусть как рукой сняло, когда ко мне подошёл Ильдар.
Он возник передо мной, из ниоткуда — расправивший плечи, с гордой осанкой, поправив непослушную чёлку, которая вечно норовит упасть на глаза. Весь такой идеальный, холёный, пахнущий дорогим парфюмом и уверенностью. Словно знает, что от него не отказываются. Словно привык, что ему всегда говорят «да».
— Мадам, — он протянул руку — плавно, галантно, как учили в лучших школах. — Позволите мне станцевать с вами?
Я смерила его взглядом. Неторопливо, с головы до ног, давая понять, что он здесь не у себя в участке, а в моём мире. Сделала маленький, изящный глоток вина — медленно, чувствуя, как терпкая жидкость обжигает губы, — и ответила, чеканя каждое слово:
— Не позволяю.
Он замер. Растерялся. Открыл рот, собираясь что-то сказать, потом закрыл. Ожидал другого — это было видно по тому, как дёрнулся его кадык, как на секунду застыли глаза. Привык, что перед ним расступаются, а тут... тут не расступились.
— Милена, — Камилла аккуратно, но настойчиво толкнула меня локтём в ребро. — Один танец. Не позорь фамилию.
Я повернулась к Камилле — она плавно кивнула. Сука. Так и знала, что она на стороне тех, кто решает за меня, что мне делать.
Поставила бокал на стол. С глухим, тяжёлым стуком, который, кажется, услышали даже за соседними столиками. Пара капель вина выплеснулась через край и алыми брызгами разлетелась по белоснежной скатерти — оставила крошечные, кровавые следы. Как предупреждение. Как немое напоминание: я здесь не для того, чтобы угождать и поддакивать. Я здесь для статуса.
— Хорошо, — процедила я сквозь зубы, вкладывая в это слово всё своё нежелание.
И, не дожидаясь его реакции, вложила свою ладонь в его протянутую руку. Его пальцы сжались — чуть крепче, чем следовало. Мои остались холодными, как лёд. Потому что этот танец будет не о любви. Не о страсти. Он будет о том, кто сильнее. Кто умнее. Кто выйдет победителем из этой партии, которую никто не объявлял, но которая уже началась.
Мы вошли в танец. Он танцевал строго по правилам вальса — раз-два-три, раз-два-три, как заведённая шарманка. Ничего лишнего, ни одного свободного движения. Я пыталась добавить что-то своё — чуть задержаться в повороте, чуть отклониться назад, бросить вызов этой механической правильности. Но он, скотина, не давал. Его рука на талии стальным обручем возвращала меня в нужный ритм, и от этой идеальности, от этого бездушного следования правилам меня мутило. Будто я танцевала не с живым мужчиной, а с восковой фигурой, которую завели на один вальс и забыли выключить.
— Я вижу, вы оценили мой подарок? — он опустил взгляд на ткань платья, задержавшись на вырезе дольше, чем подобало. Его глаза скользнули по линии ключиц, по тому, как ткань облегает грудь, и я почувствовала этот взгляд кожей, даже сквозь шёлк.
— Однако у вас есть вкус, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Значит, я угадал с цветом?
Я молчала. Не потому, что нечего было сказать, а потому что хотела закончить этот фарс как можно быстрее. Каждая секунда в его обществе казалась лишней, каждое слово — фальшивым. Он не заметил моего молчания. Или сделал вид. Шагнул ближе, и его голос стал тише, почти интимным, будто мы были не в центре переполненного зала, а где-то в укромном уголке, где никто не слышит.
— Я говорил, что у вас невероятные глаза? — произнёс он ровным, отстранённым голосом.
Добавлял комплименты, но ни разу не взглянул мне в лицо. Даже не повернул головы. Смотрел куда-то поверх моего плеча, в пустоту, в зал, в своё отражение в начищенных до блеска туфлях — куда угодно, только не на меня. Комплимент, брошенный в никуда. Слова, которые не стоят даже той секунды, что я трачу на этот танец.
Я промолчала, снова. Только усмехнулась уголками губ. Невероятные глаза, значит. Если они такие невероятные, может, стоит в них хоть раз посмотреть? Но нет. Ильдар продолжал вести меня по кругу, раз-два-три, раз-два-три, и я чувствовала, как внутри закипает глухое, тягучее раздражение.
Танцевать с человеком, который не видит тебя — хуже, чем танцевать одной. По крайней мере, одной хотя бы не противно.
Его руки опустились чуть ниже — скользнули с талии туда, где уже начинается бедро. Там, где заканчиваются правила приличий. Я даже не думала. Ладонь сама собой взлетела и хлёстко, звонко припечатала по его наглым пальцам.
— Не забывайте, с кем танцуете, — произнесла я, растягивая слова, и улыбнулась той самой улыбкой, от которой у мужчин подкашиваются колени, а потом они долго не могут уснуть.
Он впервые за весь вечер посмотрел мне в глаза. Не сквозь, не поверх, не в сторону — именно в глаза. Тёмные, насмешливые, с искрой, которая мне совсем не понравилась. Или понравилась. Я ещё не решила.
— Je m'excuse pour mon impolitesse, — перешёл он на французский, и его голос приобрёл ту самую бархатную хрипоту, от которой у любого меломана подкосились бы колени. Губы изогнулись в той же дьявольской усмешке. — Приношу свои извинения за грубость.
А потом он повёл меня в повороте. Не по правилам вальса, нет — по каким-то своим, только ему известным законам. Резко, неожиданно, и я, не успев опомниться, уже летела в его руках, как пушинка. Моя юбка взметнулась, открывая щиколотки, волосы рассыпались по плечам, и я на секунду забыла, кто я, где я и с кем. Только музыка, только его руки, только этот бешеный, неправильный поворот, который заставил моё сердце пропустить удар.
Он поймал меня — вовремя, красиво, на одном дыхании. Прижал к себе чуть крепче, чем следовало, и я почувствовала, как его пальцы снова впиваются в мою талию. Но теперь я не стала бить по ним. Только посмотрела на него снизу вверх, прикусив губу, и прошептала:
— Ильдар, вы рискуете.
— Я знаю.
— Тогда следуйте этикету, — я сделала ещё одно плавное движение в повороте, стараясь сохранить достоинство, пока его руки нагло нарушали границы. — Не забывайте, с кем танцуете.
Он перехватил меня. Резко, но мягко — так, что я не успела испугаться. В следующее мгновение я уже стояла к нему спиной, его ладонь лежала на моём животе, а губы почти касались моего уха.
— С самой красивой женщиной в этом зале, — прошептал он, и его дыхание обожгло кожу. — Я помню. И не смею забывать.
— А если я скажу, что красивая не значит доступная? — я чуть повернула голову, и наши лица оказались в опасной близости.
— Тогда я скажу, что доступная — не значит легкомысленная, — ответил он, и в его глазах зажглась та самая искра, которую я заметила ещё в начале танца. — А вы, Милена, совсем не легкомысленная.
— Вы слишком много обо мне знаете, — я улыбнулась, не отводя взгляда.
— Недостаточно, — поправил он. — Пока недостаточно.
Мы двигались дальше. Его рука лежала на моей талии — твёрдо, но без той наглости, что была в начале. Я чувствовала, как его пальцы слегка постукивают в такт музыке, как он ведёт меня по кругу, чуть приподнимая, заставляя юбку взлетать и опадать.
— Знайте, вы очень хорошо танцуете, — сказал он, чуть наклоняясь ко мне, и в его голосе не было лести. Только констатация факта.
Я выгнула спину в повороте, волосы скользнули по его плечу, и я успела заметить, как он задержал дыхание.
— А вы хореограф? — я подняла голову, глядя ему прямо в глаза. Взяла паузу — музыка затихла на мгновение, и я продолжила: — Чтобы меня оценивать.
Он рассмеялся. Громко, свободно, запрокинув голову. В его смехе не было насмешки — только удивление и восхищение.
— Как тебе угодно, — ответил он, и его пальцы чуть крепче сжали мою талию, но тут же ослабили хватку. — Буду кем захочешь.
Я подняла брови, удивлённая этим внезапным переходом на «ты». Неужели мы уже настолько близки, что он позволил себе такую фамильярность?
Он шагнул влево, а я, повинуясь движению, отошла вправо. Но на долю секунды его рука зависла в воздухе, не успев коснуться моей талии, — и в этот миг, словно из-под земли, вырос Микаэль. Он перехватил мою ладонь, мягко, но властно развернул меня, и не дав мне опомниться, уже кружил в своих объятиях, моя юбка взметнулась белоснежным облаком, волосы рассыпались по плечам, а на губах застыла улыбка облегчения.
Я напоследок обернулась. Ильдар стоял, сложив руки за спиной, и смотрел на Микаэля так, будто тот только что украл у него корону. Яростно. Бессильно. Как лев, у которого отняли добычу — не голодный, но оскорблённый. Мои губы исказились в улыбке — не ехидной, нет, скорее торжествующей. Пусть знает, что я не из тех, кто ждёт, пока соизволят подать руку.
— Наконец-то, — выдохнула я, делая плавный поворот на каблуках, чтобы встать ровно. Голос дрожал от облегчения. Улыбка сама расползалась по лицу. — Спасибо. Ты мой герой.
— Спасибо в карман не положишь, — Микаэль подмигнул; в глазах мелькнули знакомые чёртики — верный признак, что он уже что-то задумал. — С тебя уговор отца, чтобы он отпустил меня в Лондон.
— Аферист! — я толкнула его в плечо.
— Я тебя спас, — он улыбнулся ещё шире, и на его щеках проступили те самые ямочки, из-за которых в детстве все наши бабушки сходили с ума. — А ты меня. Мы квиты.
— У тебя температура? — я приложила пальцы к его лбу, изображая искреннюю тревогу, и театрально ахнула. — Или где таких слов нахватался? Прямо Цицерон.
— Тигран, — Микаэль скривил губы и понизил голос до мерзкого, важного тона, который так ненавидел во старшем брате. — На путь истинный поставил. Читать заставил. Думать.
Мы рассмеялись. Громко, свободно, не скрываясь. Я откинула голову назад, чувствуя, как смех разрывает напряжение последних минут. Он всегда умел разрядить обстановку. Его смех — как глоток свежего воздуха в этом душном, прокуренном зале.
А потом мой взгляд снова наткнулся на Ильдара. Он сидел за столом, Он сидел в окружении таких же напыщенных индюков, вцепившись в бокал с такой силой, что побелели костяшки. И клепал вино. Стакан за стаканом, быстро, жадно, как воду после долгой жажды. Его эго, такое раздутое, такое важное, сейчас лежало в руинах — по щепкам, по кусочкам. И он пытался склеить его заново с помощью алкоголя.
— Значит, сегодня мы тебя свергнем с пути.
Мы встретились глазами. Его брови взлетели вверх, в них читалось любопытство и вызов. Я улыбнулась — медленно, опасно, как кошка перед броском.
— И ещё, — я придвинулась к Микаэлю вплотную, почти касаясь губами его уха. — Ты случаем не знаешь, кто такая Ясмина?
— Невеста Тиграна.
Я остановилась. Невеста? Серьёзно? И мне никто не сказал? Даже намёком не обмолвились? Я чувствовала, как внутри поднимается глухое раздражение. В доме всё знают всё. Кроме меня.
Микаэль ловко развернул меня, и в следующее мгновение я уже сидела на своём месте. Резко, круто, голова на секунду пошла кругом, и я схватилась за край скатерти, чтобы не упасть. В глазах потемнело, но я сморгнула, выпрямилась, заставила себя держаться ровно.
Слабость — роскошь, которую я себе не позволяю.
Мика уже уходил. Лёгкий, беспечный, поправляя свои непокорные кудри.
А я осталась сидеть, глядя в пустоту. Ясмина. Невеста. Интересно. Очень интересно. Что за Ясмина? Откуда взялась? И почему я ничего о ней не знаю?
Из мыслей выбил Аби. Громко — с грохотом, звоном и каким-то обречённым дребезжанием — опустил стакан на пол. Осколки разлетелись по мрамору, как брызги шампанского в баре. Я вздрогнула, от резкости звука. Но с выдохом, перевела взгляд с пустоты на него.
— Тебя где носило?
— Я в коридорах потерялся, — он улыбнулся, обезоруживающе, и, не глядя, начал задвигать осколки ногой под стол. Стекло жалобно скрипнуло. — Но зато принёс информацию.
— Простительно, — я хихикнула, поправляя бретельку платья, которая стремилась соскользнуть с плеча. Потом встала, стряхнув невидимые пылинки с юбки.
Аби тут же оказался рядом, подставил локоть. Я взяла его под руку — так, чтобы пальцы легли точно в сгиб, как в старых фильмах, где дамы опираются на кавалеров перед тем, как признаться в любви. Мы двинулись прочь, туда, где свет гас, где музыка превращалась в смутный, далёкий шум и где никто не смотрел. К уборной. В убежище. Туда, где можно говорить.
Мы скрылись за поворотом, и тишина накрыла нас, как покрывало. Я выдохнула. Наконец-то.
Зайдя, я сразу направилась к раковинам и включила воду. Ледяная, обжигающе-холодная, она хлынула из крана, ударив по пальцам серебристыми струями. Мурашки побежали по рукам, и я почувствовала, как жар, накопленный за этот вечер, начинает отпускать. Плечи опустились, спина расслабилась, и я впервые за несколько часов выдохнула по-настоящему. Прохлада проникала под кожу, замораживая усталость, глуша раздражение, возвращая меня к себе.
— Ильдар, и его свора — Аби сложил руки на груди, замирая как статуя, но глазки-то бегали по дверям, по зеркалам, по каждой тени. — Гонялись за каким-то Тимуром. Орал. Грозился, что найдёт. Они там почти всё перевернули — а этот будто сквозь землю провалился. Всё что узнал.
— Понятно, — протянула я, разочарованно поведя плечом, и потянулась за махровым полотенцем, что лежало в идеально ровной стопке у зеркала. — Ничего интересного.
Я аккуратно промокнула запястья — не спеша, смакуя эти секунды тишины. Холодная вода уже давно впиталась в кожу, но я всё равно чувствовала её ледяное прикосновение. Оно успокаивало.
— После праздника найди мне пустырь, — сказала я, встретившись с ним взглядом в зеркале. — Или заброшенный гараж. Где можно развести костёр.
— Ты кого-то сжечь решила?
— Почти угадал, — уголок моих губ изогнулся в улыбке. — Поможешь мне в одном деле.
Аби не задал ни одного вопроса. Он лишь чуть склонил голову, в знак согласия, и коротко кивнул.
За это я его и держала рядом. За это умение молчать, когда нужно, и слушать, когда говорю я. За эту преданность, которая не требует объяснений и не ждёт благодарности. Мне не нужно было ничего объяснять. Он просто знал. И делал. И этого было достаточно. Всегда.
Я снова взглянула в зеркало. В высокую, чуть затемнённую гладь, что отражала меня всю — Настоящую. Уставшую. С чёрными провалами под глазами, которые не скрыл даже самый дорогой тональный крем. Собака.
Вечерний наряд — идеальный, безупречный, как доспехи. И дрожь. Мелкую, противную, которую я прятала за безупречной осанкой, за расправленными плечами, за высоко поднятым подбородком.
Как же хотелось сейчас сбросить всё это. Платье, которое душило. Корсет, который впился в рёбра, как железные тиски. Снять туфли — эти красивые, убийственные шпильки, — встать под ледяной душ и стоять, пока вода не смоет всю тяжесть вечера. Я почти ощутила, как ткань падает на кафель. Как лёгкие расправляются, впуская воздух — первый настоящий глоток за весь вечера, и, ай..
Я чувствую резкую, неожиданную, жгучую боль, будто кто-то ударил под дых раскалённым прутом. Кто-то невидимый, злобный, неутомимый, кто следил за мной весь этот вечер и ждал момента, когда я останусь одна. Боль прострелила солнечное сплетение, перехватила дыхание, скрутила внутренности в тугой, болезненный узел.
Согнувшись пополам, я судорожно хватала ртом воздух, и одновременно издала какой-то глухой, беспомощный звук — не то стон, не то мычание, не то всхлип. И так некрасиво, так по-звериному, что я тут же возненавидела себя за эту слабость.
— Всё нормально? — голос Аби прозвучал совсем рядом. Испуганный, обеспокоенный, необычно высокий для него.
И этот его испуг, этот непривычный, чужой страх в его глазах, напугал меня больше, чем сама боль.
Горло сдавливает — всё теснее, всё безжалостней, словно невидимая петля медленно стягивается, не оставляя ни щели для спасительного вдоха. Я пытаюсь выдавить из себя хоть что-то, похожое на слово, но из груди вырывается лишь хрип, сухой и надломленный, как дыхание раненого зверя, чужой моему телу, чужой мне самой.
Я хватаюсь за край раковины, как за последнюю опору в мире; пальцы соскальзывают по холодному камню, ногти скребут мрамор, оставляя слабый, беспомощный след, но силы утекают, как вода сквозь раскрытые ладони, и колени уже предательски подгибаются.
Страх. Настоящий, животный страх за свою жизнь сковывает движения. Дрожь, крупная, неконтролируемая — бьёт по телу, не даёт мозгу сосредоточиться, понять, что делать.
Я ловлю воздух губами — жадно, отчаянно, обрывками, словно каждый вдох даётся в долг, словно за ним уже не последует следующий. Грудь рвётся, не поспевает за этим отчаянием, и дыхание становится редким, рваным, почти исчезающим.
И тогда мир начинает угасать. Не сразу — медленно, томительно, будто вечерний свет покидает землю..
Но в тот самый растянутый, как вечность, миг, словно само время замедлило свой ход, — кто-то внезапно возникает рядом. Чужие, грубые, нетерпеливые, руки, судорожно хватают меня за плечи, встряхивая, пытаясь вырвать из небытия, вернуть в зыбкую, ускользающую явь.
Потом резкий звук треснутой ткани — отчаянно, с надрывом, — и это разрезает тишину. В ту же секунду воздух врывается в лёгкие, с болью, с хрипом, с диким, неукротимым страхом. Я захлёбываюсь им, как утопающий, впервые вынырнувший к свету. Кашель разрывает грудь, поднимается волнами. Горький, жгучий, но спасительный. Я сгибаюсь, почти ломаясь пополам, цепляясь за этот мучительный, но живой вдох. Я дышу. Боже, я дышу.
Слёзы катятся по щекам, смешиваются с тёмными следами туши, и мир, ещё недавно ускользающий, вновь обретает очертания. Я раскрываю глаза — и над собой вижу лицо. Незнакомое. Мужское.
Его черты напряжены, брови сведены к переносице, дыхание сбито — частое, неровное, будто это он только что стоял на грани, будто не я, а он вырвался из лап смерти.
— Дура, — выдыхает он, и рывком поднимает меня под руки — резко, без особой аккуратности, прижимая к раковиной столешнице. Камень пронзает сквозь тонкую ткань, возвращая к реальности своей ледяной твёрдостью. — Кто так корсет затягивает?!!
Его резкий, хриплый, требовательный голос, разорвал барабанные перепонки. И в этом голосе нет ни капли сочувствия. Только злость.
— Я что... умерла? — выдыхаю почти беззвучно, щурясь, потому что всё вокруг всё ещё плывёт, казалось меня не вернули, а просто слегка вытащили на поверхность. К горлу подкатывала тошнота, мерзкая, липкая, и я сглатываю, стараясь не сорваться обратно в кашель.
— Точно дура, — бросает он, даже не удосужившись посмотреть на меня. Спокойно, почти раздражённо возится с порванными лентами корсета, которые теперь жалко болтаются по бокам, как будто это единственное, что его сейчас волнует.
Меня будто щёлкает. Страх ещё где-то внутри, но сверху его накрывает злость — горячая, обжигающая, почти приятная после этого ледяного ужаса.
— Да как ты смеешь?! — голос срывается, но уже не от нехватки воздуха, а от бешенства.
— Ты вообще кто такой, чтобы так со мной разговаривать?!
Я попыталась выпрямиться, оттолкнуться от раковины — хотела встать в полный рост, хотела посмотреть на него сверху вниз, хотела, чтоб он понял, с кем разговаривает.
Но тело предаёт. Руки дрожат. Колени подкашиваются так, что я едва не съезжаю вниз. Приходится снова вцепиться в холодный мокрый мрамор, чтобы просто не рухнуть.
Он наконец смотрит на меня. Спокойно. Сверху вниз. Без малейшего впечатления от моей вспышки.
— Твой ангел-хранитель. — И уходит...