вторая глава
Татарский пират.
Моя голова откинулась на мягкую спинку дивана, веки сами собой опустились, предвкушая привычную разрядку, как вдруг — резкая, режущая боль прострелила низ живота. Острая, невозможная, будто сотня раскалённых игл разом вошла в головку члена.
Я аж подпрыгнул. Кайф смыло мгновенно, уступив место холодной, концентрированной ярости.
Я склонился вперёд, и рука сама, без участия мозга, вцепилась в башку этой твари, что копошилась у меня между ног. Пальцы сжались в кулак, намотав пряди волос намертво. Я подтянул её морду к себе — так близко, что мои губы оказались вровень с её ухом. Дышать старался ровно, хотя в паху ещё пульсировала боль.
— Будь аккуратней, шлюха, — выдохнул я тихо, почти ласково, чувствуя, как она мелко дрожит в моей руке. Губы растянулись в лёгкой, ленивой улыбке. — А то твоё начальство, я уверен, очень расстроится, когда узнает, что его лучшая девочка сегодня не выйдет на работу. Вообще никогда.
Я замолчал, давая тишине поработать за меня. Она висела в воздухе — густая, тяжёлая, как перед грозой. Я смотрел на неё сверху, и каждый мой выдох был громче её прерывистого, испуганного дыхания.
— Ты меня понимаешь?
Секунда. Две. Её голова дёрнулась в моей руке, но это был не кивок. Это была судорога. Всё её тело трясло так, будто внутри неё поселился мелкий, противный озноб, от которого не скрыться. Наркоманская ломка, не иначе. Или просто животный страх — уже не важно.
Я разжал пальцы, отпуская её башку. Она мотнулась в сторону, как тряпичная кукла, которую бросили на полку до лучших времён. Откинулся на спинку кресла, закинул руки за голову, вытянулся, как сытый кот, и посмотрел на неё сверху вниз. С высоты моего кресла, моего положения, моей полной, абсолютной власти над этим дрожащим телом.
— А теперь давай по новой, — мой голос был ровным, почти скучающим. — И без зубов. Ты поняла? — я наклонил голову, лениво растягивая слова. — Без. Зубов.
Пара секунд принятия — она кивнула. Опустилась ниже, и я почувствовал тепло её рта, влажное и послушное. На этот раз — осторожно, боязливо, но старательно. Её пухлые, накачанные силиконом губы сомкнулись вокруг головки, и она начала работать. Медленно, вживаясь в ритм, обсасывая, как ребёнок леденец, который боится укусить, чтобы не сломать.
Язык скользил по стволу, оставляя влажные дорожки, головка упиралась в мягкое нёбо, и я чувствовал, как она давится, но не останавливается. Из уголка рта потекла слюна, но ей было плевать. Она хотела жить. А я хотел, чтобы она отрабатывала.
Я запустил руку в её волосы снова — теперь не грубо, а почти ласково, поглаживая большим пальцем висок. И начал двигать её головой в такт своим движениям. Быстрее. Глубже. Ещё. Её горло сжималось вокруг меня спазмами, она хрипела, пыталась вырваться, но моя рука держала крепко.
— Глубже принимай, — процедил я сквозь зубы, чувствуя, как подкатывает знакомое тепло внизу живота. — Давай, не останавливайся.
Слёзы текли по её щекам, размазывая тушь, нос был мокрый, но я видел только её рот, растянутый вокруг моего члена, только то, как она послушно заглатывает его снова и снова. Каждый всхлип, каждый сдавленный звук вибрацией отдавался во мне, заводя ещё сильнее.
Я сжал её волосы крепче, наматывая пряди на кулак, готовясь насадить глубже, войти в этот влажный, послушный рот до самого горла. Напряжение нарастало, пульсировало внизу живота, разливалось по телу тягучим жаром — ещё немного, ещё пара движений, и я бы отпустил себя, позволил этой разрядке накрыть с головой. Она чувствовала это, чувствовала, как я дрожу, как член пульсирует у неё на языке, и работала ещё старательнее, ещё глубже, обсасывая, заглатывая, давясь, но не останавливаясь. Ещё немного, ещё пара движений, и я...
Алле!
Резкая, визгливая трель вонзилась в воздух, как нож под ребро. Телефон на столе завибрировал, подпрыгивая на деревянной поверхности, и экран загорелся ярким, раздражающим светом, разрывая полумрак комнаты.
Я замер. Мгновенно. Ритм сбился, дыхание перехватило. Она тоже застыла, не понимая, продолжать или замереть, глядя на меня снизу вверх мутными, заплаканными глазами, с моим членом во рту, слюна смешалась с соплями и текла по подбородку. Жалкое, покорное, идеальное зрелище.
— Стоять, — выдохнул я, разжимая пальцы в её волосах. Голос сел, но приказ прозвучал чётко. Она замерла истуканом.
Я поднялся с кресла, чувствуя, как затекли ноги от долгого сидения. Прошёл к столику, где вибрирующий телефон раздражающе скользил по лакированной поверхности. Поднял его, глянул на экран — и настроение рухнуло ниже плинтуса. Начальство.
— Да? — бросил я в трубку, даже не стараясь скрыть раздражение.
— Тимур, выезжай срочно, у нас снова убийство! — голос дежурного визжал так, будто он сам нашёл труп.
— Без меня никак? — я ещё пытался выторговать себе хотя бы час тишины, но в ответ уже орали адрес, перебивая все мои аргументы.
— Давай быстрее! — и короткие гудки.
Я постоял пару секунд, прижимая телефон к уху, слушая это надоевшее «пи-пи-пи». В голове пронеслась мысль: когда я в последний раз спал больше трёх часов? Не помню.
Обернулся. Она всё ещё стояла на коленях, не смея шелохнуться. Покорная кукла с размазанной тушью и припухшими губами.
— Свободна, — я махнул рукой в сторону тумбы, где всегда лежали наличные. — Деньги там.
И ушёл в ванную, даже не глядя, как она поднимается, как торопливо собирает своё тряпьё, как выскальзывает за дверь. Мне было плевать. Мыслями я уже был там, на очередном месте преступления, где кто-то не дожил до утра, а я должен был понять — почему. Работа не ждала. Она никогда не ждала. Блять как женщина.
Труп девушки нашли в подворотне. Она лежала на спине, раскинув руки в стороны, будто в последнем жесте принятия — или отчаяния. Дождевая вода, скопившаяся в выбоинах асфальта, давно смешалась с кровью, превратив лужи вокруг тела в густую, тёмную жижу, которая всё ещё поблёскивала в свете уличных фонарей.
— Так рассказал вон тот мужчина, — Карина, наш эксперт-криминалист, ткнула пальцем в сторону работников которые расспрашивали свидетеля. Пожилой дед стоял у полицейской машины, вцепившись в поводок так, будто это единственное, что удерживает его от падения. Пальцы ходуном ходили, перебирая кожаную ленту, глаза смотрели куда-то сквозь, в пустоту. Его собака — мелкая, дрожащая шавка — тыкалась мокрым носом в его ботинки и тихо, надрывно скулила.
Мой взгляд ушел вниз, на тело. Опытный глаз уже выхватывал детали, пока криминалисты суетились вокруг с фотоаппаратами и пинцетами. Я присел на корточки, всматриваясь в лицо. Молодая. Лет двадцать пять — тридцать. Когда-то красивая. Сейчас — восковая маска с застывшим криком.
— Личность устанавливаем, — Карина подошла ближе, протягивая перчатки. — Документов при ней не было. Соседи молчат, как партизаны. А этот дед говорит, что гулял с собакой, услышал шум, подошёл — а она уже такая.
Я кивнул надевая перчатки.
Ножевые. Много. Грудная клетка превратилась в решето, но это было не главное. Живот распорот от самого солнечного сплетения до лобка — глубоко, на несколько проходов, будто тот, кто это делал, что-то искал внутри и никак не мог найти. Края раны зияли, обнажая внутренности, которые уже начали синеть и опухать. Кое-где виднелись петли кишечника, присыпанные уличной грязью и окурками.
Матки не было. Спиздил гад. На её месте зияла чёрная, пустая полость — кто-то вырезал орган грубо, но с определённой сноровкой, будто делал это не впервые. Мясо вокруг было разорвано, но сам разрез имел очертания, заставляющие думать, что человек знал, куда и зачем лезет.
Запястья исполосованы глубокими порезами — не теми, что бывают при попытке самоубийства, а другими. Спокойными, ровными, сделанными уже после всего. Будто он сидел рядом и смотрел, как уходит кровь, пока тело остывало.
Бёдра женщины были раздвинуты, юбка задрана до пояса, и даже без слов эксперта было понятно — насиловали. Не один раз. Следы спермы застыли белесыми потёками на внутренней стороне бёдер, смешиваясь с грязью и кровью. Один глаз женщины остался открытым. Мутный, остекленевший, он смотрел прямо в небо, в котором начинало светать. Второй заплыл отёком — били по лицу, сильно, может быть, даже до того, как начали резать.
Я поднялся, чувствуя, как внутри поднимается знакомая, глухая волна. Не злости. Не жалости. А чего-то другого — тяжёлого, липкого, от чего хочется мыть руки каждый раз, когда касаешься таких тел. И вот только я стянул перчатки — резина противно чвакнула, освобождая пальцы, — и потянулся в карман за пачкой парламента, как вдруг сзади раздался голос. Тот самый, от которого у меня внутри всегда всё сворачивалось в тугой, холодный узел, но на лице расплывалась дежурная, приклеенная улыбка. Чувствуете эту гнильцу, да? Это лицемерие. Наше всё.
— Тимур!
Я дёрнулся так, будто мне в спину выстрелили. Отпрыгнул на два шага, врезавшись плечом в Карину, которая как раз склонилась над чемоданом с инструментами.
— Вот гондон, — выдохнул я, прокашливаясь, и медленно повернулся.
Ильдар.
Стоял в двух метрах от трупа, руки в карманах дорогого пальто, на лице — сияние, будто он только что выиграл в лотерею, а не наткнулся на место преступления. Он даже не смотрел вниз. Ему было плевать, что под ногами у него женщина с распоротым животом и вырезанной маткой. Он улыбался. Широко, открыто, счастливо, и только дрожащие уголки губ выдавали, что он еле сдерживается, чтобы не затянуть какую-нибудь дурацкую песню.
— Не поверишь! — парировал он, делая шаг ко мне. Дорогое пальто распахнулось, открывая безупречный костюм и галстук, завязанный идеальным узлом. Даже здесь, в этой вонючей подворотне, рядом с трупом, он умудрялся выглядеть так, будто сошёл с обложки.
— Не поверю, — кивнул я, отступая подальше от тела. От запаха смерти, от Карины, которая косилась на нас, делая вид, что занята делом. И от него.
— Мне майора дали! — выпалил он и, не дожидаясь реакции, облапил меня за плечи, притягивая к себе. Пахло от него дорогим парфюмом, мятной жвачкой и ещё чем-то неуловимо чужим, от чего хотелось вырваться немедленно.
— За какие такие услуги? — буркнул я, дёргая плечом, пытаясь освободиться.
— Что? — он повернул голову, не понимая.
— Говорю, поздравляю, — процедил я сквозь зубы.
— Спасибо, — выдохнул он и отпустил меня. Но не ушёл. Стоял, смотрел на окружающих с той самой радостной, почти детской улыбкой, от которой у меня всегда сводило скулы. — Друг.
Я вскинул брови. Это слово он доставал из рукава всегда, когда ему что-то было нужно. Редкий, но безотказный приём. Вот только мы никогда не были друзьями. Никогда. Я, по крайней мере, всегда так думал. Но глядя сейчас на его сияющее лицо, на этот искренний восторг, который он не пытался скрыть, я впервые задумался: а может, он правда считал иначе? Я обвё л его взглядом сверху вниз, и мысли моментально испарились. Нет, мы не друзья.
Ильдар. Коллега. Мы начинали вместе, в одной упряжке, с одного дна. Я помню, как он трясся надо мной, когда я первый раз брал труп, как мы жрали дешёвый палёный коньяк после смены и мечтали, что когда-нибудь будем сидеть в кабинетах, а не мокнуть в подворотнях.
Мечты сбываются. Только не у всех.
— Майор, значит, — я присвистнул, прикуривая сигарету над лужей. Затянулся, выпуская дым в его сторону. — Красиво живёшь. Кому ноги мыл?
— Ты бы тоже мыл, — он ткнул пальцем мне в грудь, прожигая взглядом. — Если б не строил из себя святого.
Я смотрел на него в упор, даже не моргнув. Мы оба знали, как делаются такие повышения. Я в эту грязь не лез. Он — нырял с головой, и судя по всему — ориентировался там отлично.
— Святой? — я усмехнулся, стряхивая пепел. — Смешно. Я просто работу работаю. В отличие от некоторых.
Он хмыкнул, окинул взглядом труп, Карину, меня, мои ботинки, по которым давно плачет утилизация.
— Вижу, как работаешь. Красиво.
Я ухмыльнулся. Подошёл ближе. Достаточно близко, чтобы он почувствовал запах сырости и смерти, въевшийся в мою куртку.
— Слышь, майор, — я стряхнул пепел прямо на край его безупречного пальто. Серый столбик рассыпался по дорогой ткани, оставляя грязный след.
Лицо Ильдара дёрнулось. Он засуетился, начал отряхивать пепел трясущимися пальцами, будто боялся, что ткань вспыхнет. Будто не понимал, что горит здесь совсем другое.
— Аккуратнее, — я затянулся ещё раз, глядя, как он суетится. — А то пальто сгорит. И будет не на чем новые погоны носить.
Я выпустил дым ему в лицо. Ильдар поморщился, и я видел, как его холёная физиономия наливается багровым — щёки, шея, даже уши, запылали. Красивый такой закат над мусорным баком, куда ему самое место.
— Сегодня начальство собирается, — процедил он сквозь зубы, отмахиваясь от дыма как баба от комара. — В «Бристоле». Сказали, чтобы и ты там был.
Он взглянул куда-то за мою спину — высматривал там что-то более достойное, чем разговор с тем, кто ниже званием, но выше по факту. И напоследок, уже разворачиваясь, бросил через плечо:
— Только оденься прилично. А не как всегда.
И ретировался. Шустро так, чеканно, пальтишко полощется, пепел с рукава стряхнул — и был таков, сука элитная.
— Вот тварь, — выдохнул я и запустил окурок ему вслед.
Сигарета просвистела воздух, но не долетела — плюхнулась в лужу рядом с его безупречными туфлями. Он даже не обернулся. Потому что ссыкло. Потому что знает: обернётся — получит в глаз, и никакое звание не спасёт.
— Бристоль, — я скривился, выплёвывая это слово, будто оно было кислым. — Оденься прилично.
Я сплюнул в ту же лужу, где ещё час назад плавала кровь, и, резко развернувшись на пятке, зашагал к нашему трупу. Ботинки чавкнули по грязи, брызги полетели на штанины — снова стирать. Дурацкие дожди.
Тело уже запаковали в чёрный мешок на двести литров. Двое санитаров грузили его на каталку, и мешок безвольно переваливался, уродливо топорщась в тех местах, где ещё недавно были руки, ноги... и не только. Я смотрел на это и чувствовал только одно — усталость. Тяжёлую, липкую, как та жижа под ногами.
— Тим, — Карина подошла ближе, но я даже не обернулся.
— Тимур, — отрезал я, не глядя. — Хватит сокращать моё имя. Мне что, на лбу большим шрифтом написать? Ти-му-р. Запомнить сложно?
Я закатил глаза так, что, кажется, увидел собственный мозг. Карина устало выдохнула, но даже в этом выдохе было что-то такое... бархатное, что ли. Она умела бесить красиво.
— Чего ты так кипятишься? — она повела плечом, и куртка чуть сползла, открывая ключицу. — Это просто имя.
— Ты звонила патологоанатому?
Она нахмурила лицо. Закатывая глаза медленно, смакуя, словно говорила: «Господи, за что мне это наказание?». Выпрямила плечи — так, будто не на вызове стоит, а на подиум выходит. Развернулась и пошла к своей машине.
— Сейчас сделаю, — бросила она через плечо, не оборачиваясь. — Не дыши в спину.
Я смотрел, как она идёт. Этот высокий хвост, собранный идеально, даже после четырёх часов на месте преступления, качался в такт шагам, и кончик его доставал почти до поясницы. Светлые волосы блестели даже в этом сером, дохлом свете вечерних фонарей.
Она достала телефон на ходу, приложила к уху. Голос стал мягче, профессиональнее — даже отсюда было слышно эту дурацкую смену интонации.
— Алло, это Карина. Да, везём. Через час будет. Хорошо, спасибо.
— Работаем, — крикнул я ей вслед. — Работаем!
Подняла руку вверх, помахала, мол, слышу, отстань. И хвост этот идиотский всё качался, качался, пока она не скрылась за дверью своей машины.
Сама грация. Мелькнуло где-то на подкорке, когда я наблюдал, как её машина выруливает с парковки на основную трассу. Плавно, уверенно, будто не «Логан» десятилетний, а как минимум «Мерседес». Карина умела даже говно подать как конфетку. Талант.
Я проводил взглядом красные огни, пока они не растворились в потоке, и только тогда достал телефон, глядя на экран. Вибрация прошлась по ладони, когда пришло сообщение. Я оглянулся по сторонам — мусорщик возился с баками у дома напротив, да пара ворон деловито вышагивала по карнизу. Больше никого. Аккуратно, не спеша, будто прогуливаясь, отошёл к мосту.
Повернулся лицом к реке. Чёрная вода спокойно текла внизу, качала обрывки пенопласта и чью-то потерянную жизнь. Я облокотился на холодные, ржавые поручни, чувствуя, как металл отдаёт сыростью в ладони. Открыл сообщение.
«Нам завтра нужно поехать на один очень важный ужин. Ты мне будешь нужен. В Москве».
Я почесал нос, сдержал усмешку. Пальцы привычным движением нащупали симку. Вытолкнул её из слота — маленький пластиковый квадратик блеснул от фары, проезжающей машины вдалеке. Перевернул, глянул на неё, будто прощаясь, и отправил в свободное плавание.
Даже кругов не оставила.
— Нужен, — я хлопнул ладонями по поручням, отталкиваясь от них. — Так нужен.
Лямка портфеля немного сползла с плеча, когда я шёл к выходу из аэропорта. Три часа перелёта — и здравствуй, Москва. Город, который не спит, потому что спят только дураки и мёртвые. А я, слава богу, пока ни то, ни другое.
Выйдя, я сразу заметил знакомый крузак. Чёрный, тонированный, с номерами, которые даже гаишники объезжают за километр. Стоял чуть поодаль, будто ждал, но не подъезжал. Я скользнул по нему взглядом и пошёл дальше, даже шага не сбавив. Направился к обычным машинам. Без понтов, без намёков, без лишних вопросов. Обычное такси с шашечками — то, что надо. Одна тачка стояла прямо у обочины, водитель листал газету, щурясь на яркий свет машины.
Я облокотился на открытое окно, заглянул внутрь. За рулём сидел таджик. Борода — до локтя, глаза добрые, как у пса, который уже видел всякое, но всё ещё виляет хвостом.
— За сотку довезёшь? — я показал купюру, сложенную в трубочку.
Он глянул на деньги, потом на меня, потом снова на деньги. Улыбнулся так широко, что борода разъехалась в стороны.
— Садись, брат, — закивал он, открывая дверь изнутри. — Довезём с ветерком. Хороший ветер, быстрый. Сто рублей — хорошо. Триста будет — вообще космос.
Обернувшись к крузаку, я кивнул. Коротко, почти незаметно. Хмыкнул — своим мыслям, всей этой игре, в которой правила пишутся на ходу. Потом закинул портфель на заднее сиденье и плюхнулся рядом с водителем.
— Сто, брат. Только сто. И без космоса. Мне по земле надо.
— О, земля — это хорошо, — он завёл мотор, лихо крутанул руль, выезжая с обочины. — Земля твёрдая. Надёжный. Я тоже землю люблю. Адрес говори, начальник.
Крузак в зеркале заднего вида всё стоял. Тёмный, тяжёлый, молчаливый. Я смотрел, как он уменьшается, пока совсем не растворился в огнях аэропорта.
— Кто там? — таджик покосился в зеркало. — Друг? Недруг?
— Работа, — коротко бросил я, отворачиваясь.
— Работа — это хорошо, — философски заметил он. — Работа — деньги. Деньги — семья. Семья — счастье.
— Философ, блядь, — усмехнулся я.
— Ага, — довольно кивнул он. — Я в душе философ. А в жизни — таксист. Удобно. И деньги есть, и думать много не надо.
Я закурил, открыв окно, и выпустил дым в московскую ночь. Сегодня было красиво. Небо, чистое после дождя, заполнилось звёздами так густо, будто кто-то рассыпал соль на чёрном бархате. Я нашёл Большую Медведицу сразу — старая знакомая, всегда на месте, всегда ждёт.
Таджик что-то рассказывал, размахивая руками. Я кивал, но не вслушивался. Слова его смешивались с шумом мотора и ветром, улетали в раскрытое окно, растворялись в ночи. Я смотрел на небо и фантазировал.
Ещё одно задание. Последнее. И я свалю отсюда к чёртовой матери.
Сначала думал про Швейцарию. Чисто, аккуратно, всё по полочкам. Но потом представил эти горы, холодные и величественные, и понял — Норвегия. Да. Там фьорды, там тишина, там можно построить дом на берегу, завести собаку — большую, лохматую, чтоб встречала у калитки. И жить. Просто жить. Без трупов, без смс с чужих номеров, без «ты мне будешь нужен». Слышать только ветер, воду и дыхание собаки рядом.
Я улыбнулся своим мыслям. Мечтать, как оказалось, приятно. Даже если знаешь, что мечты редко сбываются.
— Приехали! — гаркнул таджик, резко тормозя у тротуара.
Моргая, я, вернулся в реальность. Он уже разглядывал купюру под светом фонаря, крутил её так и сяк, проверял на просвет. Улыбка стала ещё шире, борода снова разъехалась в стороны.
— Хороший деньги, начальник! — он спрятал купюру в нагрудный карман, похлопал по нему ладонью. — Чистый деньги. Я такие люблю.
— Везёт тебе, — хмыкнул я, вылезая из машины. — Мои не всегда чистые.
Он засмеялся, не поняв, но оценив шутку.
— Бывай, брат. Если ещё сто рублей будет — звони. Я быстрый, как ветер. Помнишь?
— Помню, — кивнул я, забирая портфель.
Захлопнул дверь, и старенькая машина, чихнув выхлопом, укатила в ночь. Огни фар растворились за поворотом, и я остался один в тихом посёлке. Тишина. Только ветер играет с листвой, и где-то далеко лает собака. И звезды. Много звезд — сегодня небо решило показать себя во всей красе.
Я поправил лямку портфеля, сунул руки в карманы куртки и не спеша двинулся вдоль по улице. Москва встречала меня запахом сырости, дорогого бензина и чьих-то далеких надежд.
Нужный дом нашелся сразу — его не заметить было невозможно. Высокий забор цвета молодой зелени, под два с половиной метра, глухой, как швейцарский банк. Сверху — не колючка, а матовые стеклоблоки с подсветкой. Эстетика. Дорогая, продуманная до мелочей. Такие заборы ставят люди, которые умеют считать деньги и не любят чужие глаза.
Иду ближе, и из-за забора сразу послышались шаги. Четкие, уверенные, без суеты. Меня ждали. Ворота открылись без звука — идеальные петли, идеальный механизм.
Тело замирает на пару секунду, оглядываюсь назад, через плечо. Улица пустая, фонари горят мягким оранжевым, ни души. Красота.
— Заходите, — голос глухой, безэмоциональный, будто из подземелья.
Я шагнул внутрь. Охранник стоял в тени, лица почти не разглядеть — так, общие черты. Квадратная челюсть, широкие плечи, пустые глаза. Безликий исполнитель. Таких специально отбирают — чтобы не запоминались, не оставляли следа в памяти.
— Начальник в беседке ждет, — он мотнул головой в глубину участка.
Я посмотрел туда. Беседка стояла в отдалении, аккуратная, из черного дерева с золотистой резьбой, подсвеченная снизу теплым желтым светом. Внутри угадывался силуэт — кто-то сидел, ждал, попивая что-то из низкого стакана. Картина маслом. Хозяин жизни в своем естественном ареале обитания.
— Долго будете стоять? — охранник без интонации, как робот.
Я усмехнулся, достал сигарету, прикурил, глядя ему прямо в эти пустые глаза. Выдохнул дым в сторону его бесстрастной физиономии.
— Бегу, пятки сверкают.
Он моргнул. Раз. Второй. Я уже шел по дорожке, хрустя гравием под ногами. Сзади тишина — даже дышит через раз.
Сад утопал в цветах. Пахло жасмином, розами и деньгами. Старыми, тяжелыми, такими, что даже воздух здесь казался гуще, слаще, опаснее. Где-то в кустах стрекотали сверчки, создавая идеальный фон для разговора, который мог стоить мне всего. Или ничего. Смотря как повезет.
— Тимур, — голос из темноты, низкий, с хрипотцой, будто у человека весь день перегар и сигареты.
Я ухмыльнулся, шагнул внутрь, предвкушая, как виски сейчас охладит горло, смоет с меня этот питерский холод, этот запах трупа, эту бесконечную усталость. Портфель полетел в угол — мягко приземлился на пушистый ковёр, даже не пикнул. Я плюхнулся в кресло напротив камина, откинул голову, прикрыл глаза на секунду. Жар от огня приятно обжигал щёку, контрастируя с прохладой вечера.
— Ну как ты? — он поднялся, подошёл к мини-бару, и я слышал, как звякнули бутылки. — Я слышал, труп нашли.
Я открыл глаза, посмотрел на огонь. Пламя плясало, рисовало какие-то тени, напоминало о том, что где-то там, в подворотне, сейчас холодно, сыро и пусто. А здесь — тепло, дорого, безопасно.
— Нашли, — я усмехнулся, смотря на огонь. Виски плеснулся о лёд, издав тот самый звук, от которого у меня всегда текли слюни. — Ужас, что сделали с телом.
Передо мной поставили низкий стакан. Янтарная жидкость, кубики льда, идеальная температура. Я сделал глоток — обжигающе-холодно, с горчинкой, с дымком, с тем самым послевкусием, за которое я готов был продать душу.
— Душно тут, — выдохнул я, ставя стакан на подлокотник.
Я расстегнул свою кожанку, провёл рукой по шее. Камин жарил будь здоров, и эта роскошь, этот уют — они давили сильнее, чем холод питерских подворотен.
— Подробнее о теле. — Он сел обратно, опираясь на спинку кресла.
— Ножевые, вырезанная матка, насилие, — я сделал последний глоток, наслаждаясь тем, как виски холодит горло, и поставил стакан на стол. — Всё в изумительных красках. Нашли её в подворотне, следствие работает, личность устанавливают. Пока молчит.
Он сидел в кресле напротив, сложив руки в замке на колене. Только большой палец левой руки медленно поглаживал указательный. Огонь камина плясал в его глазах, делая взгляд ещё более хищным, сытым.
— Отлично, — протянул он с довольной улыбкой. — Если поймают, лет на пятнадцать потянет?
— Не меньше. А если судья попадётся с утра пораньше — и все двадцать.
— Красота.
Я смотрел на него и видел, как в его голове уже крутятся шестерёнки. Для него это была не просто новость об убийстве. Это был шахматный ход. Чья-то смерть — его очки в чьей-то большой игре.
— А теперь о завтрашнем ужине. — Виктор наконец вытянул своё лицо из тени, и свет от люстры упал на его гладко выбритую физиономию.