I'll kill you tenderly

 – Снято! – радостно-уставший крик режиссера разрезал напряженную тишину. Поток людей потянулся к большой палатке, откуда веяло дурманящим ароматом кофе.

Я шла, чувствуя, как усталость тяжелым грузом оседает на плечах. И снова увидела ту же картину: Пак стояла в стороне. Ей кофе никто не налил, и в ее потухшем взгляде читалась горькая покорность.

Мой жест – подвезти девушку – заметили, оценили, но диверсий в ее адрес не прекратили. Поэтому, взяв кофе, я под неодобрительным взглядом помощницы протянула его Пак. У меня же был свой, общий я никогда не пила.

– Спасибо. – Голос девушки был тихим. Она жадно, обжигаясь, сделала глоток, пытаясь согреться. На улице стоял собачий холод.

Пока съемочная группа возилась с аппаратурой, в воздухе висел немой вопрос. Какие такие отношения заставляют меня заступаться за Пак? Я чувствовала на себе эти взгляды и игнорировала их – не собиралась ни перед кем отчитываться.

Вот новая команда режиссера огласила подготовку к следующей сцене. Актеры заняли свои места, среди них, стараясь оставаться незаметной, была и Пак. А ко мне на поваленное дерево, изображавшее скамейку, подсела Дженни. Ее глаза, золотистые, как у хищницы, сузились.

– Глупая. Я же вижу, что она тебе не нравится. Зачем делаешь все это? Сказала же, что отпустила все давно и забыла. А сейчас из-за него...

Я поморщилась и отпила горячий напиток.

– Это мое личное решение. Да, она мне неприятна, но я не готова опускаться до уровня стаи. Эта девушка ни в чем не виновата. А то, что сейчас происходит, – это трусливая стадная жестокость. Я не могу и не хочу на это просто смотреть.

– Я и не призываю тебя радоваться или присоединяться! Но зачем лезть? Ты ее защищаешь, – не унималась помощница.

Внезапный визгливый скрип металла заставил меня вздрогнуть и обернуться. Высоко над площадкой неестественно замигал один из мощных софитов. Почему? Сказалось действие магических артефактов? Или что-то с питанием?

Дальше не было мыслей, только инстинкты. Моя рука вскинулась сама собой, и в воздухе над актерами вспыхнул едва заметный переливающийся магический щит. В ту же секунду софит, не выдержав магических колебаний, с оглушительным треском разлетелся на тысячи осколков. Они дождем хлынули на мой барьер, отскакивая в стороны с суКим колючим шелестом.

На секунду воцарилась гробовая тишина, а затем ее сменили оглушительный шум, испуганные крики и всеобщая суматоха. Ко мне бросились, хватая за руки, хлопая по плечу, благодаря сквозь дрожащие губы. Я кивала, отстраняясь, пытаясь оценить последствия.

Почти все обошлось. Но «почти» – самое страшное слово. Сильнее всех пострадали актер на второстепенную роль и Пак. Парня с окровавленной головой, который выглядел совсем неважно, на единственной съемочной машине сразу же повезли в больницу. А девушка, вся бледная, с глубокой ссадиной на щеке, крепилась и пыталась улыбаться, твердя, что с ней все хорошо.

Свободных машин больше не было – на остальные погрузили дорогущее оборудование, которое требовало бережной упаковки. Режиссер, молодая женщина, металась в растерянности, на ее лице боролись профессиональная ответственность и человеческий долг. Бросить все здесь – с нее спросят по всей строгости.

А Пак все твердила: «Я в порядке, правда».

Но это была наглая, очевидная ложь. Девушка была белой как мел, губы ее тряслись, а на лбу выступила испарина. Она еле держалась на ногах, опираясь о штатив.

Вздохнув с такой горечью, будто выпила чашу с уксусом, я проговорила, обращаясь к режиссеру:

– Я ее отвезу. Все равно сегодня снимать уже не будем. Хочу домой.

За моей спиной тяжело и безмолвно вздохнула Дженни, давая понять: горбатого могила исправит. Режиссер тут же засыпала меня благодарностями, а Пак, по-прежнему бормоча что-то о том, что все нормально, почти без сопротивления позволила усадить себя на пассажирское сиденье моего внедорожника.

– Я... я закапаю салон кровью, – прошептала она, и в ее голосе послышались слезы, которые она отчаянно сдерживала.

Я посмотрела на нее строго, прямо в глаза.

– Без истерик, – попросила я. – Ты ложишься, отдыхаешь. И молчишь. Поняла?

– Хорошо, – только и выдохнула Пак, шмыгнув носом, но рыдать не начала.

И на мгновение мне показалось, что это уже маленькая победа в этот странный, нелепый день.

До города Дженни мчала на пределе допустимой скорости, резко обгоняя машины, поэтому у частной клиники, где я бываю при необходимости, мы оказались гораздо быстрее, чем предполагали. Выбор места был очевиден: если Пак вряд ли узнают, то мне не нужны завтрашние кричащие заголовки о «госпитализации Лалиса Манобан». А здесь обеспечат конфиденциальность.

Осматривали девушку недолго. Я оставалась в палате, стоя у окна и глядя на ночной город, но не видя его. Мыслей было много. Все ли в порядке с девушкой? Есть ли у нее деньги на оплату лечения? Или мне оплатить? Что я вообще знаю о ее жизни, о ее благосостоянии? Виски заныли от тяжелого дня и усталости.

Доктор вошел неторопливо, и по его спокойному профессиональному лицу я мгновенно поняла – ничего серьезного. Хоть бы поскорее отсюда выбраться.

– Травмы незначительные, – начал он, обращаясь ко мне. Нет сомнений, меня узнали. – На один глубокий порез на плече мы наложили швы. Остальные ссадины нужно будет регулярно обрабатывать.

– Я же говорила, что все в порядке, – слабо улыбнулась мне Пак, а в ее глазах читалось облегчение.

– Однако, – доктор перевел взгляд на нее, и его тон стал серьезнее, – вам необходимо поберечь себя. Вы беременны. Примерно на пятой-шестой неделе. И в вашем положении такие физические и эмоциональные потрясения недопустимы. Судя по анализам, вы находитесь на грани выкидыша.

В палате повисла тишина. У меня сдавило грудь так, что стало нечем дышать. Комната поплыла перед глазами. Я держалась из последних сил.

– Вам категорически противопоказаны волнения, необходимы полный покой, полноценный сон и качественное питание, – продолжал врач, так и не дождавшись от нас какой-либо реакции.

Осторожно, боясь, что ноги подкосятся, я пробормотала что-то невнятное и вышла в коридор. Дженни тенью шмыгнула за мной. Руки тряслись мелкой, неконтролируемой дрожью, и я с трудом нащупала ручку двери в туалетную комнату. Едва захлопнув ее за собой, я бросилась к кабинке, и меня вырвало – горькой, обжигающей горечью.

Отдышавшись, я, покачиваясь, добрела до раковины, оперлась о холодную столешницу дрожащими руками и плеснула в лицо ледяной воды. Она текла по шее за воротник, но не могла смыть жгучую боль, разрывавшую меня изнутри.

– Ну что, теперь тебе хватит?! – рыкнула Дженни, входя в туалетную комнату и захлопывая дверь. Ее голос был низким и хриплым от сдерживаемой ярости. Она была единственной, кому я позволяла на себя кричать, потому что только Дженни видела, что на самом деле скрывалось за моим бесстрастным фасадом.

– Добрая, великодушная Лалиса! Чего добилась? Прикончить себя хочешь? Успеть насладиться своим мученичеством?

– Не преувеличивай, – пробормотала я, глядя на свое бледное и мокрое отражение в зеркале. Оно казалось мне чужим. – Я бы все равно узнала. Рано или поздно. Мои действия сегодня ничего не изменили бы.

– Прекрати себя мучить! Бросай этот никчемный проект и свали куда-нибудь, где тебя не найдут! Ты реально хочешь слечь здесь, в этой же клинике, с нервным срывом?

– Не зуди, – отмахнулась я, вытирая лицо бумажным полотенцем с таким усилием, что кожа начала гореть. Я на автомате быстро поправила размазавшийся макияж, надевая привычную маску, и направилась в палату. Каждый шаг давался с огромным трудом.

Пак уже была одна. Сидела на кровати, вцепившись пальцами в край простыни, и смотрела на меня с таким животным страхом, что стало ясно – она не ждала ничего хорошего.

– Оплатить счет сама сможешь? – только и спросила я. Голос прозвучал глухо и устало. Я желала только одного – оказаться в стенах своего дома, в полной, оглушающей тишине.

– Да... Да, смогу. Но умоляю вас, никому не говорите! – ее голос сорвался на высокую, истеричную ноту.

Я посмотрела на это испуганное, осунувшееся лицо, и усталость накрыла с новой силой.

– Держать в секрете будешь и от отца ребенка? – спросила я, уже зная ответ.

– Ему... ему не стоит знать. – Она потупила взгляд, и по ее лицу пробежала судорога. – Он не будет рад этой новости.

Не то чтобы я раньше хорошо относилась к Чону, но в тот момент мое мнение об этом эльфе рухнуло ниже некуда. Предать можно по-разному. Но бросить свою женщину и нерожденного ребенка на произвол судьбы...

– Я понимаю, но Чон... – начала я, все еще пытаясь найти хоть каплю здравого смысла в этой абКимдной ситуации.

– Пожалуйста, не говорите ему! – Девушка рванулась вперед, едва не падая с кровати, и в ее глазах стоял настоящий ужас. Ее тоже трясло мелкой дрожью.

– Хорошо, хорошо! Только успокойся, прошу тебя! – Я отпрянула, подняв руки в умиротворяющем жесте. Легкий испуг пронзил усталость – она сейчас действительно могла навредить себе. – Буду молчать. Даже под пытками. А сейчас собирайся, я хочу домой. Подброшу тебя. И помни, теперь тебе нужно заботиться не только о себе.

Выйдя из палаты, я наткнулась на взгляд Дженни. Она стояла, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Ее взгляд был тяжелым, пронзительным, лишенным всякой ярости, – на меня смотрели с жалостью.

– Ну что, – тихо, без всяких интонаций спросила она. – И после всего этого ты продолжаешь его любить?

Я сжала челюсти так, что заныли виски. Горло сжалось, и каждый слог давался с мучительным усилием.

– Да. Даже сейчас. Даже сейчас я люблю Чон Чонгука. Вряд ли в этом мире найдется что-то, что сможет это изменить.

Сегодня я, Лалиса Манобан, помогала женщине мужчины, которого люблю и буду любить всю свою оставшуюся жизнь. В этот момент известная звезда, кумир миллионов, еще никогда не была настолько жалкой, разбитой и одинокой в своем великом, безнадежном и таком глупом чувстве.