16. Смотритель
Апрель заканчивался, а вместе с ним — и их терпение.
До финальной защиты оставалось две недели, и мастерская превратилась в их второй дом. Алиса спала здесь через ночь, свернувшись на старом продавленном диване, укрывшись курткой Демида, которую так и не вернула. Он приносил кофе, бутерброды, иногда задерживался до рассвета, но между ними всё ещё оставалась та странная недосказанность — после того, как она сказала «спокойной ночи» у крыльца и не позвала его за собой.
Они не говорили о мосте. Не говорили о том, что он открыл ей свои тайны, а она — свои. Просто работали. Чертили, стирали, чертили снова. Но иногда, когда их руки встречались над одним листом, он задерживал её пальцы на секунду дольше, чем требовалось. И она не отдёргивала.
В тот вечер Демид ушёл рано — сказал, что болит спина. Не голова. Спина. Алиса заметила, как он скривился, поднимаясь со стула, как осторожно потянулся, разминая поясницу. Но не спросила. Он не любил говорить об этом.
Она осталась одна. Нужно было доделать спецификацию, но что-то мешало сосредоточиться. Она смотрела на пустой стул напротив, на его кружку с остатками кофе, на забытую флешку, которая лежала на краю стола — серебристую, маленькую, с потёртым колпачком.
Он часто её терял. И всегда находил.
Алиса взяла флешку, повертела в пальцах. Хотела убрать в его рюкзак, но рюкзака не было — он унёс его с собой. Она сунула флешку в карман своих джинсов. Отдаст завтра.
Уже дома, когда Ленка уснула, Алиса сидела на кровати и не могла заснуть. Мысли лезли в голову — о защите, о гранте, о нём. О том, как он смотрел на воду на мосту. О том, как сказал: «Я боюсь стать таким, как отец». О том, как сегодня скривился от боли, вставая со стула.
Флешка лежала на тумбочке. Алиса смотрела на неё и знала, что не должна лезть в чужое личное пространство. Знать — и всё равно протянуть руку.
Она вставила флешку в ноутбук.
Папок было три. «Диплом» — она не стала открывать, там и так всё понятно. «Старое» — зашла. Фотографии. Старые, выцветшие. Демид на соревнованиях, лет в четырнадцать. Стоит с кубком, улыбается — беззащитно, открыто. Таким она его не видела никогда. Рядом — другой мальчик, такой же мокрый, с медалью. На обороте подпись: «Лёшка, Дем. Финал, 2014».
Лёшка. Тот самый друг, который утонул.
Дальше — мужчина в дорогом костюме, суровый, с прямой спиной, совсем не похожий на Демида. Отец. Она вздрогнула от сходства — та же линия челюсти, тот же разрез глаз. Но взгляд другой. Холодный. Оценивающий.
Алиса закрыла папку «Старое». Открыла следующую — «Медицина».
Снимки позвоночника. Чёрно-белые, страшные в своей чёткости — позвонки, металлические винты, чья-то чужая боль, застывшая на плёнке. Она не разбиралась в медицине, но поняла главное: там, где должны быть ровные кости, была чья-то работа. Операция.
Рядом — заключение вертебролога. Она пробежала глазами: «Спондилолиз L5 позвонка. Состояние после операции. Функциональных ограничений нет. Рекомендовано избегать осевых нагрузок».
Без функциональных ограничений — значит, в военкомате это не считается причиной для отсрочки. Он мог бы пойти к врачам, перепроверить, добиться категории «В». Но не пошёл. Почему?
Алиса открыла следующую папку. «Семья».
И там, среди счетов и юридических бумаг, нашла письмо. Не от матери. От отца.
Она не хотела читать. Но глаза уже бежали по строчкам, и остановиться было невозможно.
«Демид. Если ты провалишь диплом и вылетишь из университета — я не буду оплачивать тебе ничего. Ни адвокатов, ни квартиру, ни пересдачи. Ты пойдёшь в армию. Но не простую. Я договорился о месте в КВВКУ — Краснодарское высшее военное командное училище. Пять лет. Без права отчисления. Ты станешь офицером, как я когда-то, или я вычеркну тебя из семьи. Фамилия Стрельниковых не должна позориться. Решай сам»
Алиса перечитала последнюю фразу три раза.
«Решай сам»
Это не было выбором. Это была угроза. Стань тем, кем я хочу — или ты никто.
Она сжала пальцы в кулаки, чтобы не разбить ноутбук. Внутри закипала глухая, беспомощная злоба — на этого человека, которого она никогда не видела, но который ломал сына на расстоянии.
Она закрыла ноутбук, вынула флешку и положила её на место.
Долго сидела, глядя в темноту.
Теперь она понимала, почему он боялся. Не боли. Не унижений. А того, что его жизнь перестанет принадлежать ему. Пять лет в системе, где не спрашивают, чего ты хочешь. Где нет архитектуры, нет чертежей, нет её.
Она легла, но не спала до утра. В голове стучало одно слово, которое она прочитала в письме: «Позориться».
На следующее утро она пришла в мастерскую раньше обычного. Разложила инструменты в идеальном порядке, заточила карандаши. Всё должно быть идеально, когда придёт он.
Демид появился через час. С двумя кружками кофе, как всегда.
— Ты чего такая бледная? — спросил, поставив её чашку на стол. — Не спала?
— Спала.
— Врёшь.
Она не ответила.
Он работал медленнее обычного — часто останавливался, трогал поясницу, прикрывал глаза. Алиса замечала, как напряжены его плечи, как дрожат пальцы, когда он ведёт линию.
— Демид.
— М?
— Ты говорил, что у тебя болит спина.
Он замер.
— С чего ты взяла?
— Я видела, как ты вставал со стула. Ты скривился. Не делай вид, что всё нормально.
Он хотел возразить, но сдался. Откинулся на спинку стула, снял очки, потёр переносицу.
— Просто устал. И спина иногда напоминает о себе.
— Когда была операция?
Тишина стала тяжёлой, почти осязаемой.
— Ты смотрела флешку, — сказал он не вопросом, а утверждением.
— Да.
— Всю?
— До письма отца.
Он закрыл глаза. На минуту, не больше. Потом встал, отошёл к окну, встал спиной. Алиса видела, как напряглись его плечи, как пальцы вцепились в подоконник — побелели костяшки.
— Ты даже не спросила, — сказал он тихо, слишком тихо.
— Что?
— Не спросила, можно ли. Просто взяла и посмотрела. Мою флешку. Мои снимки. Моё письмо. — Он повернулся. Его лицо было спокойным, но Алиса видела — это спокойствие держится на тонкой нитке. — Ты знаешь, сколько людей видели эти рентгены? Два. Врач. И я. Теперь три.
— Демид, я...
— Что? Ты хотела помочь? Понять меня? — он усмехнулся, но усмешка вышла горькой, надорванной. — А если бы там было что-то, что я не готов тебе показать? Что-то, о чём я даже Ленке не рассказывал? Ты бы всё равно посмотрела?
Алиса молчала. Потому что он был прав.
— Я не для того... — начала она.
— А для чего? — он сделал шаг к ней, и она впервые за долгое время почувствовала себя маленькой. Не от роста. От его взгляда — не злого, но тяжёлого, как свинец. — Ты пришла в мастерскую, нашла флешку, полезла. Ты вообще когда-нибудь спрашиваешь разрешения, Градова? Или ты привыкла, что тебе всё можно?
Она хотела ответить, но в горле застрял ком.
— Я не хотела тебя обидеть, — выдавила она.
— Не хотела, — он отвернулся, провёл рукой по лицу. — Но обидела.
Тишина стала вязкой. Алиса слышала, как гудит лампа, как где-то далеко хлопнула дверь, как бьётся её собственное сердце — слишком громко, слишком предательски.
— Знаешь, что самое обидное? — сказал он, не глядя на неё. — Не то, что ты посмотрела. А то, что ты не спросила. Я бы, может, и сам рассказал. Когда-нибудь. Когда был бы готов. А теперь... — он замолчал, сжал пальцы в кулак. — Теперь ты знаешь то, что я никому не показывал. И я не знаю, как с этим жить.
— Демид, — она встала, подошла к нему, но не коснулась. — Я не буду на тебя смотреть иначе.
— Ты уже смотришь. — Он повернулся. В его глазах стояла влага, но он не плакал. — Ты смотришь на меня как на больного. Как на того, кого надо жалеть.
— Это не жалость.
— А что?
— Я не знаю, — честно сказала она. — Но не жалость.
Он долго смотрел на неё. Потом выдохнул — тяжело, с присвистом.
— Ты хоть понимаешь, что я чувствую? Что это для меня значит? Что ты теперь знаешь про отца, про училище, про то, что я... — его голос дрогнул. — Что я не могу чертить больше двух часов без боли?
— Я понимаю, — тихо сказала она. — Но я здесь не потому, что ты больной. Я здесь потому, что ты — ты.
— А кто я, Алиса? — он посмотрел ей в глаза. — Ты знаешь меня лучше, чем я сам? Ты прочитала мои письма, посмотрела мои снимки. Скажи мне, кто я, если ты такая умная.
Она не отвела взгляд.
— Ты — тот, кто не сдался. Кому было больно, но он встал. Кого отец хотел сломать, а он пошёл на архитектуру. Кто боится стать чужим, но всё равно идёт навстречу. — Она шагнула ближе. — Ты — Демид. Мой напарник. Мой... — она запнулась, — мой человек.
Он молчал. Потом закрыл глаза.
— Ты невозможная, Градова.
— Я знаю.
Он быстро, резко притянул её к себе, обнял — крепко, почти до боли, уткнулся лицом в её волосы. Она чувствовала, как бьётся его сердце — часто, неровно, как она никогда не слышала.
— Не делай так больше, — сказал он глухо. — Пожалуйста. Если хочешь что-то знать — спрашивай. Я отвечу. Но не лезь без спроса.
— Обещаю, — прошептала она в его плечо.
— Просто помни.
Они стояли так долго. В мастерской было тихо, только лампы гудели и за окном начинало сереть утро. Он отстранился первым. Провёл рукой по лицу, надел очки, которые снял ещё час назад.
— Иди домой, Градова. Завтра работаем.
— А ты?
— Я посижу ещё. Приду в себя.
Она кивнула, взяла рюкзак, пошла к двери. В груди всё ещё колотилось сердце. Ей было стыдно. Так стыдно, как никогда в жизни. Она переступила черту. И он дал ей это понять. Но он не прогнал её. Он обнял. Сказал: «Не делай так больше». Значит, было за что бороться.
Алиса поднялась в комнату, легла, укрылась одеялом. За окном уже совсем рассвело, и где-то запела птица — первая в этом апреле. Она закрыла глаза и подумала: «Больше никогда. Никогда не возьму чужого без спроса». И она действительно так думала.