Ты для меня умер! 🖤 🖤
На следующий день Омер так и не позвонил Кывылджим. Мысль о том, что он за один день нашёл себе женщину, не отпускала её. Она снова и снова прокручивала всё произошедшее, но ей казалось, что такое невозможно, что Омер не сможет так поступить. Что он позвонит и объяснит. Она ждала. Но он не звонил.
Сам Омер встретился с Хиляль. Она забрала его, и они вместе прошли спортивную дистанцию по маршруту, который она разработала для своих клиентов. Всё это было непривычно для него — новые эмоции. Он старался произвести впечатление свободного, раскрепощённого человека.
После окончания пешего маршрута Омер пошутил, что если он начнёт так ходить, то проживёт до ста лет. Про вчерашний вечер он ничего не говорил. Хиляль не выдержала и поинтересовалась про Кывылджим. Звонил ли он ей после того неловкого инцидента.
Омер не резко, но ясно дал понять: ей не стоит об этом беспокоиться. Они с Кывылджим всё проговорили и приняли осознанное решение расстаться. Хиляль не должна переживать и тем более нести никакой ответственности. Он не хочет это обсуждать. А то, что происходит с ним сейчас, ему нравится, и он вполне доволен своим решением.
Хиляль попыталась показать, что ей немного странно, что он так быстро перестроился. И главное — ей не хотелось бы, чтобы он использовал её как пластырь для своих душевных ран. Омер успокоил её, сказав, что его раны давно зарубцевались и ему легко дышать — так не было уже очень давно.
Хиляль все еще гадала: он рисуется или действительно попрощался со своей прошлой жизнью.
Бросив взгляд на часы, она увидела, что подходит время нового клиента. Омер восхитился, что она снова пройдёт всю дистанцию.
...
Вечером Кывылджим ужинала с мамой.
Шок от того, что Омер с другой, так и не отпускал. Она сидела задумчивая, но мама не давала покоя, не позволяя остаться наедине со своими мыслями. Сонмез и понимала её, и по-своему поддерживала, но её поддержка всегда была специфической. Она умела нажимать на самые больные точки.
Беседа сместилась в сторону Чимен и её неуравновешенного мужа, который в очередной раз учинил скандал сегодня днём в их доме, увидев, что Кывылджим принимает у себя госпожу Асуде с бывшим мужем Чимен — Гёкханом.
— Ты говорила с Чимен? — обеспокоенно спросила Сонмез, отложив вилку и подавшись вперёд.
— Она взяла его под руку и ушла. О чём говорить-то? — Кывылджим резко отодвинула тарелку и с вызовом посмотрела на мать. Она не выносила, что её дочь терпит необоснованные претензии и неадекватную ревность Эмира.
— Кто бы сомневался... — Сонмез покачала головой, тяжело вздохнула.
— И я не удивилась, мама. Чимен давно взрослая, это её дело. Мы ведь сто раз говорили, — Кывылджим качнула головой, выдохнула и опустила глаза в тарелку. — Да она и сама знает, что ошибается, — грустно произнесла она.
Чуть помолчав, подняла глаза на мать и продолжила:
— Мамочка, чувства сильнее нас. Мы все через это прошли. Пока человек не заплатит сполна — не поймёт. А когда уже поздно, смотришь назад и понимаешь, что все твои жертвы были напрасны. — Она опять взглянула на Сонмез, в глазах блеснула слеза. — Вот тогда и принимаешь верное решение.
— Нашей Чимен до этого ещё далеко, — кивая, соглашаясь, тихо ответила Сонмез.
— Это молодость, мама. Пока молод — не понимаешь. А потом сделать ничего не можешь, — Кывылджим смотрела куда-то перед собой, в пустоту.
Сонмез видела состояние дочери, но всё же решилась спросить:
— И Омер не звонил?
— Мама! — категорично сказала Кывылджим. — Я прошу тебя! — голос сорвался на крик. — Прошу, не спрашивай меня, звонил он или нет! — Она смотрела на Сонмез горящими глазами. — Не звонил. Твоя взяла, довольна?!
— Зачем ты так говоришь, дочка? — растерялась Сонмез, не ожидая такой реакции. На глазах выступили слёзы. — Ведь кроме вашего счастья и блага мне в этой жизни больше ничего не нужно. Что ни скажу — всё не так, что ни сделаю — во всём виновата...
— Зачем ты плачешь, мамочка? — Кывылджим вдруг сникла, голос дрогнул. — Ты же видишь, в каком я состоянии...
— Ещё и я тебя расстраиваю, получается, — Сонмез слегка покачала головой.
— Мамочка, я не хотела... — Кывылджим наклонилась и накрыла руку матери. — Я не хотела, честное слово. У меня ведь никого нет ближе тебя. Прошу, давай не делать друг другу больно?
— Хватит позволять другим людям ранить тебя, Кывылджим. Иди своим путём, — твёрдо, сквозь слёзы сказала Сонмез.
— Я не могу смириться, мама, — всё так же эмоционально, но уже тише ответила Кывылджим и опустила голову.
— Я знаю, ты не можешь. Ты не признаёшь поражений. Я не раз тебе это говорила.
— Как он мог за один день найти себе кого-то? — Это звучало очень унизительно. Кывылджим подняла голову, в глазах была боль. — Может, она давно в его жизни? Хочешь не хочешь — а думаешь... — И это разрушало и так хлипкий образ Омера.
— Хватит, — перебила её Сонмез, вытирая слёзы. — Пусть наконец-то другая помучается со скупым Омером.
Кывылджим неожиданно нервно рассмеялась.
— Ну ты даёшь, мама! Даже сейчас ты меня смешишь!
— Смейся, Кывылджим! — Сонмез тоже улыбнулась сквозь слёзы и крепче сжала её руку. — Знаешь, я верю, что эта жизнь ещё подарит тебе возможность посмеяться. Вот увидишь. Не важно, буду я рядом или нет — ты помни эти слова.
— Ты же знаешь, как я злюсь, когда ты так говоришь, мама...
— Злись, Кывылджим. Ведь ты больше ничего и не умеешь делать, — с лёгкой улыбкой ответила Сонмез.
— А ты всегда будь рядом, — Кывылджим крепко сжала её руку, глядя ей в глаза. — Ну не плачь уже, прошу...
Сонмез металась из стороны в сторону: то плакала, то шутила, то снова начинала говорить об Омере — и Кывылджим приходилось её одёргивать.
Но сама Кывылджим не могла переключиться ни на что другое. Шок этих последних двух дней был огромен. Его грубый, недопустимый тон в разговоре, когда он принял решение расстаться, и новая женщина, с которой он у себя в квартире, а её даже не впустил.
...
Утром следующего дня Омер привёз Кемаля к Кывылджим. Передал сына Севиляй прямо в дверях и, сославшись на дела, отказался даже зайти.
Севиляй невольно проводила его взглядом. На Омере были спортивные шорты, футболка и лёгкая ветровка. Для человека, который так торопился по делам, выглядел он довольно необычно. Но спрашивать она ничего не стала.
Он спешил на встречу с Хиляль. Она позвала его пройти новый маршрут — на байдарке по заливу.
Устроившись на пассажирском сиденье её машины, Омер посетовал, что в такую рань не вставал уже очень давно и совсем отвык ездить не за рулём. Хиляль рассмеялась и ответила, что любит водить машину.
По дороге Омер рассказал, что вечером у его семьи намечается мероприятие, которое организуют брат с женой, и предложил ей пойти вместе с ним.
Хиляль подколола, что он слишком быстро решил показать её семье, и не пора ли ей готовить свадебное платье. Они посмеялись. Омер объяснил, что это вечеринка, посвящённая отъезду его племянницы в связи с переводом её мужа на новую работу. Хиляль согласилась, сказав, что легко находит общий язык с людьми, и для неё не проблема прийти в новое общество. Тем более она уверена, что его семья такая же, как он: воспитанная, образованная, спокойная.
Омер саркастично покачал головой, сказав, что, наверное, так и есть на самом деле.
Всё утро они катались на байдарке в романтичной обстановке. Хиляль снимала сторис для своего спортивного блога. Омер выполнял роль гребца. И ему опять всё это нравилось.
...
Кывылджим после завтрака поднялась в свою спальню и села на кровать. Её мучила мысль, подкинутая мамой, что эта женщина давно в его жизни. Ожидание звонка от Омера выматывало, но и не ждать объяснений она не могла. После недолгого колебания всё-таки решила набрать сама. Гудки шли долго, но он не ответил. Это было совсем не свойственно ему. Так он вёл себя только во времена своей глубокой обиды.
А Омер просто не услышал звонка, наслаждаясь утром на Босфоре.
Кывылджим встала, подошла к окну, опустошённым взглядом посмотрела на улицу. Она не могла принять тот факт, что он одним росчерком пера, не сожалея, ничего не анализируя, вычеркнул её из своей жизни. Он не звонил, и ей стало ясно, что, наверное, уже и не позвонит. Это действительно была точка.
В этот момент ей позвонила Нурсема и тоже пригласила на вечер. Кывылджим обсудила это с мамой. Сонмез захотелось пойти, развеяться. А главное, им обеим не хотелось оставлять там одну Чимен, зная, как трудно ей живётся со свекровью, и чтобы она чувствовала поддержку своей семьи.
Сонмез, конечно, аккуратно спросила: если Кывылджим не хочет идти из-за Омера, то не стоит. Кывылджим отрезала, что ей плевать на него.
Мама взглянула на неё оценивающе. Она не могла понять — её дочь искренне сейчас сказала это? В этой резкости было что-то новое. Как будто Кывылджим изменилась.
...
Вечером Кывылджим сидела за туалетным столиком, наносила последний штрих макияжа для сегодняшнего вечера — красила губы. В этот момент раздался звонок. Она посмотрела на экран: «Омер».
Одной рукой потянулась к телефону, другой поставила помаду на стол. Смахнула, ответила:
— Слушаю.
— Кывылджим, я только сейчас смог позвонить, извини. Надеюсь, всё в порядке? — Омер стоял посередине своей гостиной, рука в кармане. Он явно делал этот звонок через силу, будто для галочки.
Его тон сразу внутренне крайне возмутил Кывылджим. Он так дежурно спросил, будто ничего не произошло за эти два дня.
— Всё в порядке?! — порывисто переспросила она, вставая с пуфика.
— В чём проблема, Кывылджим? — он нахмурился, почувствовав её реакцию.
— Дело в том, что ты мне ни разу не позвонил после того вечера.
— Я думаю, так должно быть правильно. Ты пытаешься сейчас со мной разругаться? Я не понимаю. — Он сознательно говорил предельно спокойно, не придавая значения её словам и интонации.
— Она была в твоей жизни, пока мы были вместе? — не выдержала Кывылджим и задала прямой вопрос.
— Не неси чушь, ты прекрасно знаешь, что нет. Я прошу тебя, давай сохраним нормальные отношения как родители Кемаля.
— Не тебе меня учить этому, Омер. — Она усмехнулась.
В голове мелькнула мысль: это ты мне будешь говорить, ты, которому полгода было плевать на родительство в обиде.
Омер прикрыл глаза, понимая, что разговор идёт не туда:
— Я не хочу сегодня с тобой ругаться. Мы с тобой поговорили и приняли решение.
Кывылджим слушала, поражаясь тому, что говорил Омер и как он отмахивался от неё, как от назойливой мухи.
— Я прошу тебя, — продолжал он, — смирись уже: я спросил у тебя, всё кончено или нет. Тебе всё не хватало времени. Что ж, теперь всё время мира — твоё! Я перешёл в другое время.
Она хлопала глазами, не понимая, как правильно ответить. Но внутри поднималась буря. И тут она услышала в трубке, как в его дверь позвонили.
— Мне пора, я кладу трубку, — бросил он.
В его словах не было ни сожаления, ни сочувствия, ни отчаяния. Она осознала: он ушёл и теперь двигается только своей дорогой.
— Я презираю тебя! — с презрением произнесла Кывылджим, отключила телефон и бросила его на кровать.
Омер положил телефон на стол, открыл дверь... На пороге стояла Хиляль.
...
На вечере в доме Уналов уже многие собрались, каждый стоял у своего столика. Кывылджим с мамой прошли к столу, где был Тунджай. Он доброжелательно их поприветствовал, и завязалась лёгкая беседа.
Кывылджим обернулась — и вдруг увидела, как по дорожке идёт Омер за руку с новой женщиной. Внутри всё похолодело. Хотя в голове и было понимание, что что-то у него происходит, она всё равно не верила до конца. И уж тем более не представляла, что он придёт на семейный приём сразу с ней.
Он тоже сразу её увидел. Их взгляды встретились. Она смотрела на его лицо и прочитала только одно — это другой человек. Чужой.
Она отвернулась, опустила голову. Дыхание всё равно перехватило. Застыла, уставившись в одну точку. Мама с ужасом смотрела на неё, понимая состояние дочери. Даже не самый близкий Тунджай понял: рядом стоит человек, которому невероятно тяжело. Её руки лежали на столе, и он сверху положил свою. Ему хотелось поддержать её. Очевидно, она очень нуждалась в этом. Он тихо сказал:
— Я рядом.
Но Кывылджим ничего не слышала и не чувствовала.
Это было невероятно унизительно. Она боковым зрением видела, как он здоровается с братом, представляет её.
Два дня прошло! Всего два дня — билось у неё в голове.
Она пыталась собрать себя, но давалось это с трудом.
И тут начался скандал. Кывылджим не могла понять, кто кому предъявляет претензии. Все кричали. Дочь Салкым... Ниляй бросала ей претензии... та в ответ... Салкым ударила дочь по лицу... Куда-то все побежали... Кывылджим пыталась понять, смотрела на этих людей. Но удар от Омера был слишком сильным. Это был уже третий подряд от него.
Теперь сорвались куда-то мужчины, вокруг стоял гул.
И вдруг раздался глухой шлепок. Кывылджим обернулась и увидела: на земле лежала Салкым, которая выпала с балкона.
Кывылджим ужаснулась, схватилась за лицо.
И услышала голос Тунджая, обращённый к её маме:
— Госпожа Сонмез, что с вами? Госпожа Сонмез, что с вами?
Она оглянулась и увидела, как маму без сознания Тунджай, поддерживая, кладёт на плитку. Это мгновенно её вернуло. Она подбежала к маме, упала на колени и закричала:
— Мама, что с тобой? Мама, очнись! Мама, приди в себя!
Остальные бросились к телу Салкым. Вокруг неё расплывалась лужа крови. Все кричали, вызывали скорые.
— Мама, подай голос! — уже истерично взывала Кывылджим.
Омер присел рядом с братом около Салкым.
Услышав голос Кывылджим, его взгляд устремился на неё. На мгновение замешкался, но он не мог не подойти и не узнать, нужна ли ей помощь.
— Кывылджим, не нервничай, успокойся. Сейчас приедет скорая. Я вызвал. Они помогут твоей маме.
Она резко встала перед ним, почти вплотную, и посмотрела на него.
— Омер. Никогда, больше никогда не подходи ко мне. И не смей делать эти фальшивые попытки поддержать. Я очнулась. Я всё про тебя поняла. И единственное, в чём ты прав, — в том, что ты поставил точку.
Она говорила еле слышно и смотрела ему в глаза, почти не моргая.
— Ты отвратительный человек. И главное, что я поняла, — что ты меня никогда не любил. Ты, когда ударил по мне этой дверью... спасибо тебе за это. Ты меня отрезвил.
Ты умеешь делать людям больно и всегда находишь этому оправдание. По отношению ко мне ты был невероятно безжалостен. Ты делал мне больно, даже когда видел, что я и так едва стою на ногах.
Самое страшное не то, что ты ушёл. Самое страшное — как ты это сделал.
Ты очень жестокий человек, Омер. Намного более жестокий, чем я позволяла себе думать.
Я видела, что ты можешь быть слабым. Можешь ошибаться. Можешь быть несправедливым. Но я никогда не предполагала, что ты способен поступать настолько непорядочно. Тебе доставляет удовольствие унижать меня.
— Остановись, Кывылджим.
— Молчи! Я договорю. И это будут последние слова, которые я тебе скажу. Я любила тебя. И эта любовь меня ослепила. Я многого не замечала, многим твоим поступкам давала неправильную оценку.
Я столько лет считала тебя достойным человеком. А сегодня поняла: порядочный человек так не поступает. Просто не поступает.
Твоя злобная ревность — это неправда. А правда в том, что ты не умеешь любить. Ты только умеешь жалеть себя.
И тогда мои претензии, что ты не боролся за нашу любовь, действительно неправильные. Как можно бороться за то, чего нет?
Теперь точку ставлю я. Не хочу тебя больше никогда видеть, но это, к сожалению, невозможно. Я очень сожалею, что у моего сына такой отец. Но точно не хочу тебя никогда слышать. И я сказала, что презираю тебя. Но сегодня и это прошло. Ты для меня с этого дня — пустое место. Я когда-то призналась тебе, что твоё сердце внутри меня, но сегодня я его вырываю.
Она приложила руку к груди.
— Всё. Конец. Тебя больше нет. Ты для меня умер!