Сама ранит, но в обиду не даст.
Кывылджим вышла с работы и поняла: без мамы она не может. Душа болит. Надо ехать к Чимен. Забирать.
Она села в машину и город поплыл за окном.
Что же ты для меня значишь, мама? — простой вопрос возник в голове. А ответ оказался огромным, как сама жизнь. Как странно устроены эти отношения — самые важные, самые прочные, самые запутанные.
Почему я испытываю такую потребность в ней? Я взрослый человек, самостоятельный, привыкший держать удар. Но без неё — как без воздуха. Мне необходимо делиться с ней тем, что болит, что тревожит. И важно услышать её мнение — искреннее, пусть резкое, пусть не совпадающее с моим, но честное. Мама никогда не врала и не лукавила. Иногда это досаждало, но сейчас я понимаю: это бесценно. Слушая её, не сомневаешься ни в искренности, ни в намерениях.
У мамы есть удивительная способность — задеть так, что слово врезается глубоко и надолго. Её правда всегда острая, без обёртки. Она не думает, как это ляжет на душу, — просто говорит, как есть. В детстве мама повторяла пословицу: «Того, кто говорит правду, из девяти деревень выгоняют». Тогда я не понимала — за что? А теперь знаю: такая откровенность неудобная, колючая, она заставляет смотреть на вещи без прикрас. Мама говорила так не потому, что хотела обидеть — просто иначе не умела.
И я, кажется, в неё. Тоже лезу со своим острым языком, тоже говорю правду в глаза, не умею молчать, когда что-то не так. Иногда срываюсь, говорю лишнее, защищаюсь — и делаю ей больно. Потом стыдно. Но если честно — я всё равно считаю, что без этой прямоты всё превращается в фальшь, в бесконечное «всё хорошо», когда внутри всё горит. Этому она меня и научила — быть честной. А в десятой деревне обязательно найдётся тот, кто эту правду оценит. Или хотя бы тот, с кем можно быть собой.
Да, она сложный человек, у неё трудный характер. А у меня самой? У кого из нас простой? Та же горячность, та же нетерпимость, то же желание настоять на своём. И эта поговорка — про нас: груша падает под своё дерево.
Но когда её нет рядом, чего-то не хватает. Даже её ворчания, даже осуждения — потому что я знаю: в этом нет желания навредить. Это тяжело выносить, но она говорит так, потому что уверена: так будет лучше.
Я устала от непрошеных советов. А потом ловлю себя на мысли: а кто их не даёт? Вспоминаю себя. Сколько я сама советовала своим дочерям — и что, они слушали? Нет. Но я продолжаю, не могу сдержаться. Потому что это любовь, материнская любовь. Может, навязчивая, в чём-то неправильная, но любовь. И я вижу по своим дочерям: им важно, чтобы я оценила, чтобы похвалила. Мнение мамы — всегда значимо. Для меня — тоже.
А ещё есть одна важная вещь. Когда кто-то нападает на меня, она всегда на моей стороне. Всегда. Она сама может на меня напасть, но никому другому не позволит. И всегда защитит. В такие моменты чувствуешь себя ребёнком — потому что у тебя есть мать, которая заслонит. Это такой надёжный тыл. В этом сила и противоречие моей матери: сама ранит, но другим в обиду не даст.
Эти мысли согревали душу Кывылджим. Этот неожиданно всплывший анализ их отношений будто разложил всё по полкам. Она поняла: они связаны самыми крепкими узами. И сейчас она едет за ней, потому что чувствует эту связь. Когда маме плохо — ей плохо. А когда плохо ей, она знает: мама не находит себе места. И это не зависит от расстояния, от ссор, от обид. Это просто есть.
Вот моего терпения не хватает, и я обижаюсь на неё. А потом понимаю: не было у неё цели задеть или унизить. Просто в тот момент ей кажется, что она права. Нет умысла сделать больно — только желание достучаться любой ценой. А я сама? Тоже жёсткая, бескомпромиссная. И тоже часто не имею сил на выдержку. Но если кто-то и должен уступать, то, конечно, я. Я младше. Я дочь.
Кывылджим улыбнулась своим мыслям, будто соглашаясь с кем-то невидимым.
Уважение к старшим — это правильная традиция. Нет у нас права хамить своим родителям. И не потому, что они всегда правы, а потому, что они дали нам жизнь, растили нас, отдавали себя.
Машина остановилась у дома Чимен.
Кывылджим поняла: она рада, что сейчас увидит и свою мать, и свою дочь. Они помирятся. Это так важно. Важно, что они есть друг у друга.
Сонмез сидела на диване и болтала с Чимен, обсуждая визит бесцеремонных родственников. Её возмущало их поведение и то, как они обошлись с Кывылджим.
Раздался звонок в дверь.
— Это, наверное, Эмир, — решила Чимен и быстрыми шагами пошла открывать.
Кывылджим вошла в комнату и остановилась, глядя на них с теплотой.
Сонмез удивлённо подняла голову:
— Кывылджим, что ты здесь делаешь?
Кывылджим шагнула вперёд, посмотрела на Чимен, улыбнулась.
— Приехала повидаться с дочкой. А ещё — увезти маму домой.
Сонмез поджала губы, но тут же пригласила Кывылджим сесть рядом. Она фыркнула, однако в глазах мелькнула радость от её приезда.
— От этой наглой девки можно ожидать чего угодно. Своё истинное лицо она показала ещё на празднике Кемаля.
Сонмез всё ещё была возмущена поведением Бадэ и, конечно, хотела обсудить это с Кывылджим, поддержать её.
Чимен сразу попыталась успокоить маму:
— Всё так, не принимай близко к сердцу.
Кывылджим вздохнула.
— А что изменится, Чимен? Разве я могу что-то изменить? Было и было. Я уже столько всего пережила, что это кажется уже ерундой. Да, я расстроена, моя душа болит. Лучше бы этого не было. Но больше всего я расстроилась из-за того, что подвела тебя, дочка.
Чимен решительно покачала головой.
— Даже не думай так! У каждого своя правда. Не хочу портить тебе настроение из-за этих людей.
Сонмез, желая ободрить, изрекла с видом знатока:
— Собака лает — караван идёт.
Кывылджим перевела взгляд на нее, мягко улыбаясь.
— Поэтому, мамуль, ты мне нужна. Чтобы мы жили в мире, тебе нужно вернуться домой.
Сонмез немного погримасничала, переглянулась с Чимен.
— А я смотрю, настроение у вас отличное, Сонмез-султан!
Сонмез довольно приосанилась.
— Внучка замечательно ухаживала за мной. Врать не буду, мне здесь очень понравилось.
— Хорошо! — Кывылджим кивнула. — Но тут живут молодожёны, и их нужно оставить наедине. Позже ты сможешь оставаться тут, когда захочешь.
Чимен обняла бабушку за плечи.
— Если ты захочешь остаться, я только рада.
Сонмез расплылась в улыбке.
— Спасибо, внучка.
Кывылджим посмотрела на Чимен.
— Чимен, вы немного побудьте вдвоём, а когда захочешь, позовёшь бабушку в гости, и она придет.
— Само собой.
Сонмез снова обратилась к Чимен с наставлениями:
— Спасибо, Чимен. Внучка, только не пререкайся со свекровью, ладно? Твой покой зависит от её отношения. Если ты хочешь жить в мире, то не перечь ей.
Чимен улыбнулась, стараясь выглядеть уверенной.
— Я найду к ней подход.
Кывылджим насторожилась, переводя взгляд с одной на другую:
— Она снова начала играть в свои игры?
Сонмез сразу успокоила:
— Нет, дорогая.
Чимен поспешила подхватить её слова:
— Это чепуха, мамочка, у нас всё супер.
Кывылджим облегчённо выдохнула и обвела обеих тёплым взглядом.
— Пусть так и дальше будет. Мамуль, давай, встаём, скоро поедем. Как я вас люблю.
В этот момент всем троим захотелось обняться. Кывылджим и Чимен подсели ближе к Сонмез, положили головы ей на плечи, а она одобрительно похлопала Кывылджим по ноге.